Трудно быть божком

Дмитрий Вартанов

Трудно быть божком

Эпизод первый и второй

Приди, Словие

«В оный день, когда над миром новым

Бог склонил лицо Своё, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орёл не взмахивал крылами,

Звёзды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине»…

Николай Гумилёв

«Где Слово – там Свет, что ведёт в Бесконечность.

Я знаю, где Слово – там Бог есть, есть Вечность»…

Дмитрий Вартанов

«Дар слова отличает человека от всего живого мира».

«Мат – это антимолитва, обращённая к бесовским силам».

Иерей Александр Ермолин, казанский священник

Глава первая

– Ты, утконос! – писклявый голосок Артёмушки, девятилетнего пацанчика, живущего на втором этаже убитой, старенькой двухэтажки, ни свет ни заря привычно разбудил тридцатилетнего холостяка Демьяна, по батюшке Павловича, двушка которого как раз и находилась под квартирой матери-одиночки Альбины. Альбинка, с утра до вечера пыхтящая в налоговой, была под стать гутаперчивому сынишке – столь же криклива, взбалмошна и матершинна. А впрочем, конечно, было всё наоборот. Матершинность и гутаперчивость, как и другие инстинкты и повадки, передаются от взрослых непутёвых особей их детёнышам. Таков закон природы. Так что словарный багаж рыжего третьеклассника был плодом воспитания лейтенанта налоговой службы, ну и издержками уличного бытия.

– Утро начинается, начинается, – слова песенки из старого доброго мультфильма нараспев обречённо произнёс Демьян и, не нащупав ступнями тапочки, прошёл босым к окну, раздёрнул тёмно-зелёные шторы и закрыл наглухо пластиковое окно.

– Все люди, как люди, по утрам раскрывают окна настежь для проветривания. А я вынужден даже летом в свой выходной баррикады из пластика сооружать. Детишки, будь они не ладны, своими визгами и воплями с первыми лучами солнца и до кромешной тьмы летом не дают ни покоя ни отдыха. Скорее б каникулы закончились… – с этими пространными и тоскливыми мыслями Демьян, обретя-таки тапочки, направился в туалет на утреннюю помывку.

Справедливости ради, отметим, что к детскому гомону и другому уличному шуму наш холостяк относился всё же с некоторым терпением и где-то даже пониманием. А вот к матерщине, да ещё детской, от девятилетних детишек, да что там девятилетних… Смачный, отборный мат под окнами звучал из уст шестилетних малышат, в шортиках, с ангельскими глазками и пушистыми волосиками. Звучал громко, звонко и жизнеутверждающе… Ну, не терпел наш Палыч этого матерного сленга, на дух не переваривал.

Спросите, неужели сам не ругался? И вспомните крылатое от Гоголя: «Какой же русский не любит быстрой езды?». Нет, мы не про езду, точнее не только про езду. Но про то, что Николай Васильевич далее написал: «Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «чёрт побери всё!». Мы про чертыханье. Так разве ж чертыханье – это не бранное слово? Не матерщина? Ещё какая брань! Самая поганая и грязная. Выходит, что классика можно перефразировать, добавив к езде и матерщину?

