Рвань

Дмитрий Золотарев

Рвань

Нарушитель

Илья Беляев битый час колотил в ворота, тщетно пытаясь обратить на себя внимание. И хотя в этом месте время, как таковое, значения не имело, для него, всё ещё «свежего», оно тянулось невыносимо долго.

– Эй! – кричал он всё громче, целясь голосом в дремавшего арфиста. – Эй, мать твою!

Илья вновь схватился за прутья и принялся трясти ворота. Сила в нём не убывала – наоборот, казалось, он вот-вот вырвет створки с корнем. Он присел, будто готовясь к становой тяге, сунул руки под основание и рванул на себя. Металл заскрипел так пронзительно, что арфист вздрогнул и очнулся. Ему ещё не доводилось слышать столь уродливых звуков.

– Эй! – крикнул он, судорожно сжимая маленькую арфу. – Что ты там, чёрт тебя подери, делаешь?!

Беляев остановился и взглянул на него. Арфист инстинктивно прикрыл рот рукавом.

– Херли ты дрыхнешь на посту? – спросил Илья, выпрямляясь во весь рост и разводя плечи. Он смотрел на арфиста сверху вниз, и тому стало как-то не по себе.

– Я здесь просто подменяю, – поспешил оправдаться страж.

– В пижаме? – мужчина указал на его одеяние.

– Это туника, – отрезал арфист, горделиво вскинув подбородок.

Беляев залился искренним, громким смехом.

– Σουργελίνι δεν υπάρχει? – спросил он вдруг на безупречном греческом, – δεν έχω τίποτα να ρίξω στο μαρτίνι μου.

– Смешно? – хмыкнул арфист, не поняв ни слова, но уловив насмешливый тон. – Ну-ну, посмотрим, как ты заговоришь с высшими чинами.

Илья смерил его долгим, оценивающим взглядом.

«Дурачок», – подумал про себя.

Он отступил на шаг, раскинул руки и оттолкнулся от воздуха. Облако, служившее ему опорой, прогнулось под тяжестью тела и тут же распушилось вновь.

«Надо было ногой тарабанить, – мелькнуло у него в голове. – И эффективнее, и проще».

Теперь уже арфист с высоты своего места смотрел на него сверху вниз, и в его разуме теплилась ровно та же мысль: «Дурачок».

Чтобы скоротать ожидание, Илья начал отсчитывать время, мысленно отправляя в море по тысяче пружин. Они дружно тонули – следующая без тени сомнения шла за предыдущей. На каждое погружение уходило в среднем шесть секунд. На девятьсот тринадцатой пружине ворота наконец содрогнулись. Старые навесы взвыли, и арфист в ужасе зажал уши.

Беляев лениво поднялся, сел по-турецки. За воротами на него теперь взирали двое: смущённый арфист и высокий статный мужчина с длинным копьём. Пришелец хрустнул шеей – и у него за спиной веером расправились два чернёных крыла.

Илья тоже хрустнул шеей. В его положении ничего не изменилось.

– Как попал? – громогласно спросил Михаил.

– Помер, – пожал плечами Илья. – Можно как-то иначе?

– Чьего роду-племени будешь?

– Тут загвоздка, – улыбнулся Беляев. Подобное нарочито-важное чинопочитание тешило его донельзя. – Матерью брошен, об отце не ведаю. Но тот, кто воспитал, нарёк меня Ильёй. А рода я буду Беляевского. Того же, что и отец мой названный.

Михаил повернулся к арфисту.

– Раз пришёл, стало быть, достоин, – произнёс он, кладя руку на плечо подчинённого. – Попроси Гавриила снизойти. Пусть оценит деяния пришельца.

Арфист поклонился так низко, что Илья разглядел на его левой лопатке потрёпанное, ободранное крыло.

– Этот что, из тех, кто заслужил прощение? – спросил Илья, когда страж удалился.

Михаил едва заметно повёл головой.

– Откуда тебе ведомо?

