Бутырская тетрадь

Тимирязевская, Окружная, Дегунино, Лианозово, Водники, Лобня и так далее. Люди продолжали заходить в тамбур, опровергая пространственную геометрию.

От увиденного на вокзале настроение не просто испортилось, оно продолжало портиться несмотря на то, что хорошим не было и до того. Неприятно, тошнотно екало воспоминание о пьяном синем – вот вам тавтология – мужике, его кроссовке, полицейских, носилках.

Хотелось глубоко вздохнуть, попить холодной газированной воды, ни в коем случае не сладкой, ни в коем случае не пива, не курить, нет. Просто вздохнуть и попить. Такие простые желания – и невыполнимые в сложившейся ситуации. Если по вагонам и пойдет какая торговля, то это после Дмитрова, через час. Тогда же, вероятно, появится и воздух.

Костя уже написал жене, что едет, сказал, что встречать его на станции не надо. Сказал специально, чтобы не ставить ее в неловкую ситуацию, потому что знал, что она его встречать и не собиралась. Ей некогда, у нее, небось, сессия с психологом в пятницу в обед. У нее эти сессии раза по три в неделю, всегда удаленно, потому что ресурса куда-то ездить у нее нет, а вот по видео поговорить – это пожалуйста. Костя никогда не спрашивал, сколько это стоит, он разумно полагал, что ему-то деньги особенно и не нужны, большую часть зарплаты он сразу переводил жене, потому что не терпел разговоров о том, что кому-то чего-то не хватает. А жена любила говорить о том, что ей на что-то не хватает, и Костя рефлекторно пытался эти нехватки покрывать, чтобы слышать о них пореже. Жена же говорила, что если бы не ее родители, то жить бы было совсем не на что, вот и машину они подарили. Что правда, да, правда.

Хотя все это было не очень важно. Можно было сделать что угодно и выслушать что угодно, только чтобы таким образом выкружить себе немного пространства, тишины и покоя. Что уж говорить, заработать себе это пространство Костя не умел или, вернее, не задумывался над стратегией, не утруждал себя планами, как сделать так, чтобы его не трогали.

Зачем он живет с женой? Наверное, так живут примерно все. Они познакомились в институте, в Тимирязевской академии, какое-то время, что называется, встречались, она познакомила его с родителями, он выпил с ее отцом. Какой-то не очень приятный человек, которого можно было описать одним словом – плотный. Он, видимо, воплощал свои собственные представления о мужественности. Вернее, слово «мужественность» тут было не совсем уместным: он воплощал свои представления о том, каким должен быть настоящий мужик – небольшой бизнес по перепродаже стройматериалов, подержанный джип, дача по северному направлению, рыбалка, приседания по утрам, водка по вечерам, сканворды, первый канал, второй канал, купание в проруби на Крещение, отдых с женой в Крыму и Египте, потому что в этом Тае одни пидарасы.

Костя женился на Юле, потому что так было положено и, в общем, ничего этому не мешало. Костина бабушка как раз естественным образом освободила двухкомнатную квартиру на третьем этаже двенадцатиэтажного одноподъездного дома по улице Яблочкова. Это он числился по улице Яблочкова, а стоял в глубине.

Через несколько лет после вступления в права наследства Костя переписал квартиру на Юлю. Это было необходимо, потому что Юлю позвали на стажировку в долину Напа. Юля работала тогда в компании, импортирующей вино, в том числе из Калифорнии. В Тимирязевке Юля училась на кафедре плодоводства и виноделия, что-то в этом соображала. Квартиру нужно было переписать на нее временно, для получения американской визы. Там необходимо иметь что-то за душой, какой-то стимул для возвращения. Раз нет детей, подойдет недвижимость.

Показать какую-то значительную сумму на счету ни Костя, ни Юля не могли, была квартира, но она же его. А ты разве не хочешь, чтоб жена съездила на стажировку, Костя? Как она должна тут сидеть и плесневеть? А карьерный рост, а самореализация? Жена съездила, вернулась и ушла с работы. Карьерного роста не произошло, а самореализация исчерпывалась сеансами у психологов. Психологами всегда были клоны-двойники Юли – такие же тридцатилетние женщины без работы.