Опять-таки тогда, исходя из всего этого, Демьяна следует считать не настоящим русским, раз он не любил чертыханье? Но по маме и папе он выходил самым что ни на есть русским, с самой русской фамилией – Сидоров. И вот ведь оказия – наш холостяк не только не матюкался, но он вдобавок не любил и быструю езду. Он вообще сызмальства рос робким и застенчивым. И вырос тихоней и, если честно, конкретным трусишкой. А потому никогда ни с кем не ругался и избегал всяких ссор и конфликтов. Он от них всячески уходил, сбегал, на худой конец, прятал голову в плечи, как страус в песок, и молчал. Любое матерное слово для трусишки было сродни крепкой оплеухе. И чем смачнее было русское словцо, тем смачнее была оплеуха. А уж ядрёное выражение было-било хуком в челюсть и апперкотом под дых. Не было в том вины этого человечка, ведь он родился и вырос в семье очкастых библиотекарей. Да, и даже папа был «книжным червём». Ни в садике, ни в школе «демьянка» (это прозвище прилепилось к нему со старшей детсадовской группы) никогда ни с кем не дрался. Однако его побивали только в первых двух классах. Потом колотить перестали – не было сопротивления, не было и смысла бития. Отсутствию бития способствовало бытие. В этом бытие маленький ученик Сидоров оказался отнюдь не беспомощным. В том смысле, что рождённый «ботаником», начитанный сын библиотекарей, был готов нести помощь в учёбе всем нуждающимся… за малюсенькую плату – «только не бейте». А готовых принимать такую «таксу» в классе оказалось предостаточно. Так «ботаническая» беспомощность превратилась в «ботаническую» силу. На этой силе он и окончил школу, а затем и университет. Угадайте с трёх раз, по какой специальности?..

Место работы, третья городская библиотека, находилось в пятистах метрах от места проживания. Тихая библиотека, тихая квартирка (ежели окна наглухо закрыты), тихий Демьян. Всё в жизни этого тихони было тихо, тихо… Даже телевизор работал всегда на самом тихом режиме. Да что там телевизор, рыжий пятилетний кот Дрёма никогда не мяукал, вообще никогда. Эта абсолютная внутренняя тишина столь же абсолютно устраивала тридцатилетнего холостяка-тихоню. Она окружала его словно упругим прозрачным коконом, сквозь который практически не проникали суета, шум и гам внешнего мира. Но этот кокон защищал его только в библиотеке и закупоренной квартирке. А вот матерщина, эта зловредная, зловонная гадина, словно склизкий аспид, проникала сквозь малейшие щели в пространстве и бытие тщедушного, тихого человечка.

Маленькая деталька.

Демьян Павлович был некогда женат. Не спрашивайте, как случилось такое недоразумение. Но это «недоразумение» длилось недолго, всего два месяца. Больше этого срока жена Изабеллушка не выдержала, подала на развод и ушла, правда, недалеко – в соседнюю трёхкомнатную квартиру, к весельчаку и балагуру, прапорщику Задову. Только не подумайте, что к Нагееву. Хотя Макар Задов по всем параметрам смахивал на Задова-Нагеева. Так они и жили вместе, через стенку. Каждое утро, сталкиваясь на лестничной площадке, весёлый, бравый прапор по-свойски смачно хлопал по плечу Демьяна и зычно восклицал что-нибудь, типа:

– Что, демьянка, локти кусаешь?! Такую бабу потерял! Знаешь, какие она щи варганит?! А какие голубцы с пирогами стряпает, ядрёна вошь! А массаж, массаж она тебе делала? – и, глядя на тщедушную фигурку библиотекаря, заливисто гоготал и заключал: – Хотя какой на хрен массаж?! Ты ж доходяга, мышь полевая. На тебя дунь, ты шкурку свою сбросишь, папаху ё-мою набекрень, вот такая хрень…

И так было каждое буднее утро, кроме выходных. По выходным демьянка из квартиры не выходил, сидел в тишине, аки мышь со своим котом Дрёмой.

Вот такое житие-бытие маленького человечка в очках с круглой оправой.

 ***

Однако вернёмся в это воскресное летнее солнечное утро в холостяцкую квартиру, где худенький мужчинка, завершив утренний моцион, хотел приступить к приготовлению своего сакрального завтрака. Но случился казус, перечеркнувший всю сакральность момента – в холодильнике не оказалось ни одного яйца, ни куриного, ни перепелиного, ни голубиного! Это была БЕДА… нет, КАТАСТРОФА!!! Два яичка, конечно, куриных, всмятку или просто яишенька – ритуал, без которого наш библиотекарь не начинал своё утро. Ну, как автомобиль, как самолёт без заправки не заведутся, так Демьян без пары яиц не… В общем случился апокалипсис.

