
Полная версия:
Осмос
— Они пока только тестируют технологию на пробных партиях, Плюхтер, — медленно произнесла Касандра, глядя на мутно-розовую взвесь в стеклянном цилиндре. — Вылавливают одиночек и малые группы на окраинах рифов Вирбира, перемалывают их в белок и смотрят, как реагируют наши личинки на Скроберре. А на Вирбире живут сто тридцать миллионов Клебирулов. Бесплатное, бесконечное сырьё, которое Ксабир и его жрецы уже объявили «неразумными еретиками». Сегодня в Конгрессе они четырнадцать часов подряд рыдали о дефиците белка для пролетариата. Теперь понятно, какое именно решение они уже приготовили.
Плюхтер молчал долго. Его щупальца медленно сжимались и разжимались, словно он пытался выдавить из воды несуществующую грязь.
— Людоедство, — глухо пророкотал старый механик. — Они хотят накормить наших детей нашими же дальними родственниками, которых сами когда-то бросили умирать в радиоактивной воде. И назвать это заботой о народе.
В этот самый момент общий канал экстренного государственного вещания под потолком мигнул алым, и в полутёмный отсек ворвался торжественный, вибрирующий от восторга голос диктора Сената:
— Граждане Скроберры и девяти миров! Подсчёт голосов в главном куполе орбитального дворца завершён! С историческим перевесом в один голос Первым Консулом межпланетного Конгресса избран Влагорад, лидер Партии Благоденствия!
Плюхтер облегчённо выпустил из жабр целое облако серебристых пузырьков и шумно щёлкнул клювом.
— Ну вот и славно! Слышала? Твой жрец пролетел! Ксабир остался Вторым, а этот жирный торговец Влагорад удавится, но не отдаст Культу Добра ни одного кредита на их безумные экспедиции. Может, теперь всю эту лавочку на Пузырьграде прикроют…
Касандра не разделяла его радости. Она смотрела на застывшую молекулярную решётку на голограмме, потом перевела взгляд на экран внешних новостей, где торжествующий Влагорад в сверкающем титановом экзоскелете уже принимал тяжёлую золотую цепь Первого Консула, а за его спиной, в полутени ложи высшего жречества, неподвижно, словно высеченный из чёрного базальта, застыл Ксабир.
— Нет, Плюхтер, — тихо сказала она, включая шифрование на резервном передатчике и проверяя заряд аккумуляторов. — Жрецы, которые годами строят секретные биореакторы на Пузырьграде и гоняют баржи к Вирбиру, не проигрывают из-за одного голоса в Сенате. У меня такое чувство, что до утра в этой столице станет очень жарко. Не выключай сканеры ни на секунду.
Глава 3. Инкубатор № 4
На Шлепподоне не бывало настоящей ночи — только тягучие, буро-зелёные сумерки, когда оба светила системы уходили за горизонт и гигантские плантации модифицированной ламинарии на глубине двухсот метров начинали испускать ленивое фосфоресцирующее свечение.
Вода в четвёртом секторе Главного личиночного комбината была густой, почти сиропной от избытка питательных солей и переработанной органики. Огромные, уходящие в синюю мглу сотовые колонны — каждая высотой с тридцатиэтажную коралловую башню — гудели от непрерывной работы циркуляционных насосов. Внутри ста двадцати тысяч прозрачных мембранных ячеек шевелилось, пульсировало и жадно всасывало бульон будущее трудовой армии Девяти Миров.
Мужаблор висел у распределительного коллектора третьей галереи, сжимая двумя загрубевшими, покрытыми шрамами от кислотных ожогов щупальцами тяжёлый газовый ключ. Его некогда ярко-фиолетовая спинная мантия давно выцвела от постоянной работы в хлорированной воде и теперь напоминала кусок старого, потрескавшегося базальта, а левое щупальце ниже середины заменял грубый гидравлический протез со скрипучим титановым шарниром — память о том дне, когда десять циклов назад на соседней ферме рванул паровой автоклав.
— Опять клапан забило, чтоб им всем пусто было в глотке Дорамерзмы, — глухо проворчал Мужаблор, с силой проворачивая вентиль сброса давления.
Из патрубка в толщу воды вырвался густой, мутно-розовый сгусток питательной пасты, пахнущий чем-то приторно-сладким и одновременно металлическим — словно кто-то размешал в планктонном отваре ржавую железную стружку и старую кровь.
Рядом с ним, придерживаясь за скобу трапа, покачивался молодой сменный техник Хлюпик — совсем ещё зелёный парень из нижних ярусов Скроберры, присланный на Шлепподон по трудовой разнарядке три месяца назад. Его единственный глаз испуганно косил на прозрачную стенку ближайшей инкубационной соты.