– Да так, – отмахнулся Беляев, – сложил два и два.

Он смотрел на архангела, на его оружие.

– Приходилось сражаться?

Михаил кивнул.

– А братьев убивать приходилось?

Михаил кивнул снова, но с паузой. Илья поднялся, потянулся, как после долгого сна. Прошёлся вдоль ворот. Кроме них – ничего. Заглянул сбоку – пустота. Глянул сквозь прутья – страж на месте. Обошёл, чтобы взглянуть сзади, – и снова увидел архангела за решёткой. Илья скривил губы.

– Давно здесь? – спросил он, чтобы скрасить томительное ожидание.

– С начала, – ответил Михаил.

– Да… – протянул Беляев. – «И создал Бог два светила великие…» Так, кажется, писалось. Или об этом говорил какой-то блаженный…

Илья опёрся на ворота, просунул голову между прутьев. Страж не возражал. Всюду, куда хватало глаз, раскинулись бескрайние сады.

– Слушай, – он обернулся к Михаилу, – а если на заднице у того арфиста партитуру нарисовать, он сыграет?

Архангел слегка прищурился. Уголок его губ дрогнул, но выражение лица осталось каменным. Илья заметил это. Он ловко повернулся и… протиснулся в ворота. Обернулся. В замке торчал золотой ключ. Беляев хлопнул себя по лбу.

– Так можно было просто войти?! – он расхохотался. Его смех оказался заразительным: Михаил бросил копьё, схватился за живот и залился таким же искренним хохотом.

– А я уж думал, – начал он, давясь смехом, – ты как тот мужик просидишь у врат Закона, пока смерть не придёт.

Беляев хмыкнул, оценив шутку. Уселся на тёплую землю сада, прислонившись к воротам. Вдали, в высокой, колышущейся траве, показалась фигура в простой белой рясе на серебряных крыльях, с лицом, скрытым саваном. «Гавриил», – предположил Беляев.

Пришелец замер рядом с Михаилом, который уже поднял копьё.

– Этот? – сухо осведомился скрытый голос.

Страж кивнул. Гавриил протянул вперёд костлявые пальцы. Тяжёлая скрижаль материализовалась в его руках. Он повернул голову к Илье. Тот ощутил пронзительный взгляд даже сквозь плотную ткань. Воцарилась тишина. Смолк ветер, застыли запахи.

– Что помнишь перед смертью? – спросил Гавриил.

– Ηρεμία, – без раздумий ответил Илья.

– Что чувствовал, занося клинок над невинным?

– Спокойствие, – повторил он.

– Что же чувствуешь теперь, сын божий?

Беляев посмотрел туда, где должны были быть глаза вопрошателя.

– Спокойствие, – ответил он твёрдо. – А ты, посланник и судия, что чувствовал, когда с небес наблюдал за огнём своего Отца? Что чувствовал, когда твои дети задыхались под толщей вод?

Гавриил коснулся земли. Из-под рясы показались костлявые ступни. Он сбросил саван, но под ним не было лица – лишь тонкая щель. С мерзким, влажным звуком она раскрылась, и жёлтое око, будто пробуждаясь, медленно повернуло зрачок к дерзкому человеку.

– Чист, – проскрежетало что-то, и сад содрогнулся.

Гавриил хотел возразить, но все вновь услышали это тягостное:

– Чист.

– Не бойтесь, – Беляев поднялся, отряхнул штаны. – Я не превращу это место в сон смешного человека.

Гавриил скрыл лик.

– Ты бы и не смог, – так же беззвучно ответил он.

Илья подошёл и положил руку ему на плечо.

– Я так и не услышал, – тихо сказал он, – что же ты чувствовал в те мгновения?

– Ηρεμία, – прозвучало в его сознании.

И все трое снова рассмеялись – странным, освобождающим смехом, растворяющимся в внезапно ожившем воздухе.