Костя понимал, что все это не в его пользу, но и переломить ситуацию он не мог. Работал он нормально, но без особенных перспектив. Детей у них не было, потому что сначала было боязно, а теперь уже как-то и непонятно, какие у них могут быть дети. Машину им подарил отец Юли и великодушно позволил оформить ее на Костю. Ты ж мужик, Костян, тачка должна быть твоя. Универсал и правда был приличный. Юля ездила на нем на дачу, Костя ездил на работу на метро. Ему нетрудно. От «Тимирязевской» до «Чеховской», от «Чеховской» до «Савеловской», оттуда в Талдом, там полчаса на автобусе и минут двадцать пешком.

Когда проезжали станцию «Каналстрой», дышать в поезде было уже полегче, впрочем, воды так и не продавали. Костя подумал, что, наверное, не хочет ехать на дачу, а хочет ехать в обратном направлении. На платформе «94-й километр» он понял это окончательно и хотел было выскочить из поезда, но вспомнил недавнее происшествие, а потому вышел аккуратно.

Да, как-то все вместе сыграло. Пьяный мужик, упавший на пути, – это верно плохой знак. Да и вообще что делать на этой даче? К вечеру приедет тесть, захочет пить водку и париться в бане. А Костя, если честно, не любит водку и не любит баню. Два этих обстоятельства делают Костю в глазах тестя ничтожеством. Да Костя и сам уже не уверен, что он не ничтожество. Думать об этом не хочется, хочется какого-то небольшого пространства с покоем внутри. Вот чтоб не трогали, чтоб не отвечать на вопросы и в идеале чтоб не знать, сколько времени.

Костя перешел пути по навесному мосту – всегда крайне утомительному из-за своей высоты – дождался пустой электрички и поехал в Москву. Это в Талдом электричка едет переполненная в пятницу днем, а в Москву она едет пустая. Хотя в Талдоме в пятницу, как и в любой другой день, делать совершенно нечего, а вот в Москве происходит много интересного. Впрочем, и это неважно. Неважно, что там происходит, важно, что можно ехать вот так в пустой электричке, и не туда, куда надо, а туда, куда хочется. Странным образом не хочется особенно никуда, только бы не туда, куда надо. Дышать было легко и приятно, газированную воду принесли уже в районе станции имени Барсученко. Кто такой этот Барсученко, почему в его честь назвали станцию? Плевать.

От вокзала Костя пошел к дому пешком. Он не стал писать жене, что не приедет, скоро она поймет это сама. И что? И что она сделает? Возмутится, пожалуется своему отцу, расскажет обо всем психологу? Пусть, пусть.

Костя шел по Новодмитровской улице, по некрасивой улице, застроенной какими-то производственными цехами. В некотором смысле все равно по какой улице ходить летом в Москве. Все улицы становятся терпимыми – это свойство московского лета. Даже если на улице что-то ремонтируют, это раздражает меньше, чем если что-то ремонтируют зимой. В конце концов, какая разница, если лето?

Костя думал о том, что свернет на улицу Руставели и там в лавке с овощами и фруктами купит дыню. Бывает, что дыня одновременно спелая, но еще очень крепкая, и когда вгрызаешься в нее, она немного скрипит, трещит, это очень точно передает ощущение полноты жизни – Москва, лето, спелая дыня.

Лавка оказалась закрыта. Это такая московская особенность – здесь все не навсегда. И непонятно, закрыта лавка на обед, на переучет или навсегда. Может быть, Камолиддина, который здесь торгует, за казенный счет отправили в Таджикистан, а может быть, просто забрали в отделение до вечера.

Домой идти не хотелось, но не хотелось пока, нужно было нагулять это желание – прийти домой, сесть на диван и посидеть немного в тишине, не делая ничего, не включая телевизора, не глядя в телефон, слушая, как городская пыль оседает в комнате.

Можно пойти по Руставели в сторону Огородного, но свернуть на улицу Добролюбова, потому что на Добролюбова есть бульвар. Здесь общежитие Литературного института имени Горького, в котором жил поэт Николай Рубцов. Деталь для карты города и района второстепенная, но Костя всегда вспоминал об этом, потому что однажды, читая случайно попавшуюся в интернете статью об убитых поэтах, наткнулся на фотографию Рубцова, сидящего в пивной. Не то чтобы Костя любил стихи вообще и стихи Рубцова в частности, но что-то знал. И с Рубцовым его, так получалось, объединяли два обстоятельства. Во-первых, Костя жил в том же районе, в котором Рубцов жил, когда учился в институте. И в шестидесятые тут была пивная, которая называлась столовой, но там совершенно точно пили пиво, это ясно по подписи к той фотографии в статье. Сейчас на улице Добролюбова нет ничего интересного, только пункты выдачи всякого барахла. Представить себе там сейчас какой-то общепит просто невозможно, хотя общежитие на месте.