– Как же так? Я ж вчера после библиотеки в магазине на субботу и воскресенье вроде всё купил. А яйца… Вот я… – он с досады чуть не ругнулся страшным словом «дурень», но вовремя сдержался. – Это что ж получается? Придётся выйти из дома… в воскресенье… Во дворе пацаны… Колян с Митяем в нарды хлещутся… Баба Нюра палас выбивает… Дед Прохор с зятем машину ремонтируют… И все матерятся… А если ещё и прапорщик Задов попадётся…

Эту паническую атаку поддержал и Дрёма, неожиданно чихнув. Несчастный хозяин кота вышел из кухни и осторожно подошёл к окну, нерешительно глянул на улицу. Улица выходного дня была полна «неожиданностей», в виде баловавшихся пацанят, Коляна с Митяем, ожесточённо гоняющих шеш-беш. Дед Прохор был у своей убитой «Лады» не только с зятем Толиком, но и с крикливой дочкой Клавкой. И в довесок ко всему(!) на лавке сидели прапорщик Задов с бывшей женой Изабеллушкой. Так сказать полный матершинный комплект.

Но без двух утренних куриных яиц всмятку дальнейшая жизнь для бедного Демьяна была невозможна. Как солнце восходило утром и заходило вечером, как зима сменяла осень, как… так жизнь демьянки начиналась и продолжалась с пары яиц. И если «плохому танцору яйца мешают», то для нашего героя всё было наоборот – в яйцах скрывалась его сила и жизнь, как для Кащея Бессмертного, смертушка была спрятана в яйце. В общем вы поняли всю сакральность момента.

Прежде чем одеться и выйти на улицу, «брат» Кащея решил «сходить» в разведку; приоткрыть окошко и прозондировать почву с помощью «эхолотов» – полукруглых приспособлений с дырочками, ну, на которые дужки очков с круглой оправой водружаются.

И вот очки нацеплены, правый «эхолот» приближен к оконной щели…

– Сам ты утконос!

Будто и не отходил библиотекарь от окна, будто восьмилетний Петька только и ждал очкарика, чтобы продолжить именно с того же места глубокомысленный диалог с Артёмкой.

– Ты, лошара, ты сам обещал вчера, что дашь ролики сегодня! Даже божился. Скажи, Сань, – Артёмушка, вытаращив свои ясные карие очи, наседал на друга Петьку.

Саня включил «нейтралку» и промолчал. Петька же дал короткую «ответку»:

– Не, мамой клянусь, я те ничё не обещал…

И уже мужские голоса продолжили картину:

– З(нцз), Колян! Марс тебе, братуха! Второй, н(нцз) за утро.

– Вот, б(нцз), непруха! Пошли, н(нцз) до гаража, Санёк, накатим.

– Ну, х(нцз), пойдём ё(нцз) по граммульке. Только тебе всё равно п(нцз), сегодня мой камень…

Убитая «Лада» своим помятым капотом отразила человечий диалог:

– Толик, у тебя руки из ж(нцз) растут! – дед Прохор швырнул грязной тряпкой в зятя и громко захлопнул багажник сдохшей машинёшки.

– Твою ё(нцз) колымагу давно пора на металлолом сдать. З(нцз) этот вечный ремонт.

– Сам ты ё(нцз) кальмар, зятёк! Моя ласточка ещё полетает, – дед Прохор повернулся к дочке-пышке, остервенело протиравшей лобовое стекло, и в сердцах бросил: – Не корми сегодня, б(нцз), своего м(нцз), не заслужил…

– Пап, я, б(нцз), сама знаю, что мне делать. А Толик прав, твоему ржавому г(нцз) давно место на свалке. О(нцз) эта железяка всем уже. Лучше пешком, чем ж(нцз) каждый день рвать…

Картину животного матерного ужаса и безнадёги завершил прапорщик Задов, смачно и бесстыдно взявший обе груди-папайи обожаемой Изабеллушки в свои огромные натруженные ручищи:

– Ну что, моя неосёдланная жеребица, пойдём нашу бурну ночку продолжим! Я тебя сейчас так выпорю и усмирю! Йохо-хо!..