– Ну что, – начал Беляев, когда смех утих. Ветер снова заиграл в тёмных волосах Михаила, наполняя мир ароматами. – Когда же я увижу Яхве? Или Элохима? Или как вы Его здесь величаете?

– ОНИ НЕ СМЕЮТ, – обрушилось в его сознание чистой, сокрушающей волной запрета. Илья скрючился от чудовищной боли. Архангелы вжались в землю. Сад залил обжигающий, неестественный свет, болезненный для него самого. Перед ними предстала Монструозная, необъяснимая фигура. Она не имела формы, но была исполнена формы; не была материей, но была плотней материи. Это была спираль, вибрирующая струна, геометрия, разрывающая разум, бесконечность, свернувшаяся в точку и взирающая сама в себя. Не Бог любви или гнева, а Бог как Ужасающий Факт, как Абсолютная Инаковость, чьё присутствие было пыткой для сознания твари.

Илья схватился за лицо. Его глаза – сама способность видеть – обугливались. Он хотел закричать от открывшегося откровения, но понял тщету крика. Всё, что ему оставалось, – ждать, пока сознание приспособится к боли. Но адаптация была невозможна. Он обращался в пепел – в ничто, в отрицание себя – быстрее, чем мог постичь крупицу Истины.

– Этот хотя бы дошёл, – прозвучала в пустоте мысль. И Существо исчезло.

Там, где секунду назад сидел Илья Беляев, медленно кружилась горсть холодного пепла. Михаил поднялся, его лицо было пепельно-серым. Гавриил вновь воспарил над землёй.

– Убери, – сказал хранитель греха, обращаясь к стражу. – Запустил ты это место.

Игрушка

У меня есть странный недуг: я помню всё. От первых размытых образов и непонятных звуков – до этой самой секунды. Ни одного пробела. Ни одной затёртой детали.

Эти воспоминания… от них не избавиться. Они оседают в мозгу, как пыль в забытом углу библиотеки.

Но не только память отличала меня от других. С самого детства рядом было оно. Я не знаю, как это назвать. Просто… оно.

Родители говорили, что я был тревожным ребёнком. Просыпался по ночам, плакал, пугался пустого угла. Никто не принимал это всерьёз.

«Пройдёт», – говорили одни. «Просто впечатлительный», – подхватывали другие.

Безразличные взрослые.

Я никогда не знал, когда оно появится вновь.

Силуэт у дальней стены – стоит лишь погасить свет. Или, может быть, прямо передо мной. В дверном проёме, когда я медленно, трясущимися руками, открываю дверь.

А может – в зеркале, в глубине отражения.

А если я обернусь – будет ли оно за моей спиной? И что тогда страшнее – увидеть его в отражении или прямо перед собой?

Знаете, что произошло, когда я однажды сделал это? Обернулся. По глупости, по наивности…

Оно коснулось моего плеча.

Вытянулось из зеркала – холодное, бледное.

Я развернулся – и увидел его оскал. Безмолвный.

Оно играло со мной. А я… я был игрушкой.

Я всё понимал. Если так можно выразиться – чувствовал.

Но не мог ни закричать, ни убежать. Да и зачем? Куда бы я убежал?

Мне оставалось только смотреть. Смиренно ждать, когда всё это закончится.

Теперь я вижу ту сцену иначе – как бы со стороны. Помню: стою у зеркала, ноги вдруг подкашиваются – и я валюсь на пол, теряя сознание. Никто не вышел. Родители были в соседней комнате. Может, спутали глухой удар с падением молотка у соседа сверху. Может, просто были заняты чем-то более важным.

А я?.. А что – я? Помню, как дрожь немного отступила, и я повернул голову.

Рядом, в той же позе, лежало оно. И я отключился снова.

Покончить с собой?

Да… я пытался.

Лезвие. Таблетки.

Вам когда-нибудь приходилось чувствовать, как из горла выдёргивают только что проглоченное? Это… не похоже на рвоту. Это будто чья-то рука лезет внутрь. С мясом. С болью. Видите, шрам – от челюсти и до плеча? Это вторая попытка.

