Рвань

– Я хочу предложить тебе контракт.

Я уставился на него.

– Сканирование памяти, извлечение навыков, клонирование опыта – это дешево и массово, – продолжил он, поправляя манжет. – Но нам нужны не клоны. Нам нужны… изобретатели. Те, кто видит систему и думает, как её обойти. Кто может из брака сделать нечто с душой. Пусть и иллюзорной.

Он повернулся, взглянув на неё. Она стояла в дверном проёме, улыбаясь своей совершенной, запрограммированной улыбкой.

– Её мы, разумеется, оформим как твою супругу. Контракт «пожизненного сопровождения». Юридический отдел оформит всё чисто. Кто нас проверит? – в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего человеческую иронию. – И да. +15% к базовому окладу инженера-нейропатолога третьей категории. Это тебе не утиль прессовать.

Воздух в комнате стал густым. Отказ означал не просто увольнение. Это означало стирание. Тихий уход в никуда, с клеймом вора. Его предложение было медной трубой, ведущей из ада… в другой ад, но с кондиционером и страховкой.

– Могу отказаться? – спросил я, уже зная ответ.

– Физически – да, – он сделал шаг к двери. – Но захочешь ли? Ты же сам сказал. Ты готов был грызть глотки, чтобы вырваться. Вот твой шанс. Без крови. С кофе.

Он вышел, оставив дверь открытой. В проёме виднелась мокрая от вечернего смога улица. Я смотрел на неё. На «Нектар-Элизиум». На свою работу. На своё единственное творение.

Она подошла, взяла мою пустую чашку. Её пальцы были тёплыми и невероятно реальными.

– Он симпатичный, твой друг, – сказала она задумчиво. – И кофе хороший. Мы пригласим его ещё?

Я посмотрел в её голубые, бездонные глаза, в которые вшил обрывки чужих снов. В них не было страха, вопроса, надежды. Только ожидание следующей команды. Следующей иллюзии.

– Да, – хрипло сказал я, глядя в открытую дверь, за которой ждал новый, стерильный клетчатый мир. – Мы его обязательно ещё пригласим. Собирай вещи. Уезжаем.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли понимания того, что только что произошло. А может, и была. Но это уже была тайна, принадлежащая не мне, а корпорации, которая только что купила нас обоих.

Выродок

Он продрог. Куртка была не по сезону, тонкая джинсовая ветровка. Каспар взял её потому что нащупал в кармане забытую пачку сигарет. Ну и потому что опаздывал. Его бабуля скончалась.

Не просто бабуля. Вера Павловна. В семьдесят пять она гоняла на «Запорожце», играла с ним в «дурака» на щелбаны и называла «Каспариком, моим единственным разведчиком». Последние три года он её не навещал. Собирался. Откладывал. Теперь вот приехал.

Парень был частью большой семьи, так что порыдать здесь было кому. Он слушал заунывные песнопения, вперемешку с рыданиями, и лелеял мысль о том, что всё это скоро закончится. Похороны, завещание, жизнь. Особенно жизнь. Ему было двадцать четыре, и он чувствовал себя выжженным полем.

Священник слегка покачивался, что-то невнятно зачитывая. Каспар подошёл чуть ближе, прищурился. – «Это и не Библия вовсе. Просто толстая книга в чёрной кожаной обложке – том стихов Ахматовой.» Бабка обожала Ахматову. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – «Вот ведь. Даже тут умудрилась всех обмануть, подсунув поэзию вместо псалтыря.»

Он расстегнул куртку, вынул пачку. Сигарета была одна, мятная, сломанная. Подкурил. Дым вклинился в ледяной воздух и повис неподвижно. Кто-то косо посмотрел в его сторону. Парень отвернулся, поймав взгляд на гробу.

«Стоит просто забить», – думал он. – «Мёртвым нет дела до живых. То, что делало её клёвой старушкой, исчезло вместе с последним вздохом. Осталась оболочка. Изношенная форма, которой и так повезло дожить до своих лет. А что осталось мне?» В кармане – тридцать семь рублей, ключ от съёмной конуры и эта сломанная сигарета.

Он запрокинул голову, вглядываясь в тяжёлый, низкий смог. Позади продолжали играть в людей. Он слышал, как кто-то обсуждал, кто заберёт сервиз.

