Цепная реакция

– Нет, нет и нет, дорогой Зиберт, – говорил тот, что в берете, прихватив собеседника за рукав, – не могу с вами согласиться. Вся культура Древней Греции была антропоцентричной. Человек – вот мерило Вселенной. В человеке отражена сущность мироздания, не так ли? Возьмите Праксителя – его Гермеса с младенцем Дионисом. Или того же Дорифора. Совершенство человеческого тела, эмоциональная сдержанность – разве это не поиск идеального человека? Разве не Бога ищут они в себе?

– Так ведь вы говорите о классической Греции с ее наивным стремлением постичь Божественное в Человеке – чего в нем никогда не присутствовало, – отвечал Зиберт. – Это у них гордыня и глупость, вот что я вам скажу, дружище Леве. При чем здесь эти мускулы, ягодицы, половые органы? Ничего Божественного в нашем бренном теле нет. Вот если бы бе́лки обладали человеческим разумом или, скажем, обезьяны, так они, надо полагать, тоже стали бы искать отражение высшей силы в анатомии своих тел? Да и чем, в сущности, ваш этот Поликтет с Дорифором, которого, кстати, никто не видел, или даже Пракситель отличаются от Торака и Брекера? Та же отстраненность от действительности – Меченосец, Факелоносец, – те же позы, загадочные улыбки. Классика. А вы посмотрите на эллинизм! Тоже Греция. А сколько экспрессии!

– Да где же? Конечно, появился сюжет. Конечно, изменилось мировоззрение – из спокойно-созерцательного оно стало драматичным. Но эмоционально-то, имманентно оно осталось прежним. Вспомните того же Лессинга, его рассуждения о крике боли Лаокоона. В минуту предельного физического страдания лицо Лаокоона не теряет мужественности, величия духа, черты его не обезображены гримасой боли. О ней мы знаем только по мучительно сведенному животу. Даже в трагедии греки остались верны себе! Нет, и в эллинистическую эпоху они не изменили принципу калокагатии, мне это импонирует. Я знаю о вашей любви к римской культуре, но в ней, увы, мало гуманизма.

– Правильно. Потому что Рим всегда был озабочен величием и силой человеческой личности – без всяких там отвлеченных рефлексий вокруг религии, гуманизма. Пришел, увидел, победил. Это трудно понять расам, живущим в диких странах, и тем, кто изнежен утонченной чувствительностью. Калокагатия, говорите? Какой в ней прок?

– Все-таки, как я погляжу, Дитрих, лекции Джона Рескина не прошли для вас даром. А ведь он был чрезмерный англофил.

На перекрестке Данцгерштрассе и Шёнхаузераллее они остановились и стали прощаться.

– Поверьте, Дитрих, несмотря на печальные обстоятельства, это Рождество в вашем гостеприимном доме было для меня одним из лучших в жизни, – заверил Леве, тряся руку Зиберта. – Столько мыслей, столько воспоминаний!.. А ведь мы с вами прожили преинтереснейшую жизнь, а?

– Да, есть, что вспомнить, – кивнул Зиберт. – Приятно, что годы нашей работы в Институте физики не прошли для вас даром. Я искренне жалел о вашем отъезде из Германии. Не в добрый час вы приехали сюда, Эрик, не в добрый час.

– Я никогда не отказывался от германского паспорта. Просто согласился преподавать в Цюрихе. А теперь вот проблемы с поместьем отца…

– Я понимаю, понимаю… Значит квартирку вы сняли здесь, в Панкове?

– Да, временно. А там посмотрим.

– Ну что ж, тогда жду вас в субботу. Придут мои друзья, коллеги. Я вас кое с кем познакомлю.

Пожав друг другу руки, они разошлись в разные стороны. Леве, поигрывая тростью, бодро зашагал вниз по Шёнхаузераллее и через пару домов свернул на узкую Хоринерштрассе.

Спустя пару минут раздался выстрел. Потом еще один. Потом всё стихло.

Тело обнаружили хорватки из вспомогательной службы ПВО, спешившие на работу. Из районного отдела криминальной полиции довольно быстро прибыл инспектор в сопровождении помощника – юного обершарфюрера, который мгновенно взмок от одного вида окровавленного покойника. Обыскав карманы, инспектор нашел разрешение на проживание в Швейцарской Конфедерации и удостоверение преподавателя Цюрихского университета, а также кеннкарте на имя Эрика Леве. Посчитав, что преступление заслуживает более высокого уровня расследования, инспектор поставил помощника сторожить труп, а сам отправился в отдел, чтобы позвонить в центральный аппарат крипо.