Да, я – туго соображаю.

А представляете, каково это – когда твоя рука замирает в сантиметре от вожделенной вены? Пальцы дрожат. Но не от страха. Просто они больше тебе не подчиняются. И в тусклом металле лезвия ты видишь это.

Верёвка. Моя последняя надежда.

Она не порвалась под моим весом. Не подвёл и узел. Нет. Был только этот проклятый звук.

Щелчок. Хищная пасть сомкнулась и…

…закономерный вопрос, брошенный в пустоту:

– Почему я?

В ответ – холодная улыбка. И молчание.

Но всё-таки я кое-чего добился.

Видите ли, человек – существо адаптивное. Прожив с этой тварью бок о бок долгие годы, я… привык. Вздрагивал всё реже. Знал, где ждать подвоха.

И вот однажды, когда я снова погасил свет – оно появилось у дальней стены.

Я не шелохнулся. Просто ждал. Оно двинулось. Не плавно. Рывками – словно кто-то резко проматывал кадры плёнки. Ближе. Ближе. Рядом.

Но я не почувствовал ничего. Ни холода. Ни страха. Только пустоту.

И тогда я решился.

Ударил. Просто – наотмашь. Тыльной стороной ладони. Хотел закончить это. Хотел, чтобы оно разозлилось, бросилось, перегрызло мне горло. Хоть что-то.

Я просчитался.

Да, признаю: поступок был импульсивным. Глупым. Бесполезным. Оно схватило меня за руку. Я ощутил холод. Не просто прохладу – леденящий мороз. Кожа покрылась инеем. А потом – будто само запястье стало льдом. И тогда оно сжало хватку.

Хруст.

Рука треснула. Рассыпалась – как тонкий лёд под тяжестью. Я упал на колени. Кровь хлестала. А оно…

Оно наклонилось. Приблизилось.

Раскрыло пасть – чёрную, как провал в памяти. И провело языком по ране. Длинным. Шершавым. Обжигающим.

…Позже, в больнице, доктор смотрел на меня с недоумением:

– Чем вы это прижгли? Кислотой? Горелкой?

Я промолчал.

А что бы вы сказали?

Потом? Крыша.

Даю голову на отсечение, вы слышали о летающем человеке.

Так вот – он перед вами.

Самое страшное в этом было не падение. Не ветер. Не высота.

Лифт. Зеркала.

Оно было в каждом.

Я прижался к полу кабины. Лежал, как раненое животное. Боялся даже вздохнуть.

Всё выше. Этаж за этажом.

Цифры мигали. Воздуха не хватало.

Когда двери распахнулись – я вылетел, как безумный. Пара лестничных пролётов.

Крыша.

Ветер встретил меня – жестокий, пронизывающий. Но что он знает о боли? Для других – он холодный. Для меня – равнодушный. Хотя в одном он оказался полезен – указал путь.

Я сорвался в бег.

Ветер дул в спину. Будто торопил. Хотел увидеть: дойду ли я до края. Мне было всё равно. Я ведь уже говорил – я облажался. По-крупному.

Думал, его воля касается только меня.

Нет.

Я тогда вернулся из школы. Было тихо. В горле пересохло. Я снял обувь, прошёл на кухню…

…Картина, достойная Босха.

Мать – выпотрошена, лежит на столе. Отец – лицом в тарелке. Из его рта вываливаются внутренности. Но он почему-то всё ещё держит вилку. Крепко.

А дальше – только боль.

Я почувствовал, как оно сжало пасть у моей головы. Видите, эти шрамы у виска? Я попытался отвести взгляд. Но его пальцы держали мои веки. Держали, пока в квартиру не ворвалась полиция.

Газеты? Новости?

Было. Но быстро замяли. Хотя, если хорошенько порыться в архивах, непременно что-то найдёте.