Никто не ждал, пока гроб скроется под толщей земли. Все разбрелись по машинам. Каспар стоял в стороне, разминая замёрзшие пальцы. К нему подошёл мужчина в немодном, но добротном пальто.

– Каспар? Я твой дядя Женя. Поехали с нами, – голос был усталым, но без упрёка.

Парень видел его один раз на фото. Бабка показывала: «Вот твой дядя, учёный, в Новосибирске живёт». Казалось, другой вселенной. Важна была лишь его добродетель, и от неё Каспар решил не отказываться. В машине тепло пахло кожей и яблоком. Он устроился на заднем сиденье, рядом с подростком-дочерью дяди. Пристегнулся. Девушка оценивающе скользнула по нему взглядом.

– Планирую ещё пожить, – сухо пояснил он, откидываясь на сиденье.

Машина тронулась последней. Дядя Женя вёл аккуратно, неспешно. На парковке у поминального зала не оказалось места, пришлось вставать в конце улицы.

«Вероятно, это судьба», – подумал Каспар, глядя, как дядя терпеливо ищет место. – «Мужик слишком добрый. Поэтому терпит. Был бы чуть злее, смог бы и место урвать, да и жену получше найти». Он посмотрел на тучную, усталую жену дяди, перекачивающуюся перед ним, и какое-то странное, щемящее сочувствие теплилось в его продрогшей груди.

Внутри было шумно и душно. Мест на вешалке не оказалось. Каспар, пробираясь, случайно скинул пару дорогих пуховиков. Спокойно повесил свою ветровку на освободившийся крюк. Дядя Женя посмотрел на него с тихим осуждением, собирая чужие вещи.

– Вам бы зубы поострее, – хрипло сказал Каспар. – Глядишь, и жизнь бы наладилась.

– Всё вы, молодёжь, знаете, – беззлобно вздохнул дядя, перевешивая три пальто на своё предплечье.

– Не всё, – ответил Каспар, глядя ему прямо в глаза. – Просто ваша жизнь кажется нам ошибкой, которую не хочется повторять. Только и всего.

Он занял последний свободный стул. За спиной послышались шаги. Выносили первое. Борщ, со сметаной. Каспар механически передавал тарелки, чтобы облегчить работу запыхавшемуся официанту. Его движения были точными, быстрыми – отработанная сноровка человека, привыкшего к случайным подработкам.

Второй разносил еду сам. Молодой, растерянный. Не удержал тарелку, и часть борща алым пятном расползлась по спинке чьего-то светлого пальто. Женщина взвизгнула и посмотрела на него с таким чистым, беспримесным презрением, что Каспар внутри весь сжался. Официант извинялся, чуть ли не плача, и скрылся в утробе кухни.

Каспар взялся за ложку. Размешал сметану, накрошил хлеба. Борщ загустел. «Славное хрючево», – подумал он. Зачерпнул, попробовал. Оказалось – вкусно. Настоящее, по-домашнему. Горло неожиданно сдавил ком. Бабка так варила. С сахарком, свёклой…

«Хорошо, что сам выбирал место».

На самом деле, это место посоветовал ему Мати. Его друг-паразит, гений социальной мимикрии. Тот частенько «гостил» на чужих свадьбах и поминках, толкал тосты и скорбел, а потом уходил с полными карманами бутербродов. Каспар всегда над ним смеялся. А теперь сам стал им, только без артистизма. Только нужда.

Принесли второе. Картофельное пюре и котлета. За столом закипела бартерная торговля: «Я тебе мясо, ты мне место под тарелку». Кто-то, потянувшись за солонкой, впервые за всё время налил и ему. Вероятно, перепутал. Рюмка водки застыла перед Каспаром как артефакт чужого ритуала. Он проигнорировал общий тост, поднял стакан лишь когда все опустили, и выпил залпом, чтобы сжечь ком в горле. Горячая волна ударила в пустой желудок.

Больше его никто не замечал. Каспар доел, тщательно очистив тарелку хлебом. Осушил стакан компота, положив в карман несколько кусочков яблока. Взял свою булку и ещё три, до которых смог дотянуться. На него смотрели, но молчали. В его движениях была не наглость, а отчаянная, звериная практичность.