– Макарушка, ты что ж так громко ржёшь? Все ж слышат. И какая ж я жеребица? Я скорее кобылица. А лучше лебёдушкой своей называй меня, белокрылой и славной.

Задов гоготнул, ржанул, подхватил свою ненаглядную кобылицу-лебёдушку на руки и понёс в «продолжение ночи» со словами:

– Пойдём же, моя лебёдушка. Я сейчас пух лебединый с твоих бёдер кобылиных буду сбивать. А все пусть завидуют! И пусть слюнки глотает твой бывший муженёк, доходяга-библиотекарь…

После этих слов доходяга-библиотекарь облегчённо выдохнул и, обращаясь к коту, шёпотом вымолвил:

– Вот и хорошо, Дрёмушка, вот и замечательно. Значит, у меня будет час-полтора, успею за яйцами, – он посмотрел на стену, за которой была Задовская квартира и чуть громче добавил: – И порну… – Он осёкся на бранном слове. – Все эти стоны, крики слышать не буду. Прости, тебе слушать придётся, для тебя у меня беруш нет.

В шорты, майку и сланцы облачиться – дело пары минут. Завершающая деталь – беспроводные наушники в уши. И вот волшебная музыка Моцарта прикрыла Демьяна от реальных звуков внешнего мира. Увертюра к опере «Мнимая простушка» упростила задачу похода за «золотыми яйцами» Чингизхана-Демьяна. Но вот незадача, едва наш бедолага вышел из подъезда, как музыка оборвалась. Контрольный выстрел для неудачника – сдохли наушники. А ведь думал подзарядить…

Не будем повторять поток уличной брани, но как вы поняли, ушат грязной пошлятины окатил демьянку с головы до ног. Он привычно втянул голову в плечи и мелкими шажками, приседая, засеменил в ближайший супермаркет «Лилипут». И вот яйца куплены, к ним творог с молоком, кошачий корм для Дрёмки. Можно двигаться домой. Но случилась оказия, небо неожиданно не по-летнему вмиг затянулось чёрными тучами, и хлынул дождина, да какой!

Глава вторая

– Вот б(нцз), непруха! – здоровенный мужик в спортивной майке повернулся к такому же бугаю и гоготнул: – е(нцз) копать, я ж тебе говорил, Митяй, надо было после обеда затариваться.

– Х(нцз) ты говорил. Н(нцз) было вчера все пельмени и сосиски е(нцз), – парировал такой же здоровяк Митяй.

– Мне белок нужен и протеины. А ты е(нцз) весь кефир и яйца.

– Так и мне, Фил, протеинчики необходимы, так что не п(нцз)…

Демьян вынужденно слушал этот диалог, так как был попросту заблокирован от выхода этими двумя амбалами и другими покупателями, которые не спешили выходить под сплошной ливень с грозой. Казалось, ситуация была патовой и неразрешимой. Библиотекарь предпочёл бы принять на себя всю непогоду, а не этот поток словесной брани. Но блокада дверей была непрошибаемой.

Неожиданно на его плечо легла маленькая детская ручонка. Дёма повернулся, ребёнка не увидел. В спину упирался человечек, ещё мельче и тщедушнее, чем сам библиотекарь. Седенький мужичок, в стареньком, засаленном ядовито-жёлтом костюмчике-тройке, с зелёной бабочкой, в крупных очках в роговой оправе, с тоненькой белой тростью в левой руке и жёлтым чемоданчиком в правой. Ему для пущего колорита, пожалуй, не хватало только шляпы или цилиндра.

– Позвольте, милейший, пробраться к этим двум малышам-несмышлёнышам, – негромким, сухоньким голосом произнёс сей персонаж, обращаясь к Сидорову, тот позволил.