Меня признали сиротой. Родных – нет. Только оно.

Как-то ночью я проснулся от странной боли. Подскочил. Левая рука – на месте. Не болит. Только шов на запястье. Грубый, неаккуратный. Будто кто-то в спешке сшивал куклу. Видимо, оно не выносит, когда игрушка ломается.

Потом я начал искать.

Зацепки. Подсказки. Ночами сидел, рылся в архивах, форумах, слухах, криминальных отчётах… Всё, что хоть отдалённо напоминало его.

Я думал, кто-то ещё должен был это видеть.

Кто-то, кто выжил. Кричал. Но никто не услышал.

Но нет. Ничего.

Я даже стал психиатром. Представляете? С таким-то багажом.

На удивление, оно не мешало. Ему нравилось наблюдать.

Так что… да. Постоянная улыбка – не часть образа. У этого есть эмоции.

Настоящие. Это я понял ещё тогда, когда лишился руки.

Нашёл ли я кого-то? Нет.

Но появилась идея: оно ведь было со мной с рождения? Может, родовое проклятие?

Тогда логично – искать источник. Отец? Мать? Я перебирал в голове их реакции, поведение…

Ничего странного.

Звучит глупо? Понимаю.

Тогда вы просто не слушали. Или не хотели слышать.

Я женился.

Всё – как у людей. Свидания. Общие темы. Сначала не получалось. Я снижал планку. Постепенно. Методично. Чтобы выглядело натурально.

Ведь оно наблюдало.

Супруга жаловалась, что по вечерам мёрзнет живот. Я только разводил руками. А сам – наблюдал, как оно гладит её кожу. Синими, промёрзшими пальцами.

Потом – роды.

Я был рядом. Конечно. Видел, как оно тянется. Как нависает над ребёнком.

Как касается его лба.

И как малыш вопит. Не как младенец. Как загнанное животное.

Я надеялся, что ребёнок – это якорь.

Новый носитель. Переменная. Что не будь его, не станет и существа. Что проклятие – перейдёт. Так что… я избавил его от привязанности. Думал – этим всё закончится.

И знаете, что? Я услышал нечто новое.

Смех. Настоящий, живой смех. И, мне кажется…

Его услышали все.

Оно смеялось, пока я, с окровавленным ножом, стоял в полном недоумении.

Поэтому я здесь, офицер.

Сижу перед вами.

Детоубийца. С бредовыми оправданиями.

Но знаете, что по-настоящему страшно?

Вы ведь чувствуете дрожь? Это не злоба. И не ужас. Это оно. Оно разинуло пасть позади вас. И ждёт.

Ждёт, когда я закончу свой рассказ.

Дешёвые товары

Партия «Flesh Pixel» шла под лозунгом «Любовь без хлопот». А хлопот у них действительно не было. Первая же поломка – и силиконовую красотку отправляли в утиль. Дешевле заказать новую с конвейера лунной орбитальной фабрики «Эрос-7», чем ковыряться в подержанных мозгах. Тем более что эти мозги – биокомпозитные нейросхемы «Cogni-Cheap» – они закупали на распродажах банкротящегося концерна «Synapse Solutions». Система безопасности у кукол была соответствующей: дешевый крипто-замок, который взламывался за пять минут стандартным скриптом из глубинки Сети.

Я знал об этом, потому что знал Лёху. А Лёха как раз и был тем самым главным сисадмином, которого «Flesh Pixel» вышвырнул на улицу за неделю до этого. Перед увольнением, по классике жанра, его заставили за бесплатный обед в столовой и туманные обещания рекомендаций установить новую систему контроля качества. Лёха установил. А заодно вшил в ядро системы «спящего червя» – тихую, изящную заднюю дверь, которая должна была через месяц начать сливать данные о реальных затратах на производство. Мечтал продать их конкурентам, наскрести на билет с Земли. Не успел. Его мозги, вместе с модным кибернетическим глазом, размазали по стене в районе старых спальных модулей, когда он выходил из дешевого «караоке-клуба» «Синдикат». Не совладал, видимо, с фирменным пойлом «Горящая Проволока».