— Дядька Мужаблор… ты только глянь на них, — прошелестел Хлюпик через трещащий рабочий вокодер, и его кожный окрас пошёл мелкими белёсыми пятнами. — Им же всего две недели от вылупления. У них клюв должен быть мягким, как водоросль, до третьего месяца. А эти… они уже мембрану грызут!
Мужаблор медленно отложил ключ в магнитный держатель на поясе и подплыл вплотную к полимерному куполу ячейки № 408-Б.
Внутри, в тёплом перламутровом студне, клубился выводок из полусотни личинок пролетариата. Обычно на четырнадцатые сутки молодь Тракси напоминала полупрозрачные, сонные мешочки с крошечными зачатками щупалец и огромным, мирно поблёскивающим глазом, которые лишь лениво фильтровали планктонное молоко.
Но то, что копошилось за переборкой сейчас, вызывало у старого техника глухую, первобытную дрожь в основании жабр.
Личинки были почти вдвое крупнее нормы. Их мантии уже налились тяжёлым, буро-багровым оттенком, а короткие, мускулистые щупальца судорожно переплетались в слепой грызне за каждый миллиметр пространства. Прямо на глазах Мужаблора самая крупная особь в центре кладки резко выбросила вперёд пару ловчих отростков, вцепилась в более слабого собрата, чей глаз был чуть мутноватым от врождённого дефекта, и одним коротким, страшным движением уже затвердевшего черного клюва вспорола ему брюшную сумку.
Внутри замкнутой ячейки расплылось облачко синеватой гемолимфы. Остальной выводок, почуяв свежую плоть, мгновенно набросился на раненого. Через десять секунд от слабой личинки остались лишь обрывки хитиновой плёнки.
— Боги глубин… — прошептал Хлюпик, пятясь назад и ударяясь спинным панцирем о трубу подачи воды. — Они же жрут друг друга! Тракси никогда не едят своих в колыбели! Даже в голодные годы после Исхода… Что с ними такое, Мужаблор?!
Старый бригадир не ответил. Его собственный глаз, окружённый сеткой глубоких морщин, не отрываясь смотрел на маркировку питательного трубопровода, подведённого к четвёртому сектору. Поверх старой жёлтой краски, обозначавшей стандартный водорослевый гидролизат с ферм Шлепподона, красовался свежий трафарет со знаком Культа Добра — три переплетённых щупальца вокруг сияющей сферы — и короткий штамп: «Серия П-14. Оптимизированный протеин. Одобрено Комиссией по рекреации».
Уже третий месяц эту розовую дрянь спускали сверху по личному распоряжению аппарата Второго Консула Ксабира. Начальство комбината радовалось как безумное: показатели привеса биомассы били все исторические рекорды, смертность от рахита упала до нуля, а квартальные премии директорам текли рекой. Вот только рядовым техникам, которые чистили фильтры и меняли мембраны, строго-настрого запретили брать пробы из новых баков под угрозой трибунала и ссылки на ледяные рудники Клешнебора.
— Отойди от соты, малец, — глухо скомандовал Мужаблор, перекрывая подачу розовой взвеси в ячейку и пуская туда струю ледяной морской воды, чтобы остудить взбесившийся выводок. — И рот на замке держи, когда смена закончится. Начальник цеха вчера двоих сборщиков списал в утиль только за то, что они спросили, почему от новых брикетов пахнет жжёным йодом.
— Но ведь это же наши будущие рабочие, дядька Мужаблор! — голос Хлюпика дрожал. — Моя сестра на Скроберре месяц назад сдала икру в государственный инкубатор. Что, если её дети сейчас в такой же соте? Кого мы из них растим — строителей или стаю слепых глубоководных угрей, которые перегрызут глотки собственным матерям?!
Мужаблор тяжело развернулся всем корпусом. Его гидравлический протез глухо звякнул о бронестекло.
— Мы растим тех, кто нужен тем, наверху, — он ткнул металлическим захватом куда-то в сторону далёкой поверхности океана, за которой крутились невидимые отсюда орбитальные дворцы. — Им не нужны думающие моллюски, Хлюпик. Им нужны быстрые мышцы, крепкий панцирь и тупая ярость, которую можно направить туда, куда укажет золотой клюв с трибуны.
В этот момент по главной галерее прокатился резкий, вибрирующий удар гонга — сигнал окончания дневной вахты. Одновременно с ним под сводами инкубатора вспыхнули огромные голографические экраны информационной сети.
Мужаблор и десятки других техников в заляпанных органикой рабочих нагрудниках подняли головы, зависая в мутной воде между колоннами.
