Бутырская тетрадь

Это уже 22 июня того же года. Да, согласен, с апреля времени прошло многовато для одной локальной операции. Может быть, весной Гордон ехал в Бутырки и не собирать полк для подавления бунта. Главное, что ехал, что был тут часто.

Вообще бутырками называли всякие села. Само слово «бутырки» и означает деревню. Точнее, село. Потому что в Бутырках есть церковь – храм Рождества Пресвятой Богородицы, который здесь построили в 1647 году специально для солдат Бутырского полка. Ладно, специально для полка этот храм перестроили позже. Сначала он был деревянным и стоял где-то в районе нынешней Вятской улицы, потом, вероятно, сгорел, и новый построили там, где теперь Бутырская улица подходит к станции метро «Дмитровская». На каменный храм жертвовали Петр и Иван в период двоецарствия. Это тот же самый храм, что и тот деревянный, хоть и другой. Такой парадокс корабля Тесея в отдельно взятом районе. Хотя он и не в районе стоит.

Самое интересное с храмами начинает происходить, когда приходит советская власть, вот и храм Рождества Пресвятой Богородицы в Бутырках не снесли, как можно было ожидать, а назначили памятником архитектуры, но в тридцатых передали заводу № 132 Глававиапрома. Делать производственный цех прямо в памятнике архитектуры показалось грубым, поэтому в Глававиапроме нашли элегантное решение – построили небольшой корпус, разделив входную группу с колокольней и основное здание храма с куполами. Так основное здание, оказалось, теперь стоит по Новодмитровской улице, где никакого памятника архитектуры не значится, а на Бутырскую выходит небольшой фасад, его и не трогали. Там же, где до 1920 года велись богослужения, с 1938-го по 1991-й делали гидронасосы.

Надо полагать, что всех, кто помирал в полку и вообще на Бутырском хуторе, отпевали именно в этом храме, а хоронили на Миусском кладбище. Как поступали с иностранцами, сказать сложно. А иностранцы в полку служили, следовательно, и помирали тоже. Было Лазаревское кладбище с другой стороны того, что сейчас называется Третьим кольцом, там, где улица Советской Армии, оно было как раз для иноверцев, коими были католики и протестанты – всё те же «немцы», то есть любые иностранцы. Там же, видимо, находился и соответствующий храм. Вообще, кладбище в Марьиной Роще считалось старым иноверческим кладбищем по отношению к кладбищу в Немецкой слободе.

Лазаревское кладбище уничтожали дважды. Сначала его уничтожили как кладбище иноверческое, сделав на его месте вполне православное кладбище для бедных. Здесь, в Марьиной Роще, которая считалась границей города, в середине XVIII века сделали «убогий» или «божий дом». Улица, которая шла приблизительно от кладбища в сторону центра, назвалась Божедомкой. Божий дом – это приют для тех, кому больше некуда идти, а также место сбора неопознанных трупов, которые потом скопом хоронились на Лазаревском кладбище.

Да, второй раз кладбище сровняли с землей при советской власти. На его месте сделали детский парк с праздничным названием «Фестивальный».

Итак, мы определились: было кладбище в Марьиной Роще, там хоронили иностранцев, но нас оно не интересует, поскольку Патрика Гордона хоронили не там. Впрочем, в нашей истории Патрик Гордон пока жив, хоронить его рано. О кладбище мы вспомнили только потому, что упомянули храм, а храм придает некоторый статус поселению. Бутырки, безусловно, были отдельным поселением за пределами основной Москвы. У Патрика Гордона в московском периоде его дневников есть три основные точки: Немецкая слобода, Бутырки и верхние палаты Кремля.

«Я обедал наверху и остался почти до вечера». Это значит, Гордон был в Кремле.

«Января 16, четв [ерг]. Я был наверху, обедал и остался до семи часов вечера. Испытывали фейерверк, что произвел изрядное действие».

«Будучи приглашен на прощальный пир шведского комиссара Кристофера фон Кохена, я не поехал из опасения чрезмерного пития и других причин».

«Я отправился ко двору около одиннадцати часов и сопровождал Его Величество в сельскую, или летнюю, усадьбу, принадлежащую боярину Петру Васильевичу Шереметеву, где нас всех хорошо угостили за обедом; поехали в царскую усадьбу, имели фейерверк, а вечером в первой усадьбе – еще, снова обильно угощались и были отпущены. Я пришел к м-ру Гуаскони, повеселился».