Мы как раз бухали с ним накануне в «Амнезии». Полуподвальная дыра в районе бывших доков, куда стекается вся техническая шелупонь, фрилансеры с пошатнувшейся лицензией и такие же, как я, сборщики электронного хлама. Здесь не было прослоек. Здесь был густой, маслянистый микс из пота, дыма дешевых сигарет и статического электричества. Лёха, бывший ёбарь подруги моего напарника Грея, был уже на взводе. Бурчал что-то про «китов», асинхронные помехи и корпоративную слепоту. Я пропустил мимо ушей. Зря.

Через три дня, когда адреналин и остатки дешёвого джина наконец покинули мой организм, я совершил свой маленький ритуал: наведался к корпоративным мусорным бакам «Flesh Pixel». Они стояли в слепой зоне, за углом от главного терминала выгрузки, пахли стерильным пластиком и тоской. Я искал запчасти – сервоприводы, датчики, хоть что-то, что можно было бы выгодно перепродать на чёрном рынке в «ЗапчастьМарте».

И нашёл её.

Она лежала поверх кучи бесформенного силикона, будто только что сошла с витрины. Модель «Нектар-Элизиум», высший потребительский класс. Кожа – биосинтезированный полимер с тактильной обратной связью, каркас – облегченный титан-графитовый сплав. Дорогая игрушка. Её голова была неестественно повёрнута, а глаза, матово-стеклянные, смотрели прямо в свинцовое небо. И когда я сделал шаг, зрачки с мягким сервоприводным шипением сдвинулись, поймав моё движение.

Инстинкт, более древний, чем вся эта кибернетическая мишура, заставил меня замереть. Потом я набросил на неё грубый брезент, валявшийся рядом, и стал ждать. Камеры на стене моргали рубиновыми огоньками, но их сектор обзора был строго дисциплинирован. Здесь не воровали. Здесь выбрасывали. Я был не вор, я был мусорщик. И мой приход был частью пейзажа.

Я дождался «серого часа» – короткого промежутка, когда муниципальные фонари ещё дремлют, а неоновые рекламные щиты уже вступают в первую фазу своего безумного спектакля. Завернул свою находку плотнее и потащил по задворкам в свой гараж-перевалочную. Клетушку три на четыре в бывшем промышленном ангаре.

Первым делом – полный отключ. Физический разрыв питания, затем сканирование на чип собственности. Ничего. Ни стандартного RFID, ни зашифрованного сигнала. Тишина. Я вскрыл черепную коробку, аккуратно отсоединил шлейфы. Вместо стандартного блока «Cogni-Cheap» там зияла более сложная архитектура – «NeuroWeave Prime», контрафактная, но качественная сборка. Настоящее сокровище. И на ней – едва заметный шрам, след перегрева. Диагностика показала то, о чём бубнил Лёха: кто-то запустил в их сеть «кита» – вирус, создающий хаотичные асинхронные импульсы. Защита серверов выдержала, но дешёвые нейросхемы в куклах ловили наводки и уходили в бесконечный цикл ошибок. Для корпорации это был брак. Для меня – шанс.

Полтора месяца я жил на стимуляторах, кофе из автомата и навязчивой идеей. Я латал сгоревшие контуры, выцарапывая детали со свалок и покупая за полцены краденые учебные чипы с курсов телемеханики «Вектор». Переписал её базовую прошивку, снял все ограничители (включая почасовой счетчик «активного времени», вшитый для экономии ресурса). Внедрил воспоминания. Не свои – у меня не было ничего, достойного такого носителя. Я взял обрывки из открытых архивов, старых фильмов, сентиментальных романов XX века. Создал призрак прошлого для существа, у которого его никогда не было.