На экране, в ослепительном сиянии чистейшей, кристально прозрачной жидкости орбитального купола, красовался Влагорад. На его массивной груди поверх титанового экзоскелета покоилась тяжёлая цепь Первого Консула, а внизу бежала торжественная строка: «Победа Партии Благоденствия! Перевес в один голос! Новый курс на экономическую стабильность!»
Среди рабочих пронёсся сдержанный гул одобрения. Кто-то устало щёлкнул клювом, кто-то выпустил цепочку пузырьков:
— Слава Малусафу, этого фанатика Ксабира прокатили… — Может, при Влагораде хоть расценки на очистку рифов поднимут! — Да и эту розовую тухлятину от жрецов, глядишь, перестанут в кормушки лить!
Мужаблор смотрел на экран и не спешил радоваться. Камера трансляции на секунду скользнула в сторону — туда, где в полумраке ложи высшего жречества стоял проигравший Ксабир.
Старый рабочий прожил на свете пятьдесят два цикла. Он видел директоров комбинатов, которые урезали пайки втрое с ласковой улыбкой на устах; видел надсмотрщиков на Клешнеборе, которые забивали каторжников насмерть ради выполнения плана по руде. Но такого взгляда, какой сейчас был у неподвижного жреца Культа Добра, Мужаблор не видел никогда.
Ксабир не выглядел побеждённым. Он смотрел на ликующий зал амфитеатра так, как сам Мужаблор только что смотрел на мутную розовую жижу в забитом патрубке — как на сырьё, которое просто ждёт, когда откроют нужный вентиль.
— Не радуйтесь раньше времени, братцы, — негромко произнёс Мужаблор, снимая с пояса магнитный ключ и пряча в потайной карман рабочей мантии маленький герметичный флакон, куда он час назад украдкой сцедил сто граммов розового концентрата из трубы четвёртого сектора. — Сегодня ночью я отправлю эту дрянь со знакомым рулевым на Скроберру, в редакцию «Глубинного Света». Пусть проверят, чем именно Культ Добра кормит наших детей.
Он ещё раз покосился на ячейку № 408-Б, где в багровом полумраке сытые, раздувшиеся личинки доедали остатки своего брата, и мрачно добавил:
— Потому что у меня в печёнках сидит предчувствие, что эта жратва — только начало большого забоя.
Глава 4. Перевес в один голос
Последний удар резонансного гонга медленно затухал под сводами Великого Сенатского купола Скроберры, но вода в центральном колодце всё ещё мелко дрожала, передавая напряжение девяноста двух сенаторов прямо в чувствительные поры боковой линии Ксабира.
Над главным алтарём Закона, сложенным из привезённых ещё первыми ковчегами обломков вирбирского перламутра, вращалась исполинская голографическая сфера подсчёта. Миллионы микроскопических светящихся кристаллов внутри магнитного поля сбивались в два пульсирующих столбца — глубокий фиолетовый Культа Добра и ядовито-бирюзовый Партии Благоденствия.
Сорок пять — сорок пять.
Оставался последний сектор голосования — делегация газовых разработок Пузырьграда. Пять кресел в третьем ярусе.
Ксабир не смотрел на табло. Он висел в ложе консулов совершенно неподвижно, сложив шесть нижних щупалец в молитвенном замке жреца и опустив два верхних на гладкий базальтовый поручень. Его огромный фасеточно-хрусталиковый глаз был прикован к фигуре старшего делегата Слизнебрюха.
Тот сидел, глубоко вжавшись раздутой, студенистой мантией в амортизирующий ложемент кресла. Кожа Слизнебрюха на глазах меняла цвет, покрываясь трусливыми грязно-бурыми разводами, а вокруг его жаберных щелей то и дело вспухали облачка мутной слизи — верный признак того, что делегат испытывал жесточайший спазм страха. Слизнебрюх знал, что Ксабир смотрит на него. И всё же его короткое, усеянное бородавками щупальце медленно потянулось к панели и вдавило бирюзовую пластину.
Следом, словно стайка пугливых рыбёшек по сигналу вожака, кнопки нажали остальные четверо делегатов Пузырьграда: трое — за Ксабира (чтобы соблюсти видимость приличия за утренний аванс), один — воздержался.
Но единственного голоса самого Слизнебрюха хватило.
Бирюзовый столбец под куполом вздрогнул, вырос на одно деление и вспыхнул ослепительным золотым сиянием.
ВЛАГОРАД — 46. КСАБИР — 45. ВОЗДЕРЖАЛСЯ — 1.
В тот же миг верхние форсунки купола с глухим шипением выбросили в воду облака церемониальной золотистой пыльцы. Акустические излучатели грянули гимн Девяти Миров, и трибуны Партии Благоденствия взорвались оглушительным, торжествующим перестуком роговых клювов.