«Болел от излишеств прошлой ночи и был вынужден лежать в постели почти до вечера». Две записи подряд, связанные друг с другом самым непосредственным образом.

«Дал два рубля школьному учителю» – учителю школы в Немецкой слободе. Школу эту, видимо, как и церковь, сам Гордон и построил. Точнее, организовал.

«В городе, видел Его Величество. На погребении усопшей супруги полковника Бокховена». Эта запись интересна нам не столько потому, что супруга полковника Бокховена – это бывшая теща Гордона, а в связи со следующей записью:

«В городе; не мог пойти наверх из-за обычая не являться в царском присутствии три дня после того, как кто-либо побывал на погребении или видел мертвое тело».

То есть трехдневный траур тем или иным образом распространяется на саму процедуру встречи с царем. Любопытно, что сам царь, как мы видим из записей, на похоронах тоже присутствовал.

Итак, в 1698 году, летом, Патрик Гордон отправился из Немецкой слободы в Бутырки, чтобы собрать полк и вместе с ним противостоять стрелецкому восстанию. Расположились они, как написано в дневнике, около реки Ходынки. Между современными станциями метро «Аэропорт» и «ЦСКА». Далее, по той дороге, которая теперь называется Волоколамское шоссе, Гордон вместе со своим полком дошел до Новоиерусалимского монастыря, занятого мятежниками.

Противостояние со стрельцами длилось неделю, закончилось повешением последних. До смерти Гордону оставалось еще больше года, он еще увидит вернувшегося из Великого посольства Петра, будет награжден за умелое командование полком и продолжит бывать в верхних царских палатах Кремля.

А сейчас в хронотопе Патрика Ивановича Гордона – подмосковное лето и хорошее настроение после успешной внутренней военной операции. Они долго шли от монастыря, повернули у Ходынки налево в Бутырки – весь полк и полковник, который давно уж полный генерал, со своим другом капитаном Хью Крофордом.

– До Бутырок сколько еще? Версты три? Не поеду я сегодня в слободу, останусь у тебя в полку.

– Да оставайся, конечно.

– Знаешь, что интересно, – вот тут, где мы идем, через какое-то время не будет никакой грязи, будет нормальная дорога. Даже железная. Я тебе клянусь, тут будет железная дорога на Звенигород. Более того, ее интегрируют в транспортную систему города.

Конечно, капитан Крофорд должен был бы вытаращить глаза, залаять, присесть и убежать, объявив своего шотландского друга сумасшедшим и сойдя с ума за компанию с ним. Но Крофорд поддерживает разговор:

– Как думаешь, почему трамвайная остановка на пересечении путей и Красностуденческого проезда так и останется самой старой в Москве? Почему ее не обновят? Объект-то не туристический.

– Да как не туристический? Будут фотографировать, внутри откроют кафе.

– Что?

– Кафе. Это где пьют кофе.

– Что пьют?

– А, Петр Алексеич вернется из Европы, объяснит.

– Почему ты не организуешь церковь здесь, в Бутырках? И церковь, и школу? Все равно та церковь в Слободе сгорит. Дважды.

– Так привычней, не переносить же всю слободу сюда. Тем более здесь даже не окраина, а предместье.

По пути сослуживцы заходят в супермаркет и покупают бутылку простого шотландского виски. В этом словосочетании слышится некоторое кокетство. Но это уже устойчивое выражение – благодаря Александру Вертинскому. Трудно сказать, как оно воспринималось, скажем, в тридцатых годах прошлого века. Так вот, они покупают бутылку виски. Это сингл молт, но не очень дорогой.

Да, мы все знаем, что в конце XVII века в Бутырках не было супермаркетов и магазинов вообще. Но как-то же Патрику Гордону и его другу Хью Крофорду нужно покупать виски, чтобы вести ночной разговор. Согласитесь, ради ночного разговора можно пожертвовать не только исторической достоверностью, но и даже ее тенью. В «Компромиссе» у Довлатова его брат говорит: «Мы пили, когда у нас не было денег, если мы остановимся теперь, когда деньги есть, это будет искусственно». Имитировать историческую бытовую правду в рамках этого повествования – это именно что искусственно.