Во-вторых, однажды, поступая в институт в начале нулевых годов – гуманитарный третьесортный вуз, «менеджерская» специальность, то есть просто отговорка – Костя познакомился с девушкой. У девушки были длинные вьющиеся волосы цвета гречишного меда и широкая улыбка. Вместе это создавало ощущение наполненности пространства, девушка улыбалась, и это будто становилось фактором реальности, явлением. Волосы, конечно, были просто каштановые, но это было бы слишком просто, поэтому Костя сказал сам себе: цвета гречишного меда. И фамилия у нее была такая – то ли Медникова, то ли в самом деле Мёдова. Второе маловероятно, неизвестно, бывают ли такие фамилии вообще. Костя пригласил девушку на свидание, которое прошло не очень успешно. Накануне встречи Костя с друзьями пил пиво дома у одного из них. Видимых причин для этой убогой вакханалии не было, хотя вообще-то причины были самыми явными: друзья были молоды, вокруг было лето. Денег не осталось совсем, а вынося утром мусор, Костя поставил масляное пятно на шорты – банка из-под шпрот вышла за свои пределы.

На свидание с той девушкой Костя пришел не очень трезвый, без денег, с пятном на шортах. Но и ему, и девушке было по восемнадцать лет, они оба поступили в институты – в разные, у нее был запасной план, она не пошла в ту «шарагу», где они познакомились, – общее настроение сглаживало неровности действительности. Они немного погуляли, договорились, что созвонятся.

И действительно созвонились. Девушка сказала, что не против погулять снова, только не в центре, а там, где привычно ей, – в районе Юго-Западной. Костя сильно опоздал.

В тот же день ему нужно было заехать к бабушке, которая жила на станции «Речной вокзал», да там еще на автобусе минут пятнадцать. Противоположный конец Москвы, но это бы ничего, время бы можно было рассчитать, проблема была в другом – у бабушки гостила ее сестра, двоюродная Костина бабушка. Хороший внук должен был привезти старушкам каких-то стандартных продуктов – кефир, хлеб, картошка, мясо на кости для супа, помидоры и так далее – и бутылку коньяка. Это так водилось у них в семье, раз в две недели Костя возил бабушке продукты, его мама отправляла. Бабушка и сама ходила в магазин, но какую-то основу рациона было необходимо обеспечивать. Бутылка коньяка полагалась именно по случаю приезда в гости бабушкиной сестры.

Конечно, сестры уговорили Костю выпить с ними и поговорить. Сестра была старше бабушки и, кажется, старшей в семье вообще, она прошла войну медсестрой до Берлина, много курила и, как следствие, говорила низким голосом. Курила она исключительно «Приму» – такие папиросы без фильтра, но приделывала к ним мундштуки, отрывая от газет полоски незапечатанной бумаги. Она могла себе позволить сигареты и подороже, но привычка ее – мало того что вредная, так еще и нищая – была сильнее. Костя выпил, как не выпить.

А потом оказалось, что перегоны на севере зеленой ветки такие длинные, станций так много, переход на красную такой долгий, что успеть на свидание в сколь-нибудь приемлемые сроки не получалось. И выпил-то немного, и уже бежал с «Театральной» на «Охотный ряд», и писал девушке, что задерживается, но делает все возможное, чтобы не заставлять ее ждать. И какова была вероятность, что именно со 2 июля по 5 августа 2002 года будет полностью закрыто движение от «Спортивной» до «Юго-Западной»? Вообще-то вероятность эта равнялась единице, если смотреть на события из лета того года. Об этом говорили и по телевизору, и по радио, и в метро вешали соответствующие объявления. Но молодые студенты не смотрят телевизор, а в метро читают что-нибудь претенциозное. Ницше там, или Фуко, и у Кости в рюкзаке было «Рождение тюрьмы». Там в начале подробное описание четвертования и рассуждения на тему того, как его тяжело проводить. А дальше Костя и не читал. Начала было достаточно, чтобы говорить, что читаешь Фуко.