Дежурный офицер на Вильгельмштрассе, где размещалось Управление V Главного управления имперской безопасности, принял сигнал из Панкова и отнес напечатанное донесение в Бюро VB, занимавшееся серьезными насильственными преступлениями.

– Черт бы вас побрал, первое января же! – с досадой рявкнул пожилой криминалрат Кубек, одетый в сидевшую на нем мешковато форму штурмбаннфюрера. – Вчера гестапо таскало на какую-то облаву, сегодня – это!

Вид он имел изможденный, нос покраснел, глаза слезились.

Дежурный пожал плечами и удалился. Криминалрат несколько минут сидел неподвижно, положив лоб на раскрытую ладонь, потом вздохнул, еще раз чертыхнулся, сгреб со стола кобуру с пистолетом, запер дверь и пошел по длинному, пустынному коридору. Людей не хватало хронически. Мало того что гестапо все чаще использовало криминальную полицию в своих акциях, особо не считаясь с чужими приоритетами, так еще и штаты крипо постоянно таяли – фронт выметал тех, кто помоложе. В какой-то момент оказалось, что уголовным расследованием занимаются сплошь старики и инвалиды.

– Слушай, Вилли, – сказал Кубек, входя в кабинет своего сослуживца Вилли Гесслица, – давай сгоняем в Панков. Мне как-то одному не хочется.

Гесслиц, большой, грузный, как медведь, ссутулившись, сидел за письменным столом спиной ко входу. Он повернулся:

– А что там?

– Убийство. Труп лежит поперек улицы и ждет, когда мы с ним побеседуем.

– А почему мы? Районное.

– Они уже были. Говорят, какая-то шишка. Им не по рангу.

Гесслиц коротко кивнул и стал собираться. Кубек высморкался в несвежий платок, покачал головой:

– Ну и накурил ты. Дыму – хоть стены им крась. Форточку бы открыл. Гиммлер запретил курить в помещениях.

– А ты ему не говори, – буркнул Гесслиц.

– Я-то не скажу. А вот птичка – с хвостиком такая, знаешь? – она может.

– Ты поведешь?

– Могу я.

Гесслиц бросил ему ключи от машины, и они пошли к выходу. Еще в начале войны Гесслиц получил ранение в ногу и с тех пор прихрамывал, однако в последнее время хромота сделалась особенно заметной, что, впрочем, не мешало работе.

По пути, держась за руль служебного «Опель Кадет», Кубек шмыгал носом и сморкался, ругал начальство, жаловался на нехватку продуктов и цены на рынке, шутил. Гесслиц мрачно помалкивал. Он вообще сильно изменился после гибели жены, утратил общительность, проводил больше времени на работе, чем дома. По хозяйству ему помогала соседка, престарелая фрау Зукер; если бы не она, дом превратился бы в покрытую паутиной нору.

– А ты знаешь, что у него на заднице наколка? На одной половине – черт с лопатой, а на другой – печка. Вот… И когда он идет, шагает, черт подбрасывает в печку угля. – Кубек посмотрел на Гесслица. – Ты чего не бреешься?

– Где бриться-то? – проворчал Гесслиц. – Я тут неделю уже.

– Вернемся, дам тебе свою бритву. Правда, мыла нет. Но можно просто с водой, если не обрубили. Она острая. С зубным порошком тоже сойдет.

– А сам-то откуда знаешь?

– Чего?

– Про наколку?

– Так ведь перед Рождеством в душ ходили. У него, кстати, сыпь какая-то. Шляется по борделям. Для гестапо там у них что-то своё, особенное. Я ему презерватив подарил, из гигиеннабора. Тебе тоже выдали?

Темнело. На Хоринерштрассе по-прежнему было пустынно. Возле тела, отступив подальше, замер бледный обершарфюрер. Рядом ходил взад-вперед, растирал руки, уши и нос замерзший районный инспектор. Завидев приближающийся «Опель», он радостно кинулся навстречу.

– Наконец-то, – возбужденно говорил он, провожая Кубека к месту преступления, – я уж окоченел тут, как этот мертвец. Холод просто собачий. Кстати, он не ограблен. Деньги, документы – всё при нем.

Уперев руки в бока, Кубек замер возле трупа.

– Откуда стреляли? – спросил он.

– Оттуда, – указал инспектор. – Скорее всего из той подворотни.

– Угу.

Кубек присел на корточки и уставился в забрызганное кровью лицо погибшего.