Представьте себе июньский поздний вечер в Москве, вам с другом есть что обсудить. Тепло и светло, вы пьете виски. И тут из-за дерева высовывается кто-то сальный, но въедливый, и говорит: неправда, не может у вас быть этого виски, потому что вы не могли его купить в магазине, потому что никаких магазинов нет! Это все исторически недостоверно, расходитесь! А вы только сели, вы не в силах расстаться.

Ночь, приятная летняя ночь в Бутырках. Гордон и Крофорд сидят на улице у дома Крофорда. Жена его умерла три года назад, сын женился, служит и живет в городе. Но сын – это понятно, а вот недавно Крофорду являлся его прапрапра… и так далее правнук. Его фамилия Коровин, потому что потомки Крофорда обрусели бесповоротно уже через пару поколений. Володя Коровин окончил юридический факультет МГУ и работал в американской аудиторской компании. Но началась война, компания ушла из России, Володе предлагали тоже уйти из России, но он не поехал, открыл свою контору здесь, в Бутырках. Есть накопления, есть квартира, бизнес приносит кой-чего, жить можно, и даже неплохо. Крофорд с 1667 года не был в Шотландии и не побывал уже никогда. А Володя был там в 2018-м, перед пандемией. Что понравилось? Виски. Это был тур по вискокурням.

Хью Крофорд и Патрик Гордон сидят в садовых креслах, перед ними огонь, обложенный камнями очаг. Не совсем походный, но и не капитальный. Все-таки они военные люди, им не положено вельможной роскоши.

– Знаешь, что меня беспокоит? – спрашивает Гордон. – Меня беспокоит, что в честь Лефорта назовут район, парк, тюрьму. А в мою честь не назовут ничего. Хотя, в сущности, какая разница? Вот парк, вот район, есть даже тюрьма, хотя она формально не относится к этому району.

– Я так понимаю, – говорит Крофорд, – что это дело с одной стороны принципиальное, с другой – чисто фонетическое. Лефорт в окружении царя не выглядит как наемник. Он почти как Меншиков, почти что равный. Будто бы он действительно государственный деятель. Хотя понятно, что и тот, и другой имеют от службы огромную выгоду. И вот вопрос – стали бы они служить бесплатно?

– Это вопрос глупый, Хью. На любое решение и на любое положение дел влияют сотни факторов. Если бы служба не предполагала оплаты, это была бы не служба, а что-то иное, и вообще, как бы она сформировалась как служба, если бы не имела финансовой основы? Служащий за деньги находится в состоянии транзита между агрегатными состояниями верности и алчности, что и делает возможным выработку этого служебного электричества.

– Пусть, пусть. При этом ты – наемник, которого прежние хозяева не выкупили из плена.

– Да какие хозяева? Что, уж любой работодатель – хозяин? Ты вот спроси у своего прапрапра… и так далее правнука, который в корпорации, насколько я понимаю, потрудился, он ощущал себя невольником? В какой-то мере ощущал. Работу бы не стал делать бесплатно, но и брать деньги просто так тоже бы не стал. Потому что не дали б. Гнилой базар.

– В каком смысле?

– Гнилой базар – это разговор, который предполагает изначально агрессивную манеру аргументирования, но не предполагает настоящего поиска решения. – Гордон не злится, он скорее взбодрился от этой болтовни.

– Так вот, есть и вторая причина, по которой в честь тебя не назовут ни района, ни парка. Как я сказал – фонетическая. Не может быть Гордонова района или Гордонова парка. Потому что ударение будут ставить исключительно на второй слог. Просто для смеху.

Друзья выпивают.

– Но хуже, что половину района Лефортово назовут в честь Баумана, – говорит Кроуфорд.

– Какого?