Включение было обрядом. Я щёлкнул переключателем. Сначала – только тихое гудение кулеров. Потом её глаза вспыхнули бледно-голубым светом, затянулись калейдоскопом диагностических матриц, и наконец проступили глубокие, почти аквамариновые радужки. Они сфокусировались на мне.

– Дорогой, – голос был тёплым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, будто от долгого молчания. – Я думала, ты на работе.

Сердце ёкнуло где-то в области солнечного сплетения. Не от чувства, а от чистой гордости ремесленника. «С первого раза, чёрт возьми. Вектор не зря ест свой хлеб».

– Выходной, – выдавил я, чувствуя дурацкую улыбку на своём лице.

Она осмотрела гараж, её взгляд, внимательный и оценивающий, скользнул по грудам хлама, паутине проводов, пустым банкам из-под энергетиков.

– Ну и бардак ты развёл, – сказала она без упрёка, с лёгкой, почти материнской заботой. И начала убирать.

В ту ночь я спал как камень. Без сновидений, без привычного вздрагивания от гуда поезда за стеной. Утром, перед сменой на завод по утилизации, она поправила мне воротник и оставила на щеке лёгкое, прохладное прикосновение губ. Это было лучше, чем всё, что у меня было.

Рабочий день пролетел в тумане. Я видел усталые лица коллег, слышал режущую музыку конвейера, но мой мозг был где-то там, в гараже, с этим голубым взглядом и тихим шуршанием тряпки. Иллюзия была хрупкой, но она была моей.

Я вернулся, и иллюзия лопнула с тихим, почти приличным звуком.

Он сидел в моём единственном кресле. Лысый, с имплантами золотистого свечения, обрамляющими виски. Одежда – дорогой минимализм из самоочищающейся ткани. В его руках была фарфоровая чашка с дымящимся кофе. Аромат настоящих бразильских зёрен бился в нос, вызывая тошноту. Я никогда не мог себе этого позволить.

– Милый! – её голос прозвучал с кухни радостно и непринуждённо. – Твой друг заходил! А я и не знала, что ты служил!

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было угрозы. Только холодная, почти клиническая оценка. Как инженер смотрит на удачно работающий механизм.

– О таком обычно не распространяются, – пробормотал я, скидывая потрёпанную куртку.

Он кивнул, делая глоток. Я сел на ящик с инструментами напротив. Она принесла и мне чашку. Тот же кофе. Он обжигал губы и унижал своим качеством.

– Хорошая работа, – сказал он, ставя чашку на блюдце. Звук был невероятно громким в тишине.

– Знаю.

– Даже так, – уголок его рта дрогнул. – Элегантно. Нестандартно. Использовал контрафактный «NeuroWeave» как основу для кастомной прошивки. Снял ограничители, вшил сложный эмоциональный паттерн. Ручная работа. Штучный товар.

Меня бросило в холодный пот. Он знал не только «что», но и «как».

– Стало быть, догадываешься, зачем я здесь? – спросил он.

– Это всё ещё актив «Flesh Pixel». Если не списали в утиль, значит, есть реестр. Значит, можно вернуть и спасти отчёты. Где был чип? – спросил я, уже зная ответ.

– Его не было, – сказал он. – Мы их перестали ставить на модели «Элизиум». Клиенты жаловались на «ощущение собственности». Вредит продажам. – Он сделал паузу. – Но есть система анализа поведения. Камера на сортировочном конвейере у мусорного шлюза зафиксировала аномалию: единица не прошла процедуру деактивации. Потом – тепловая сигнатура, двигающаяся в сторону неавторизованного сектора. Потом – ты.

– Блять, – я рассмеялся, коротко и сухо. – Какой просчёт.

Он кивнул, почти с сочувствием.

– Ладно, – я опустил плечи, выпивая остатки кофе, который теперь горчил пеплом. – Отключу. Судиться не стану. И так проебу. Если не уволят, списывайте с зарплаты. Пока не покрою.

Он медленно поднялся. Он был выше, чем казался сидящим.