– Судари, я приношу свои соболе… простите, извинения, что так бесцеремонно вторгаюсь в ваш шедевральный диалог и отвлекаю вас от глубинного потока вашего сознания, – человечек поклонился и, сделав изящный реверанс рукой с тростью, коротко закончил: – Но не могли бы вы заткнуться.

В дверях магазина повисла тишина, шум дождя стал более слышным, но гром и молнии прекратились. Пара десятков граждан, пережидавших непогоду, поймала и подхватила эту тишину. Человечек, назовём его «жёлтым человечком» из-за цвета его костюма, штиблет и саквояжа, так и застыл в своём реверансе. У ошарашенного такой неожиданной сценой Демьяна Павловича аж отвалилась челюсть. Он перевёл взгляд на «малышей-несмышлёнышей» и похоронил взглядом жёлтенького человечка.

Оба двухметровых верзилы переглянулись. Тот, что по имени Фил, громко икнул и, обращаясь к другу, недоуменно спросил:

– Митяй, этот жёлтый опарыш к нам обратился?..

Митяй не ответил, но присел на корточки, так сравнявшись ростом с человечком с тросточкой, и медленно, тихо, чеканя слова, произнёс:

– Слышь, утырок, это ты сейчас кому про «заткнуться»?

Весь предбанник магазина замер в ожидании ответа. Весь мир замер… даже дождь с грозой резко прекратились. Наступившая тишина, и та замерла в недоумении.

Жёлтый человечек вышел из реверанса и скрипученько, тихонечко так, обращаясь к другому гиганту, попросил:

– Сударь, не изволите ли и вы присесть и приблизить ко мне свою харю…зматичную личинку, – при этом человечек быстро, едва уловимо коснулся своей белой тросточкой обуви обоих громил.

И, о, чудо, амбал Фил послушно присел и стал очень похож на Филю из детской телепередачи «Спокойной ночи, малыши». Митяй же уподобился милому Хрюше. «Желток» с зелёной бабочкой своими детскими ручонками ласково приобнял две здоровенные башки, наклонившиеся к нему, и что-то шепнул им…

– Гав-гав-гав, – ответил Фил-Филя.

– Хрю-хрю-хрю, – добавил Митяй-Хрюша.

Оба бугая, неожиданно встав на четвереньки, башками толкнули входные двери и выползли наружу. Так и поперли по асфальту с лужами в сторону большого чёрного джипа, припаркованного напротив супермаркета. Человечек с тросточкой вышел и двинулся за «четвероногими», небрежно помахивая ею и насвистывая какую-то незатейливую мелодию.

Демьян, как завороженный, последовал за этой необычной троицей. И вот «Гав-гав» и «Хрю-хрю» доползли до своего чёрного танка и остановились, буквально уткнувшись своими бритыми темечками в колёса джипака. Смельчак с зелёной бабочкой подошёл к ним и невозмутимо присел на спину Фила, на неё же положил свой чемоданчик, продолжая вертеть в пальцах тросточку. Дёма нерешительно приблизился и с нескрываемым недоумением и любопытством уставился на эту шедевральную, немыслимую картинку: два культуриста в позе собачек-хрюшек и мультяшный жёлтый человечек, на горбу у одного из них…

– Ну-с, что скажете, сударь в очках? – тихий скрипучий голос был обращён к онемевшему Палычу. – Навсегда отправим этих персонажей в «Спокойной ночи, малыши»? Али отпустим восвояси?

– К-к-как, как вы это сделали? – только и смог выдавить «сударь в очках».