– Баумана. Николая Эрнестовича. Он имеет отношение к Немецкой слободе по двум причинам. Во-первых, его предки – немцы, во-вторых, он умрет на Немецкой улице, недалеко от построенной тобой, Петя, кирхи. В 1905 году там будет демонстрация рабочих, которые будут идти к Таганской тюрьме с требованием разрушить «русскую Бастилию». Среди демонстрантов будет и Бауман. Он состоит в революционном движении, печатает подпольно газеты. Бауман вскочит на пролетку и будет ехать по улице, размахивая флагом «Долой самодержавие!» Он захочет привлечь к демонстрации как можно больше рабочих местных фабрик, район-то промышленный. Он будет кричать: «Долой царя!» Это услышит бывший кирасир-конногвардеец по фамилии Михалин, работающий в заводском общежитии дворником и смотрителем. Михалин, услышав вопль Баумана, ответит: «Как это долой царя? Я ему пять лет служил!» Он захочет ударить Баумана палкой, потом напишут, что обрезком трубы, но откуда у него обрезок трубы? Хотя всякое может быть, район, повторюсь, рабочий. Бауман достанет браунинг, выстрелит в Михалина и промахнется. Также в Михалина будут стрелять дружки Баумана – не попадет никто. Это же была не просто демонстрация, а подготовленное восстание. А вот Михалин попадет Бауману палкой по голове, Бауман упадет с пролетки, ударится головой и умрет. И вот в его честь назовут улицу, станцию метро, политехнический институт. По профессии он будет ветеринар.

– Да, это я все понимаю. Звучит дико, но, может быть, никакой несправедливости в этом нет. Вот послушай, ведь этот Бауман работает за деньги, но погибает за идею.

– А где там деньги? И где там гибель за идею? Гибель же была случайной.

– Деньги в таком деле есть всегда. Революция – дорогое дело. Вот в Британии – свергли Стюартов, реставрировали Стюартов. Это же все не бесплатно. Не в том смысле, что кто-то исключительно могущественный заинтересован в этом настолько, что платит страшные суммы тем, кто этим занимается. Нет. Дело в том, что всякое большое дело имеет в себе кровь, которая обращается и дает делу жизнь. И кровь эта – деньги. А насчет случайной смерти – с оружием и со знаменем в руках – все-таки это не может быть совсем случайно.

– В том смысле, что для славы нужно быть готовым умереть ради идеи, которой служишь за деньги?

– Да. Иначе снова выходит теплохладность, как у Данте в «Божественной комедии»: «…То горестный удел / Тех жалких душ, что прожили, не зная / Ни славы, ни позора смертных дел /… / Вовек не живший этот жалкий люд…».

– Видимо, это отличает службу и служение от рабства. Службе необходимо отдаваться за деньги, но целиком.

– Да, тонкая грань, и вообще звучит не совсем прилично. Отдаваться за деньги.

– Вот именно. Разница в том, что, скажем, проституирование страсти заключается в том, что человек способен отдаваться за деньги, но не до конца.

– В том смысле, что ни одна женщина не может дать больше, чем она может дать?

– Хью, ты военный человек, но казарменный юмор тебе не идет.

Друзья снова выпивают.

Пахнет липами, по кустам стрекочут цикады, костер горит едва-едва, чтоб немного светить, но почти не добавлять тепла в летнюю ночь. Патрик Гордон и Хью Крофорд давно сняли высокие сапоги, мундиры и парики, они выглядят теперь не как лучшие военные Российского государства, а как немолодые ленивые буржуа в праздный день где-нибудь на даче. Кроуфорд надел простое серое рубище, Гордону принесли что-то вроде накидки, расшитой турецкими огурцами. Высокую принадлежность Хью выдает длинная трубка. Это 1698 год, еще нет упреждающих надписей и картинок на пачках с табаком, да и самих пачек нет. Кури сколько угодно.

– То, что мы разгребали последние дни, могло бы случиться, если бы Петя не уехал в Европу? – Крофорд наливает виски.

– Могло, не могло. Это не имеет значения. Нам с тобой нужно делать, что в наших силах. Строго говоря, круг обязанностей не определен, если служишь государю. Получилось не допустить позора – и хорошо.

– Но кто виноват? Пятьдесят три повешенных, которых назвали зачинщиками? Софья, которая это все готовила? Заведенный порядок, при котором стрельцы годами не видят семьи?

– Может быть, это тот случай, когда логика вины уступает логике причинности.

– Это ты утверждаешь или спрашиваешь?

– Не знаю. Вот смотри, когда тут будут жить наши прапрапрапра… и так далее, будет популярен такой риторический прием: если девушка надевает короткую юбку и выходит поздно вечером одна гулять в небезопасном районе, несет ли она вину за то, что на нее напали?

– А, вот ты куда завернул. Я знаю, что в то время, о котором ты говоришь, во время наших прапрапрапра… и так далее, если поднять эту тему и упомянуть короткую юбку, тут же станешь объектом ненависти прогрессивных умов. – Крофорд затягивается, кашляет, откладывает трубку.