– Эй, парень, посвети-ка сюда, – не повернувшись, махнул он обершарфюреру. Тот неуверенно приблизился, судорожно вырывая из-за пояса фонарик. – Сюда свети. – Кубек распахнул пальто на трупе. – Так… Ага. Два выстрела. Один – в грудь, вот… Другой – в шею.

Свет от фонарика задрожал, метнулся кверху. Обершарфюрер тихо завалился в обморок. Кубек равнодушно посмотрел в его сторону.

– Инспектор, – сказал он, – отдайте документы покойного криминалрату.

– Зеленый клюв, – смущенно пояснил инспектор слабость своего подчиненного.

Дымя папиросой, Гесслиц натянул на нос очки, раскрыл удостоверение, приблизил его к свету фонаря инспектора и замер. Потом быстрым шагом подошел к трупу и нагнулся к нему, смахнул с лица снег.

– Видишь, – сказал Кубек, – вот вход от пули.

Гесслиц не обратил на него внимания. Он вгляделся в обезображенное смертью лицо. Это был человек Франса Хартмана, агента советской разведки в Цюрихе, профессор Эрик Леве. Десять дней назад он приехал в Берлин из Швейцарии. Гесслиц встретился с ним перед Рождеством. Вторая встреча должна была быть завтра.

Гессен, ставка Гитлера Адлерхорст, 4 января

В своем новогоднем выступлении Гитлер не случайно забыл упомянуть операцию в Арденнах. Уже к Рождеству наступление вермахта выдохлось, не дойдя до Мааса, после чего о дальнейшем продвижении в сторону Антверпена можно было забыть. 2-я немецкая танковая дивизия, наступавшая в авангарде 5-й танковой армии, попала в окружение у городка Селль, о чем народу рейха, разумеется, не сообщалось. Готовя свою речь (а он всегда писал их самостоятельно), Гитлер размышлял, не стоит ли перенести ее на более позднее время, поскольку 1 января началась операция «Северный ветер» в Эльзасе, но все же принял решение выйти в эфир, полагая важным поддержать дух немцев именно в первый день нового года. В тот момент, когда голос фюрера вяло ронял общие фразы из уличных репродукторов, около тысячи немецких бомбардировщиков совершали налет на аэродромы союзников в Северной Франции, Бельгии и Голландии, что позволило вермахту перейти в наступление в районе Страсбурга.

Но не это было главным. И даже не то, что войска 2-го и 3-го Белорусских фронтов вышли к границам Восточной Пруссии, а кое-где даже вклинились в глубину ее территории на 20–40 километров. Венгрия. Вот фронт на карте военных действий, который беспокоил фюрера больше всего. В контексте происходящего в Арденнах и Пруссии сосредоточение 13 танковых дивизий в районе Будапешта казалось немецким генералам форменным идиотизмом, блажью больного лидера. Ведь даже Сталин не рассматривал венгерское направление в качестве приоритетного, ограничившись на этом театре военных действий всего одной танковой армией, – основные силы находились в Польше, ибо главной целью неизменно оставался Берлин.

Гитлер же гнал в Венгрию «тигры» и «пантеры», снимая их с ключевых позиций, и даже распорядился установить на них недавно изобретенные инфракрасные прицелы, как только те пойдут в производство. Минули времена молчаливого следования приказу: генералитет роптал, не в силах понять логику фюрера. «Австрия ему дороже Пруссии и Силезии! Да что Силезии – Берлина! – задыхаясь от язвительности, бушевал начальник Генштаба сухопутных войск генерал-полковник Гудериан, когда получил приказ о переброске очередной танковой дивизии к Будапешту. – Какая трогательная привязанность к родным осинам. На них-то его и вздернут!»

Но Гитлер не сошел с ума, и смысла в его решениях было больше, чем казалось Гудериану. И дело было не столько в венгерских нефтеперерабатывающих заводах, от которых зависели поставки топлива, – особенно после утраты румынской нефти и разрушения союзной авиацией немецких химических предприятий, производивших искусственное горючее. Расчет Гитлера был прост, однако понятен лишь ограниченному кругу лиц, в который генералы вермахта не входили. Венгерский рубеж, как и чехословацкий, открывал доступ к лабораториям и предприятиям, занятым производством атомной бомбы, которые располагались в сложной гористой местности Южной Германии и Тюрингии, недоступной для авиации. Именно туда прошедшим летом было переведено большинство исследовательских лабораторий и производств, связанных с их деятельностью. Там днем и ночью под контролем СС в условиях строжайшей секретности кипела работа по созданию «оружия возмездия», на которое возлагались все – абсолютно все – надежды фюрера.