Он поклонился в сторону стойки. Управляющая, пожилая женщина с умными, усталыми глазами, кивнула ему чуть заметнее, чем остальным. И один из вышел из-за стойки и сунул ему в руки плотную, тёплую сумку-термос.

– С дороги, – буркнул он, отвернувшись. – Там ещё немного. Она… Вера Павловна… Частенько тут бывала. Хорошая была.

Каспар не нашёл слов. Кивнул, сжав ручку сумки так, что костяшки побелели.

На улице стемнело. Он поставил сумку на землю, достал окурок своей последней сигареты. Развернул, вытряхнул остатки табака на ладонь, скрутил заново, долго ловил ветром огонь зажигалки.

Закурил. Ветер нёс с собой первые колкие снежинки. Он закинул тяжёлую, тёплую сумку на плечо и пошёл вниз по улице, туда, где за туманом горели жёлтые огни города.

Он шёл, и снег таял у него на лице.

К пяти он добрался до клуба «Молот». Обошёл здание, сел на замызганный ящик из-под пива у заднего выхода. Вытащил из сумки булку, начал медленно жевать. В 17:15, как по бою курантов, дверь отворилась, и на пороге с двумя полными чёрными пакетами показался Рубен – Руб. Узколицый, с живыми глазами, он вечно напоминал Каспару настороженного и умного паука. Тот молча обошёл Каспара, поставил пакеты возле ржавой урны. Вернулся внутрь, и через минуту вынес ещё один пакет, поменьше, но туго набитый. Оглянулся, посмотрел вдоль грязного переулка, бросил взгляд на Каспара. Их глаза встретились на секунду. Руб кивнул едва заметно, оставил пакет у ящика и скрылся в дверях, которые захлопнулись с глухим стуком.

Каспар встал, отряхнул крошки с колен, сунул добычу в свою термос-сумку. Она стала ещё тяжелее. Через две улицы, в промозглом дворе-колодце хрущёвки, была его съёмная конура. У подъезда, кутаясь в тонкую куртку и переминаясь с ноги на ногу, его уже ждала Силва. Увидев его во дворе, она лишь сдержанно махнула рукой – жест, больше похожий на сигнал «чисто».

– Привет, – буркнул Каспар, дотянувшись до подъезда. От его дыхания шёл пар.

– Замёрзла как собака, – сказала она, и это было её «привет».

Они поднялись на третий этаж. Ключ, туго поворачиваясь в изношенном замке, звякнул. Дверь открылась с долгим, просящим масла скрипом, впуская их в темноту прихожей.

Силва, не включая свет, ловко разулась и нырнула на кухню. Каспар бросил куртку на свои же кроссовки у порога, зашёл в ванную. Включил воду, долго ждал, пока из рыдающих труб пойдёт хоть какая-то струйка. Сунул руки под ледяную воду, потом резко умыл лицо. Холод обжёг кожу, смывая запах кладбищенского смога и поминального зала. Он высморкался, глядя на своё бледное, с резкими тенями под глазами отражение в потрескавшемся зеркале, и вышел.

Силва вышла из кухни с двумя чашками. Просто горячая вода, в которой плавало по жёлтому пятну дешёвого лимонного джема. Запахло кисловатой сладостью.

– Спасибо, – вновь буркнул Каспар. Силва опять промолчала, просто села на пол в комнате, прислонившись спиной к чуть тёплой батарее. Он последовал её примеру. Пол был холодным, линолеум проступал сквозь тонкие носки. Комната была почти пуста: матрас в углу, гитара без струн, стопка книг у окна и тяжёлый, советский диван, обтянутый колючим дерматином.

– Как прошло? – наконец спросила девушка, понимая, что сам он, как бульдозер, не станет разгребать эту целину молчания.

– Была когда-нибудь на похоронах? – спросил Каспар, не отрывая взгляда от круга в своей чашке, где джем медленно растворялся.

– Приходилось, – её голос был ровным.

– Такое же ощущение. Только вперемешку с похуизмом. И чувством, что ты на самом деле уже сам умер, просто ещё не лёг в землю.

Девушка не ответила, лишь сделала глоток. В её молчании было лишь понимание – редкая роскошь в его мире.