Станцию «Ленинские горы» открыли в 1959 году, она стала самой длинной и самой широкой в московском метро. Изначально предполагалось, что она должна быть под землей и даже под рекой, но это оказалось слишком сложно и дорого. Тогда для станции построили Лужнецкий мост. Верней, мост спроектировали так, чтобы под проезжей частью для автомобилей уместились железнодорожные пути и все, что полагается. Строить нужно было быстро, вместо стальных опор решили делать железобетонные, а чтобы бетон не застывал при работе зимой слишком быстро, в смесь добавляли соль. Когда закончили, соль стала разъедать железо, началась коррозия, арматуры стали пухнуть от ржавчины и разрывать бетон. Станцию закрыли в 1983-м и вернулись к тому, чтобы как-то привести ее в порядок, только в 1999-м. Перестроили заново и открыли в декабре 2002-го. Но вот именно летом того года она была не просто закрыта для пассажиров, но и перекрыла собой весь участок для поездов. От «Спортивной» пустили автобусы, пусть и бесплатные, зато вонючие и набитые людьми. А с непривычки еще попробуй найди этот автобус, идет он медленнее поезда, и все это совершенно не способствует успеху Кости у женщин. Кто ж мог знать, что добавление соли в бетонную смесь в 1959 году окажется настолько опасным для начинающего романтические отношения московского студента?

Он писал девушке, что едет, – мобильные телефоны, к счастью, тогда были у всех. Девушка отвечала, что больше ждать не может. Он уговаривал, она молчала. В конце концов он сказал, что все понимает, ничего не получается, но могла бы она уделить ему пять минут?

Было понятно, что со свиданиями у него получается не очень, а ведь жизнь только начиналась, и казалось, что вот этот вот самый секс, о котором все вокруг говорят, которым пропитано все от рекламы до ведущих новостей, – он вот прямо здесь везде и для него. Нет, он не обманывал себя, он понимал, что девушка на плакате светит грудью и улыбается не потому, что хочет переспать именно с ним. Но тем не менее, если визуально секс имеет выражение во всем, значит, он до такой степени важен для всех людей, следовательно, и у него – у Кости – этого секса тоже будет много.

Девушка с каштановыми волосами – с волосами цвета гречишного меда! – дождалась Костю. А он еще купил в цветочном магазине возле остановки фикус. Хотел быть оригинальным – не просто цветы, а именно цветок в горшке, тогда это еще было свежо. Может быть, это был и не фикус, а спатифиллум, а может быть, это одно и то же. Цветок явно сыграл в пользу Кости. И они действительно немного погуляли в районе «Юго-Западной», но гулять с цветком же неудобно. Девушка пригласила Костю домой.

И вроде бы это как раз сулило секс, но общение было каким-то сложным. Наверное, надо было выпить, но было непонятно, как предложить? Разговор не то чтобы крутился вокруг чего-то неинтересного, он не крутился вообще. Хорошо, чай был. Еще какие-то орешки девушка поставила на стол. А потом сказала: «Я должна, наверное, честно признаться: ты хороший, но у нас ничего не получится, я не чувствую влечения». И добавила нечто явно заимствованное: «Мне с тобой не хватает драйва». Как ни странно, Костя почувствовал облегчение. Больше не было ответственности за это неудавшееся свидание. И тогда они стали говорить непринужденно, весело. Костя еще не знал, что вот так оно в жизни все и устроено, немного парадоксально, с небольшими крючками и объездами.

Часа через три они с девушкой лежали в кровати после второго секса и перед третьим, и она начала читать стихи.

Вредная, неверная, наверно,Нервная, наверно, ну и что ж?Мне не жаль, но жаль неимоверно,Что меня, наверно, и не ждешь.

«Это Николай Рубцов», – сообщила девушка.

Это потом Костя понял, что стихотворение это затисканное и затертое, читать его на людях, даже в постели, – дурной тон. Хотя какой вообще тон для стихов в постели? Тот эмоциональный и гормональный пик переживаний крепко запомнился именно в связке со стихами Николая Рубцова.