Оттого-то и Силезия, и Пруссия, и Арденны, и даже Берлин при всей критической важности de facto уступали венгерскому рубежу обороны в глобальном значении. Это понимал Гитлер. Этого не знал и не понимал вермахт.

Если за относительную стабильность на линии соприкосновения с войсками союзников в Италии, где неделю назад прорыв восьми германо-итальянских батальонов в районе Гарфаньяна сковал силы 5-й армии США, Гитлер был спокоен – угрозы югу отсюда он не видел, то венгерское направление вызывало у него тревогу. Темп продвижения, взятый русскими, позволял им войти в южные регионы Германии в ближайшее время. Именно этому необходимо было препятствовать как можно дольше – именно здесь, в Венгрии, чтобы выиграть время, любой ценой выиграть время.

– Моя вера в Кессельринга остается неизменной. Фельдмаршал знает свое дело и будет сдерживать натиск Александера столько, сколько понадобится, – говорил Гитлер на сверхсекретном совещании в своей ставке Адлерхорст в присутствии девяти человек, особо приближенных к урановому проекту. – Атака в долине Серкьо наглядно показала, что мы полны сил не только обороняться, но и наступать. Сейчас всё внимание – к Будапешту. Венгры нас предали. Ничего. Мы заставим их пожалеть об этом. А пока венгерский рубеж должен стать непреодолимой стеной перед большевиками. Важно обеспечить резерв времени для наших ученых, которые вплотную подошли к производству боеприпаса, способного переломить ход кампании. – Он метнул хмурый взгляд в сторону собравшихся. – Не так ли, Дибнер?

Доктор Дибнер, маленький, моложавый, плотного телосложения, одетый в изящно пошитый шерстяной костюм, протирал фетровым платком очки, когда прозвучал вопрос Гитлера. Суетливо нацепив их на нос, он вскочил с места. Пара секунд понадобилась, чтобы собраться с мыслями.

– Да… безусловно… Я докладывал… – Дибнер глянул на сидевшего с непроницаемым лицом Гиммлера. – На данный момент инициация ядерной реакции с помощью кумулятивных взрывчатых веществ в общем себя оправдала. Кроме того, критическую массу, необходимую для ядерного взрыва, можно снизить путем сочетания расщепления ядра с ядерным синтезом. Как бы это сказать… по сути, мы располагаем всеми необходимыми составляющими, чтобы изготовить вполне боеспособную бомбу, для которой потребуется лишь несколько сот граммов высокообогащенного атомного вещества.

Вся именитая профессура считала Дибнера выскочкой с кругозором лаборанта, а он был отчаянным экспериментатором, не боялся рисковать, доверяя интуиции рвущегося к истине зверя, не обращая внимания на высокомерные усмешки. И пока Гейзенберг возился с реактором, чтобы добывать плутоний, Дибнер все усилия сконцентрировал на производстве бомбы с урановой начинкой.

– Сроки? – уточнил Гитлер. Он был зловеще спокоен: это могло означать всё, что угодно, вплоть до истерики и срывания погон.

– Сроки зависят… зависят от результатов испытаний. Мы планируем их в феврале. Да, в феврале… После чего всё станет ясно. Хочу отметить, что мы движемся параллельно. Там же, в Хайдерлохе, работают группы Герлаха, Хартека. Также и группа Хётера. Их достижения неоспоримы, мой фюрер. Это важные результаты. Сейчас всё сведено… сводится к единому знаменателю. Могу вас заверить: мы на пороге решения.

– Переступите через него, Дибнер. И помните – пока вы топчетесь на месте, в Венгрии наши танкисты бьются с большевиками, чтобы обеспечить вам возможность спокойно работать. – В руках Гитлера оказался карандаш, он крутил его в пальцах, пока наконец не сломал. Осторожно положил обломки на край стола и спросил: – Что с доставкой?

Одернув китель, медленно поднялся обергруппенфюрер Каммлер, ответственный за ракетную программу рейха. Крепкий, холеный, голубоглазый; тонкий перебитый нос, похожий на клюв хищной птицы; в каждом движении – осмысленная уверенность. Гитлеру нравились такие личности. С холодной отстраненностью Каммлер четко доложил:

– Мой фюрер, как вам известно, Фау-2 пока не способна поднять вес более тонны. Однако работа по созданию ракеты А-9/А-10 близится к завершению. Эта разработка рассчитана на значительно больший вес. Дальность полета позволит поразить такие цели, как Нью-Йорк или Красноярск. Руководит проектом штурмбаннфюрер фон Браун…

Через пять минут Гитлер свернул совещание. Его не интересовали технические подробности. Он ждал бомбу.