– Именно. Но вопрос-то от этого не перестает существовать. – Гордон встает с кресла, чтобы размять колени, ходит вокруг очага. – Есть – или, если угодно, будет такое выражение, как «виктимное поведение». В том смысле, что не нужно подсвечивать себе дорогу последним айфоном, если идешь ночью в незнакомом окраинном районе. От слова «виктим» – жертва. То есть девушка, разумеется, не виновата ни в чем. В логике вины она не может выступать субъектом. Но в логике причинности субъектами становятся все – ты, я, Петр, Софья, стрельцы и, может быть, даже девушка в короткой юбке, если бы она только могла здесь присутствовать. То есть каждый несет в себе часть причины случившегося. Но при этом необязательно виноват. Жертва не виновата в том, что на нее напали, но если бы не было жертвы, не было бы и нападения. То есть отсутствие вины не исключает наличия причины. И в логике причинности ответственность несут все причастные. Другой вопрос, как эту ответственность распределить, какими весами и какой мерой.

– Раз ни меры, ни весов нет, я налью на глаз, – снова плоско шутит Хью Крофорд и наливает виски.

Они выпивают и сидят какое-то время молча. Крофорд медленно засыпает в своем кресле. Есть в пьяном сне недолгая первая фаза, когда человек будто уходит из этого мира, и ничто не способно вернуть его по крайней мере часа полтора. Дальше этот сон перетекает в тяжелую и беспокойную маету с храпом, подергиваниями и дурными видениями.

Гордон сидит у догоревшего костра, слева светлеет небо, ранний летний восход. Солнца еще нет, просто недолгая темнота постепенно отступает на запад. Цикад не слышно, потому что теперь в кустах поют птицы. Но поют негромко, не агрессивно и даже не бодро. Так, чирикнет где-то за спиной, потом ответит ему впереди. Для того, кто рано лег и встал поутру, это пение пробуждающее, для того, кто не ложился, – убаюкивающее. Виски кончился.

Гордон сидит, сложив руки на животе, уткнув подбородок в грудь, он смотрит исподлобья в раннее утро и видит похоронную процессию. Такую процессию, которую бы назвали пышной, но уж больно это противное слово.

Хоронят его – Патрика Гордона, полного генерала, шотландца и верного друга царя Петра Алексеевича. Впереди шесть лошадей, запряженных цугом, тянут лафет с гробом. Умрет Гордон здесь, в Бутырках, через полтора года, в ноябре 1699-го.

Сейчас он видит, как его провожают отсюда в Немецкую слободу. За гробом идет весь Бутырский полк. Петр Алексеевич приедет на иноверческое кладбище – не мерзнуть же государю на ноябрьском ветру.

Патрик Гордон смотрит на свою похоронную процессию, и, в общем, он ей доволен. Хотя ему все еще немного жаль, что его именем не назовут ни район, ни парк, ни тюрьму.

При чем здесь Фрейндлих? Бруно Фрейндлих сыграет Патрика Гордона в кино в 1981 году.

Общая характеристика

В Бутырском районе совсем нет крыс. Точнее, может быть, где-то в районе они есть, но вот в околотке между улицами Гончарова, Фонвизина и Добролюбова нет никаких крыс. А ведь были, были.

Улицы трех этих литераторов – малый контур района, внутренний. А большой контур описывается тремя железнодорожными ветками разных направлений.

С Савеловского вокзала невозможно уехать дальше Кимр, но желающих почему-то страшное количество. По пути в Кимры есть Дмитров, Яхрома, Орудьево, Вербилки, Катуар, наконец, Талдом. Дачники едут миллионами человекосумок в год. В пятницу хорошо тому, кто пораньше ушел с работы и приехал на вокзал хотя бы к часу дня, спокойно купил билет и стал дожидаться у табло, когда появится номер нужной платформы. Идти нужно подальше и побыстрее, к так называемой голове поезда. Кругом будут противные и потные люди, несущие некрасиво запакованные сумки. Кто ездит на электричках? Те, у кого нет автомобилей, те, которые работают в Москве или живут за городом, или те, у кого жена, скажем, не работает и может себе позволить поехать на дачу посреди недели, прихватив автомобиль.