– Вы не ответили на мой вопрос: что делать будем с этими негодниками? – человечек поправил маленьким мизинчиком свои огромные очки в роговой оправе и пристально посмотрел в глаза Дёме. – Их по большому счёту следовало бы выпороть, как сидоровых коз, да на людях неудобно как-то. Ещё обвинят в жестоком обращении с животными и статью пришьют. – Жёлтенький встал со спины бугая и, обращаясь к «зверушкам», весело скрипнул: – Что молчите, паршивцы? Делать что с вами? Ась, не слышу…

– Гав-гав, хрю-хрю…

– Ну вот, ведь вежливо попросил вас заткнуться. А вы?.. Как дети малые, неразумные. Н-да, «великий, могучий, правдивый и свободный русский язык». Знал бы Иван Сергеевич Тургенев на какую «свободу и могущество» обрекают его некоторые представители нашего роду племени, в гробу б перевернулся. Ну-с, так что делать будем с этим «племенем», батенька? – человечек приблизился вплотную к так и не вышедшему из ступора Демьяну и, спрятав за спину трость, телепортировал свои огромнющие роговые очки к кругленьким очочкам «ступора».

«Очковый» контакт продлился недолго. Упомянувший классика неожиданно резко, словно волчок, крутнулся вокруг своей оси и, отшагнув, сделал символичный укол белой тростью в сторону библиотекаря:

– А хочешь, с первого раза угадаю, что ты хочешь? – он лукаво подмигнул и шёпотом добавил: – Признайся, ты хотел бы, чтобы эти двое так и остались Филей и Хрюшей. Я прав, демьянка? Так? Али не так?

Дёма аж поперхнулся и промямлил:

– Откуда вам известно про «демьянку»? Меня давно так не называли… в детстве только…

– Да у тебя на лбу написано, что ты – демьянка, маленькая синенькая демьянка… даже не баклажан, а именно демь-ян-ка, – странный человечек окончательно перешёл на «ты» и, опять подмигнув, по-свойски хлопнул «не баклажан» по плечу.

Наш библиотекарь постепенно пришёл в себя и даже попробовал возразить:

– Я – Демьян Павлович, работаю в библиотеке…

Жёлтый неожиданно по-доброму усмехнулся и вновь присел на спину застывшего в позе собаки Фила.

– Знаю я вас, Демьян Павлович. Давно за вами наблюдаю. Потому и пришёл по вашу душу. Да вы присаживайтесь, однако. В ногах правды нет, – человечек указал тросточкой на спину Митяя и с лёгким смешком добавил: – Правда, в попе этой самой правды ещё меньше. – Он нарочито показно приложил пальцы к губам и виновато одёрнулся: – Ой, что это? И я ругаюсь?! Вот же напасть. С кем поведёшься, от того и наберёшься. Да вы присаживайтесь.

– Куда? – Демьян нерешительно покосился на мощную «лавку».

– Так на ней и располагайтесь, тёплая, сухая. Скамейки-то мокрые после ливня, – человечек вдруг резко встал, взял чемодан. – Ладно, так и быть, отпустим этих бычков, а то люди-человеки стали вокруг собираться. Чего доброго, позвонят куда, объясняйся потом, чего это эти два борова хрюкают и гавкают…

А толпа и вправду стала собираться, образовав полукольцо возле джипа с четырьмя харизматичными персонажами. Жёлтенький персонаж неожиданно протянул Демьяну свою белую тросточку и, приблизившись, прошептал:

– Возьми, милок, теперь она твоя, – видя ступор «милка», он буквально силой вложил в его руку тростинку, она оказалась невесомой, но на удивление очень холодной, если не сказать, ледяной.

Не дав опомниться демьянке, «заклинатель» амбалов произнёс:

– Вай, вай, вай! Уйди, лай!

Палыч ошалело посмотрел на трость, застывших четвероногих амбалов, толпу и только и смог выдавить:

– Не понимаю…

– Вот так с вами всегда, как что, так сразу: «Моя твоя не понимай». Просто скажи: «Вай, вай, вай! Уйди, лай!». Ну же! – жёлтый неожиданно хлопнул чемоданом под зад библиотекаря, тот столь же неожиданно для себя брякнул:

– Вай, вай, вай! Уйди, лай!

– А теперь дотронься до каждого из них. Ну же!

Демьян, словно зомби, выполнил приказ жёлтого. И случилось очевидное невероятное… Оба бугая вышли из ступора, поднялись и, склонив свои огромные бритые бошки, стали речитативом повторять:

– Спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам… – не поднимая голов, они сели в свой чёрный танк, тот фыркнул и тихо тронулся с места.