Москва, площадь Дзержинского, 2, 1-е Управление НКГБ СССР, 4 января

Донесение из Берлина поступило в Москву после полудня и в расшифрованном виде незамедлительно легло на стол начальнику германского отдела 1-го Управления НКГБ полковнику Короткову. Прочитав текст, он некоторое время сидел в задумчивости, потом встал и направился по коридору в сторону кабинета своего начальника, комиссара госбезопасности 3-го ранга Ванина. При появлении Короткова дежурный лейтенант в приемной вскочил с места.

– У себя? – спросил Коротков.

– Никак нет. Товарищ комиссар отбыли. На три часа. Домой. Он сегодня в ночь.

Коротков замер на месте, соображая, что делать дальше. Взглянул на лейтенанта, который стоял перед ним навытяжку. Резко спросил:

– Почему жуёте во время доклада?

– Виноват, – отвечал лейтенант. – Это я не жую. Это после контузии.

Коротков посмотрел на часы, развернул к себе телефон на столе секретаря и набрал домашний номер Ванина. Подошла супруга.

– Лида, это Коротков. Позови Павла Михайловича.

– А он во дворе. С Толиком. Там голубятню наладить затеяли.

Ванин жил недалеко, в конце Остоженки, и Коротков решил пойти к нему, не теряя времени. Надев шинель и ушанку, он выскочил наружу и засеменил по заснеженной улице, балансируя на заваливших пешеходную часть дороги ледяных глыбинах.

Москва жила уже так, словно победа не просто не за горами – свершилась. И хотя никто и не думал отменять продуктовые карточки, и чрезвычайные меры по режиму труда действовали в полном объеме, и светомаскировку блюли, как в первые дни войны (разве что не палили по окнам), да и трудовая мобилизация велась бесперебойно, эти и подобные им суровые обстоятельства всё слабее влияли на настроение москвичей. В столице вовсю работали коммерческие рестораны; на улице Горького вновь распахнул двери «Центральный» (знаменитая в прошлом «Астория») с польской певичкой Беатой Кочурой, вкрадчивый голос которой пробирал до слезных желез, а еще «Гранд-отель», «Москва», «Аврора», «Националь», где до пяти утра в табачном дыму заматеревшие фронтовики, смешавшись с заматеревшими бандитами, топили в вине и водке горечь торжествующего отчаяния. По карточкам стали продавать белый хлеб и кусковой литой сахар: все уже позабыли, как это выглядит. В Госцирке дрессировщик Александров представил новую программу «Леопарды и черная пантера» с коверным клоуном Алешей Сергеевым, когда-то знаменитым Муслей. В Камерном театре Алиса Коонен блистала в роли Кручининой, в Вахтанговском – «Мадмуазель Нитуш», а в Большом зале консерватории – концерт из сочинений Прокофьева: автор – за дирижерским пультом. Тянулись новые нитки метро, открывались станции: «Бауманская», «Измайловский парк культуры и отдыха имени Сталина», «Сталинская», «Электрозаводская». В зоопарк из Новосибирска переехали олени, львица, пятнистая гиена и белый медведь. Весь город – в новогодних елках, украшенных ватой, самодельными игрушками, бумажными гирляндами. Детей стали отправлять в дома отдыха, их вывозили автобусами прямо из Бахметьевского гаража, где ремонтировались фронтовые машины и делали детали для «катюш». Керосин – по талонам. Спорт расцвел. По утрам небо столицы свободно окрашивалось фабричными дымами. Но главное – из эвакуации толпами возвращались москвичи.

Ванина Коротков обнаружил наверху старой, полуразрушенной голубятни в центре двора, вместе с мальчишками приколачивающим ржавую сетку к вольеру. Коротков сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Ванин перегнулся через ограждение, собрал в горсть зажатые в губах гвозди и улыбнулся:

– Не-а. Не вспорхнем. Рановато.

Он отдал молоток сыну и спустился вниз. В старом засаленном ватнике и кожаной ушанке с подвязанными на макушке наушниками Ванин был похож на истопника.