И поэтому Косте пришлось жаркой июльской пятницей ехать в Талдом на электричке. Там уже неделю была жена, да и дача-то была жены, точнее, ее родителей, да и с женой-то все было уже как-то не замечательно.

Костя в свои тридцать два зрелых года чувствовал себя автоматически. Проснулся утром, съел две сосиски, надел рубашку в клетку и с коротким рукавом, пришел на работу, два часа посидел, написал начальнику, что уйдет пораньше, и ушел. Начальник сам по случаю лета появлялся в офисе нечасто. Никаких встреч, созвонов и дедлайнов на эту пятницу запланировано не было в их рекламном креативном диджитал мультимедиа триста шестьдесят агентстве. Это бы могло наводить на мысль о некотором упадке агентства, бизнеса, сферы и отрасли. Но не наводило. Потому что вот, допустим, упадок, и что? Допустим, сокращение или банкротство. Значит, какое-то время не будет работы, ничего, потом какое-то время работа будет. В конце концов, труд – не привилегия, а проклятье человеческого рода. Человека еще надо поуговаривать, чтоб он поработал.

С этими мыслями потный Костя вышел из метро, купил в автомате билет-чек на электричку и пошел к табло вместе со всем своим народом делить ожидание информации о номере платформы. Толпа двинулась к поезду, Костя тоже двинулся и уже дошел вагона до третьего-второго, как увидел идущего ему навстречу огромного мужика с черными кудрявыми волосами, толстыми губами и обвислым носом. Глаза мужика смотрели на все и одновременно в никуда. Было видно, что страшный этот человек был сильно пьян, и его алкогольное возбуждение еще не сдавалось натиску усталости. Он хотел идти, но весь организм уже хотел упасть. Мужик прошел мимо Кости, хватаясь за стенки вагона.

Электричка набилась, как и всегда по пятницам, целиком, до полного отсутствия сидячих мест. В тамбурах еще можно было стоять, но все знали, что через две остановки и там не останется воздуха. Что-то проскрипели динамики – в электричках никогда ничего не слышно – и поезд сделал тяжелый рывок вперед, но тут же остановился. Двери открылись, машинист сказал что-то грубое и явно неуставное, в конце можно было разобрать «выходите». Выходить сначала никто не собирался, но и поезд не собирался ехать. Потом начались разговоры, информация поступала от тех, кто стоял ближе к дверям, – вон носилки какие-то. Люди начали медленно выходить на перрон. Никакой ясности относительно того, поедет ли когда-нибудь поезд, не было, но терять свое место тоже никто не хотел. Костя вышел, ладно, можно и постоять, на перроне хоть дышать можно.

Люди в полицейской форме вынимали из-под поезда страшного пьяного мужика, просовывая его снизу вверх между вагоном и перроном в том месте, где вагоны сочленяются между собой. Мужик был буквально синий, двое из скорой помощи поставили на асфальт перрона носилки, за мужиком из-под поезда полицейский достал черный кроссовок.

Невозможно было точно понять, что именно произошло. Очевидно, мужик упал под поезд между вагонами. Очевидно, это как-то понял машинист и резко затормозил. Или кто-то дал ему знать об этом, или кто-то дернул стоп-кран. Для чего-то же нужны эти стоп-краны? С детства видишь их в каждом поезде, но зачем они нужны, как работают, никто не знает. Вот, может быть, в этой ситуации кто-то знал.

Было непонятно, пуст ли поднятый полицейским с рельс кроссовок или внутри ступня упавшего, как и не было понятно, как именно упавший пострадал – ударился ли он головой, разрезало ли его частично колесами, жив ли он вообще.

То есть, если говорить сухим языком фактчекинга, знали окружающие, а вместе с ними и Костя, только то, что человек упал, что человека достали, что человеку плохо, если он вообще жив, что поезд остановился.

Как ни удивительно, машинист опять что-то прохрипел в динамики, и народ стал заходить обратно в вагоны. Естественно, Косте уже не досталось того сидячего места у окна, и даже стоячего места у окна ему не досталось. А досталось ему что-то такое в проходе, где еще умудрялись как-то протискиваться пассажиры. Зла на этих пассажиров не хватает, хотя в чем они, собственно, виноваты? Когда говорят, что все равны в бане и перед Богом, это звучит хоть и банально, но все-таки немного торжественно. Никто не говорит, что все равны в проходе электрички Москва – Савелово.