Наутро Костя ехал на автобусе от «Юго-Западной» к «Спортивной», и в голове у него играла строчка из песни «Герои» с альбома «Аквариума» «Электричество» – «И разве это кому-то важно, что сладкая Джейн стала моей?» Это звучало очень весело, так как-то задорно, с вызовом. В городе было жарко, а еще его накрывало дымкой от торфяных пожаров вокруг, не так сильно, как через восемь лет, в 2010-м, но тоже накрывало.

И жаль, что нет на Добролюбова пивной. Бывает так, что хочется не пива, а чтоб была пивная.

Костя свернул с Добролюбова налево, во дворы, в сторону Яблочкова, и уперся в свой двенадцатиэтажный дом. Перед подъездом стоял его автомобиль, подаренный отцом Юли универсал. Его тут быть не должно, все вообще должно бы быть иначе.

Юля точно должна быть на даче, там же должна быть и машина. Более того, там должен быть и сам Костя, а вечером там должен быть и Юлин отец, чтоб ему провалиться. Если автомобиль у дома, значит, Юля в квартире? Костя поднялся, позвонил в дверь, попробовал открыть ключом, подергал ручку. Закрыто изнутри. Можно прислушаться: какое-то шевеление есть, но трудно разобрать, из этой оно двери, в подъезде вообще – или это шум собственной крови в голове?

Позвонил Юле – длинные гудки, не ответила, потом снова не ответила, потом сбросила, потом вне зоны действия. Костя сел во дворе, стал смотреть на окна. За спиной – снаряд детской площадки, подобие космического корабля. Справа школьный палисад, слева бетонный забор бывшего гаражного кооператива. Гаражи постепенно сносили, но что-то там еще теплилось, кто-то ремонтировал старые «Жигули» и «Ауди».

Фактура летнего вечера абсурдным образом диссонировала с глупостью сложившейся ситуации. Солнце светило через ветви тополя, слышались детские крики из соседних дворов, ветер ненавязчиво шумел в перезрелой июльской листве.

Из подъезда вышла Юля, увидела Костю, не удивилась – она, должно быть, давно видела его из окна, просто не хотела выходить, но теперь ей надоело прятаться. Точнее, не так, не так, Костя понял, что она не пряталась, она просто занималась своими делами без него, и не до него ей было. Она не открывала дверь не потому, что хотела что-то скрыть от него, а потому что он там был не нужен ей. И действительно, за Юлей из подъезда вышел мужчина – коренастый, коротко стриженый, с ключами от машины на пальце. Нажал на кнопку брелока, серебристый «Лексус», стоявший на месте для пожарной машины, мигнул и пискнул.

Костя тоже мигнул и пискнул. Мужик посмотрел на Костю мельком, исподлобья. Это был друг Юлиного отца, он приезжал к ним на дачу месяца два назад. А теперь, видимо, приехал и в квартиру.

«Вредная, неверная, наверно», – подумал Костя.

Юля махнула мужику, вроде – я сейчас. Подошла к Косте, положила ему руку на грудь, похлопала.

– Сам понимаешь. Мне нечего тебе сказать. – Она слегка наклонила голову вбок. – Старайся повзрослеть. Ой, не надо так смотреть.

Ракурс меняется, дальнейшее мы слышим от престарелой, но активной женщины из соседнего дома.

– И она так все оформила, что Костя-то остался без квартиры, идти ему некуда. Его же мать оставила с бабкой, еще когда ему было двенадцать, сама уехала жить к французу, они и не общались особо. Так, пару раз потом он туда ездил. Она здесь свою квартиру продала. Это когда было-то, в девяносто шестом, тогда знаешь, как было, вот. И Костя с бабкой жил, когда бабка померла, он квартиру унаследовал, а кто еще? Но на Юльку переписал, ей для документов было надо, чтоб на стажировку ехать. И чего ты думаешь, она хоть день после этой стажировки работала? Она и не работала совсем, зачем ей надо? Костя работал, квартира есть, отец небедный, она свои дела устраивала. И устроила. Лишила Костю квартиры, выгнала его, потом квартиру сдала каким-то приезжим, где живет, я не знаю, может, на даче, может, у отца или у того мужика, не в нашем районе. А у Кости только машина осталась. Она еще сказала, ты скажи спасибо, так сказала ему. Вроде потому что машину ему ее отец подарил. И вот он живет с тех пор в этой машине, ставит ее возле гаражей, у него своего-то гаража нет.