– Вот, понимаешь, голубятня мальцам понадобилась, – сказал он, пожимая руку. – Разрешили, наконец, – слыхал? – сизарей в Новогиреево даром раздают. Завтра праздник, уроков нема́. Чем в пристенок резаться на бычки, пусть лучше ремонтируют голубятню, черти… Чего у тебя?

Они сели на скамейку, на спинке которой лежала аккуратно сложенная шинель Ванина. Мимо торопливым шагом, мелькая крепкими, обтянутыми чулками икрами, прошла миловидная девушка в перешитом коротком полушубке. Ванин с Коротковым проводили ее глазами.

– Шифровка прилетела. От Рихтера, – сказал Коротков, давая Ванину прикурить от своей сигареты. – В Берлине убит Эрик Леве.

– Это который физик?

– Тот самый. Из Цюриха.

– Что значит убит?

– Убит. Застрелен на улице. Три дня назад… В Берлине он встречался с Зибертом, гостил у него на Рождество.

– А Рихтер откуда знает?

– Совпадение. Его вызвали на место преступления. У них там дефицит с кадрами. Рихтер как раз дежурил. Так что видел труп Леве собственными глазами. Два выстрела. Документы, деньги – всё при нем.

– Сколько дней он пробыл в Берлине?

– Девять. Судя по всему, это не гестапо. Его бы взяли. В крайнем случае – вели бы. Какой смысл убивать? А после – вызывать крипо, устраивать спектакль. Чего ради?

– Да, глупо. Гестапо так не работает. На инсценировку не похоже. Совсем не похоже. Тут что-то другое. – Ванин посмотрел на голубятню, где мальчишки спорили, с какой стороны приколачивать насесты. – Для гестапо наверняка не было тайной, что Леве общается с Зибертом.

– Мда… Его попросту ликвидировали… – Коротков сплюнул под ноги в снег. – Но зачем?

– Зачем – второй вопрос, – вздохнул Ванин. – Кто? Ответив на вопрос «кто?», мы ответим и на вопрос «зачем?».

– Может, что-то личное? – предположил Коротков и тут же засомневался: – Хотя с сорок второго он в Швейцарии. Вместе с женой…

– Да нет. Старик. Какие уж тут страсти?

– Если не гестапо, то, может, кто-то из сопутствующих ведомств?

– Опять же – зачем? Убивать ученого, способного разбираться в вопросах ядерной физики, профессора Цюрихского университета. Не знаю… Как-то это связано с Зибертом, не считаешь?

– Возможно… Зиберт, несомненно, под присмотром… Но Леве слишком недолго находился в Берлине. Смысла нет… Нет смысла.

– Это либо ошибка, либо сигнал. Предупреждение кого-то о чем-то. Либо ни то, ни другое… Вот и гадай… А Рихтер? Рихтер что?

А Рихтер, он же Вилли Гесслиц, не знал, что и думать. Ему известно было лишь то, что Эрика Леве разрабатывал Хартман, известный в Москве под псевдонимом Баварец. А задание, полученное из Центра, гласило: обеспечить физику связь и оказывать ему содействие там, где это будет возможно. И ждать дальнейших инструкций.

Убийство Леве обескуражило Гесслица не меньше, чем руководство в Москве. Он сделал все, чтобы повесить это дело на себя, но в крипо посчитали, что происшествие не стоит того, чтобы тратить на него время, и провели его по линии бытового происшествия, чтобы поскорее закрыть. Со времени покушения на Гитлера криминальную полицию до того прочно связали с гестапо, что зачастую трудно было разобрать, чем различаются обязанности двух ведомств. Гестапо следило за уголовщиной, а крипо по указке людей Мюллера гонялось за государственными преступниками.

Первое, о чем подумал Гесслиц: Леве – человек Хартмана. И, значит, эхо выстрелов в ученого обязательно долетит до Цюриха. С Хартманом его связывала не просто работа, а годы утрат и смертельного риска. Гесслиц кожей чувствовал: с этим убийством что-то не так. Он составил донесение в Центр – отправить его удалось лишь через два дня – и только потом, когда шифровка ушла, Гесслиц испугался.

– А кто мог догадываться о миссии Леве в Цюрихе? – вдруг спросил Ванин.

Коротков вынул сигарету изо рта и растерянно посмотрел на комиссара. Тот сбросил с плеч телогрейку и стал натягивать шинель.

– Толик, – крикнул он, – скажи маме, я пошел на работу. Обедайте без меня.

Коротков тоже встал, отбросил недокуренную сигарету:

– Ё-моё, а ведь правда: стреляя в него, они, возможно, знали, от кого он.