Входная дверь скрипнула, затем громко хлопнула.

– Ну и дубарь, – послышался низкий, раскатистый голос из коридора. Это был Роберт – Роб. Послышались звуки борьбы с обувью, затем Роб поднял куртку Каспара, повесил её на единственный гвоздь рядом со своей, такой же потрёпанной. Шелест. Роб вошёл в комнату, неся тяжёлую термос-сумку Каспара и свой рюкзак. Бросил всё на диван с таким видом, будто водрузил трофеи. Вернулся и принёс гитарный кофр.

– Руба ещё нет? – спросил он, кивая на пустой угол, где обычно стояла барабанная установка.

– Скоро будет, – впервые за день уголки губ Каспара дрогнули в подобии улыбки.

Роб фыркнул, коротко и звучно. Их было двое – Роберт и Рубен. Барабанщик и гитарист. Они все – Каспар, Роб, Руб, Силва – познакомились на одном и том же душном квартирнике года три назад, когда полиция нагрянула с проверкой. Прыгали в одно окно во двор-колодец, прятались в том же вонючем подворотне, задыхаясь от смеха и адреналина. Обнаружили, что дышат в унисон. Так и прилипли друг к другу.

Теперь они собирались у Каспара. Среда и суббота. Среди недели – репетиция, тухлая и нудная, с бесконечными спорами о риффе, который никому, кроме них, не был нужен. Под конец – выпивка, разговоры, то самое веселье, что рождается не от радости, а от краткого перемирия с миром.

Роб развязал рюкзак. Достал завёрнутую в фольгу рыбину холодного копчения. Затем вскрыли пакет: там оказалась почти целая нарезка колбас и сыров с вечеринки какого-то банка, горсть помятых, но чистых пирожков с капустой, и контейнер с оливье – уже слегка заветревшимся, но съедобным. Силва, не говоря ни слова, встала и принесла с кухни чёрствый батон, пачку сливочного масла с надорванным уголком и три помытых, влажных луковицы. Еды было много – сегодня был удачный день.

Роб вытащил главное сокровище – литровую пластиковую бутылку с бесцветной жидкостью. Самогон. Добротное, ядрёное пойло, которое варил его дядька-дальнобойщик по старинному рецепту, настаивая на хрене и мёде. Бутылка была под завязку.

– А у меня – гостинцы с поминок, – хрипло сказал Каспар и поставил на пол две литровые бутылки дешёвого виски. Пирожки, литровую банку борща. Этикетки на бутылках были мокрыми и отклеивались.

В этот момент скрипнула дверь, и вошёл Рубен. Он снял куртку, подошёл к столу, оценивающе оглядел расклад. Достал из кармана куртки потертый мерный стакан от шейкера.

– По старой схеме? – спросил он, уже откручивая крышку виски.

– По старой, – кивнул Роб.

Рубен аккуратно, с концентрацией хирурга, отмерил по стакану из каждой бутылки виски в общую, пустую банку из-под солёных огурцов. Это была их «дань» поварам из «Молота» – плата за молчание и будущие «сюрпризы» из чёрных пакетов. Остальное – их. Часть уходила на кухню, часть – в них. Круг обмена замыкался: еда за выпивку, молчание за долю, тепло компании – за ломтик колбасы и глоток жгучего самогона в ледяной комнате, которая на пару часов становилась крепостью.

Рубен поставил банку у двери, разлил самогон по простым гранёным стаканам. Сел на пол, прислонившись к дивану. Без тостов, без церемоний. Просто тихий, одновременный глоток. Огонь прошёл по горлу, разлился теплом в желудке, прогнал остатки кладбищенского холода. Каспар закрыл глаза на секунду. Наконец-то. Он был дома.

– И как обычно без меня, – голос был как струя холодной воды. Каспар открыл глаза. Похоже, задремал на несколько минут, пока тепло самогона боролось с усталостью. Над ним, заслоняя тусклый свет от торшера, возвышался Мати. Его длинные, чуть влажные от уличной сырости волосы падали на лицо. Он вытащил из кармана потрёпанного рюкзака свёрток новых струн и, не глядя, спустил на пол синтезатор в чёрном чехле, который мягко удалился об пол.