Толпа, переговариваясь, стала рассасываться. Человечек направился к ближайшей парковой скамейке. Отойдя метров десять, он оглянулся на застывшего Демьяна и задорно бросил:

– Вай, вай, вай! За мной давай!

И библиотекарь пошёл за человечком с жёлтым чемоданчиком, словно крысы иль дети за гамельнским крысоловом Нильсом из старой, довольно печальной немецкой сказки.

– Ну-с, милейший Демьян Павлович, вот мы и познакомились, – жёлтый панибратски приобнял демьянку, едва они присели на лавку и, подмигнув, заговорщицки добавил:

– Да, можешь так меня и называть: Нильс.

– Почему… откуда вы узнали?..

– Узнал про то, что ты подумал обо мне как о крысолове из сказки? Так, у тебя на лбу всё написано, – таинственный незнакомец скрипуче рассмеялся и, сняв свои роговые окуляры, в упор посмотрел в глаза Демьяна.

И увидел Демьян, что глаза у человечка разные, один жёлтый, другой зелёный. Это ещё больше привело его в замешательство, из которого он впрочем и не выходил с первой секунды их встречи. Человечек же продолжил:

– Ну, Нильс, так Нильс. И то неплохо. А то некоторые начинают выдумывать в голове своей: Алладин, Хоттабыч, Бальтазавр, Персиваль. А один недотёпа давеча вообще учудил. В башку свою впендюрил, что я – Акакий. Пришлось быть для него этим самым Акакием. Хорошо хоть не Нисерхру, что можно расшифровать как Никита Сергеевич Хрущёв…

–А был такой? – зачем-то брякнул Демьян.

– Какой, такой? – недоуменно осёкся Нильс.

– Нисерхру?..

– Был, я ему такую кузькину мать показал, что он навсегда забыл про кукурузу и попкорн. Так, прекращай меня отвлекать. Того и гляди, опять дождь ливанёт. Да и некогда мне с тобой тут рассиживаться. Лимит у меня на подобные аудиенции, контора, знаешь ли, строга у нас там. – Жёлтый таинственно указал пальцем в небо и поправил оправу, подмигнув жёлтым глазом, задорно продолжил:

– Повезло мне с тобой. Давно за тобой наблюдаю. И сегодня в магазине окончательно понял, что ты наш фрукт.

– В смысле «наш»… «ваш»… «фрукт»?..

– По взгляду твоему, Демьян Павлович, всё окончательно стало понятно: ты был готов испепелить этих двоих матерщинников, вырвать их поганые языки, отправить туда, куда Макар телят не гонял. Но из-за своей тщедушности и малодушия ничё-то ты им сделать не мог. Ведь не волшебник же, в самом деле, чтоб на таких «минотавров» с голыми руками бросаться.

Нильс покосился на белую тросточку, которую неловко держал у себя на коленях «наш фрукт» и, подмигнув теперь уже зелёным глазом, неожиданно спросил:

– А скажи-ка мне, милейший. Ежели представить на минутку, что ты вдруг стал волшебником. Ну, или у тебя появилась волшебная палочка, такая же, как у Незнайки в Солнечном городе… – человечек пытливо взглянул на ничего пока непонимающего библиотекаря и дотронулся до белой тросточки в руках «Незнайки» из провинциального городка.

– У меня пальцы замёрзли, холодная она… ледянущая, словно сосулька, – признался Демьян.

Нильс усмехнулся и пояснил:

– Так она ж из снега сготовлена и спрессована на молекулярном уровне… ну по той же технологии, что и посох Деда Мороза, – видя недоумение библиотекаря, «заклинатель» амбалов махнул ручонкой: – Так, Демьянище, давай, без сказок и прочих заумностей. Представь, что это длинная, тонкая льдинка. В детстве не сосал такие что ли? Ещё скажи, что снег не ел…