Костя действительно теперь жил в машине, гаража у него действительно не было, да и прилегающие гаражи постепенно разбирали. В машине Костя поселился летом и рассчитывал так: всю зарплату откладывать на первый взнос для ипотеки. Работа-то у него была, но откладывать и снимать квартиру он не мог. И друзей у него не было, кроме тех, с кем он общался на работе, а сказать на работе, что ты живешь в машине, было немыслимо.

Хорошо, что «универсал» был большой, сиденья раскладывались, спальный мешок и туристические коврики помещались там легко. Костя видел ролики на «Ютубе» об американских и даже британских людях, которые живут так. Рано утром ехал на работу, там принимал душ. А глаженая рубашка ему была не нужна, в креативном агентстве все ходили в футболках.

Осенью, когда темнело уже рано, но слякотью еще не развезло пейзаж, Костя сидел в темном своем «универсале» и смотрел, как сквозь остатки желтой листвы светит фонарь. В сочетании с относительной для большого города тишиной этого района получалось очень красиво. Хотелось замереть с некоторым чувством сладковатой тревоги внутри и вспоминать солнечную пыль в своей квартире летом.

Зимой было снежно и поначалу как-то очень чисто – все стало белым и ярким, солнечным. Солнце отражалось от окон вагонов монорельсового состава, который проходил раз в полчаса, дорога была через три двора от того, где стояла машина. Солнце отражалось и мелькало, светило внутрь машины, скакало по снегу. Это было неплохо. Но быстро стало понятно, что зиму так не пережить, – никакие коврики, никакие спальники и никакие шерстяные носки не спасали. Костя снял комнату до весны, но все это вместе его надломило, и надлом заключался в том, что ему всего расхотелось.

Ему не хотелось копить на квартиру, точнее, на первый взнос, ему не хотелось ехать на работу вообще, ему не хотелось покупать еду. Это все как-то было связано с положительной прокрастинацией. Он понимал, что главное в его жизни – гигантский обман, жертвой которого он стал. Глупый и подлый обман, просто будто случай из хроники происшествий девяностых годов. И вот надо же – всех обманывают телефонные мошенники, всех обманывают в мессенджерах, писали, что какую-то японскую пенсионерку обманули мошенники, притворившись космонавтами, собирающими деньги на кислород, а его вот обманула неверная жена, и обманула сразу на квартиру. Чего еще надо? И всякая мысль о любом действии, будь то рабочая задача или необходимость помыть руки, мгновенно и неизбежно приводила Костю к мысли о том, что надо что-то делать, чтобы преодолеть позорный груз этого обмана. Но как преодолеть, он не знал.

Постепенно он перестал ходить на работу, выключил телефон и просто лежал в съемной комнате на первом этаже трехэтажного дома по улице Руставели. Там есть несколько таких трехэтажных домов, во дворах которых постоянно снимают кино. Вроде бы эти дома представляют собой образ старой Москвы.

В самих домах живут старые люди, которые сушат белье во дворе. Многие квартиры там до сих пор коммунальные. В такой жил теперь Костя. Точнее, проживал скопленное на первый взнос. Но хватить этого должно было на какое-то длительное время, хотя считать точно не хотелось. Даже расчеты приводили к размышлениям о том, что он дурак и лох, что он остался без квартиры и без жены, и пока эта проблема не решена, думать ни о чем другом нельзя.

А эта проблема и не могла быть решена, поэтому Костя не мог больше делать ничего вообще. Лежал на диване, иногда что-то ел, ходил в общий туалет, включал газовую колонку, чтобы иногда помыться.

Это был максимум того, что он мог сделать. Если бы рядом с ним был бы человек – друг, коллега, родственник – возможно, он бы убедил его обратиться в психоневрологический диспансер, получить диагноз «клиническая депрессия» вместе с горстью антидепрессантов и начать хотя бы смотреть в сторону того, как выкарабкиваться из полной апатии. А может быть, и диспансера с таблетками было не нужно. Если бы просто кто-то мог быть рядом. Или если бы он смог заставить себя прочитать какую-нибудь книжку. Любую. Но он не мог заставить себя даже включить телефон. Часто он повторял про себя слова жены: «Я сейчас не в ресурсе». Это ты-то не в ресурсе? – горько улыбался Костя.