Рядом с Ксабиром тяжело, со свистом стравил воду из сифона старый сенатор Плюхозвяк. Его покрытые известковыми наростами щупальца так сильно сжали край ложи, что по древнему кораллу побежала трещина.
— Продажная падаль… — прохрипел старик через закрытый канал ближней связи, глядя, как Слизнебрюх торопливо выскальзывает из своего кресла и, пряча взгляд, ныряет в тень колоннады. — Утром клялся на алтаре Коглавадра, что все пять голосов наши! Перевёл себе восемь миллионов кредитов из фонда санаториев Приората и продал нас за один голос! Ваше благовестие, дайте мне два часа — мои ребята встретят его батискаф в разгонном жёлобе и вывернут ему мантию наизнанку!
Ксабир медленно накрыл дрожащее щупальце старика своим. Прикосновение жреца было холодным и твёрдым, как отполированный обсидиан.
— Успокой свои жабры, Плюхозвяк, — негромко произнёс Ксабир. Его собственный окрас не дрогнул ни на полтона — всё тот же безупречный, величественный фиолетовый отлив высшего иерарха. — Если ты убьёшь мелкого воришку в ночь выборов, все поймут, что мы не умеем проигрывать. А Культ Добра выше базарной мести.
Он перевёл взгляд вниз, туда, где к центральному помосту уже подплывал Влагорад.
Массивный титановый экзоскелет победителя, инкрустированный пластинами радужного перламутра с бухт Гниловодья, сверкал под лучами прожекторов. Четверо верховных архонтов Конгресса опустили на широкую, заплывшую жиром грудь Влагорада тяжёлую золотую цепь Первого Консула.
И самое отвратительное заключалось в том, что происходило вокруг помоста.
Сенаторы от верфей Бульбухауса — те самые «нейтралы», которых Партия Рекреации прикармливала последние три цикла, — уже отцепляли от своих перевязей серебряные значки коалиции Ксабира. Один из них, длиннощупальцевый промышленник Краббон, даже не потрудился спрятать значок в карман: он просто разжал присоски, и серебряная пластинка с символом Добра медленно, кувыркаясь в восходящем потоке воды, опустилась на грязный базальтовый пол под ноги теснящейся свите Влагорада.
Ксабир проследил за падением значка до самого дна. В его памяти мгновенно всплыло имя Краббона — оно аккуратно легло на двадцать девятую строчку того списка, который сейчас хранился в зашифрованном ядре подземного штаба под рифами Скроберры.
— Поплыли, — Ксабир плавно оттолкнулся от поручня и расправил перламутровую мантию. — Нас ждут в Малом малахитовом куполе. Было бы невежливо заставлять нового Первого Консула пить нектар победы в одиночестве.
В Малом малахитовом куполе — закрытом зале для высшей элиты, чьи своды были выложены пластинами полупрозрачного уральского камня с погибшего Вирбира, — стоял густой, дурманящий аромат вытяжки полярных медуз.
Здесь не было прессы и мелких сошек из нижних комитетов. В тёплой, подкрашенной лёгким изумрудным свечением воде парили лишь три десятка самых богатых и влиятельных моллюсков Скроберры: владельцы планктонных монополий Шлепподона, адмиралы внутренних флотилий и главы банковских синдикатов. Слуги в ливреях беззвучно сновали между гостями, разнося на магнитных подносах пузатые хрустальные сферы с длинными клапанными мундштуками.
Когда шлюз открылся и в зал вплыл Ксабир в сопровождении лишь одного послушника Трюфеля, гул оживлённой беседы разом оборвался. Несколько сенаторов торопливо отплыли в сторону, освобождая пространство вокруг центральной ниши, где на широком коралловом ложе восседал Влагорад.
Первый Консул уже снял боевой шлем экзоскелета, обнажив огромную, бугристую голову с заплывшим от сытости глазом и коротким, тупым роговым клювом, края которого были инкрустированы мелкой алмазной крошкой. В правом щупальце он держал клапанную амфору с густым, тёмно-янтарным ферментированным нектаром криля, а левым лениво постукивал по стеклянному шару декоративного аквариума, встроенного прямо в подлокотник ложа. Внутри шара метался перепуганный синий краб-чистильщик, тщетно пытавшийся спрятаться от кружащей над ним слепой глубоководной мурены.
— А вот и голос нашей совести! — громогласно пророкотал Влагорад, и его брюшная мантия заколыхалась от беззвучного смеха, выпуская из-под золотой цепи струйки серебристых пузырьков. — Подплывай ближе, Ксабир! Не стой у шлюза, как бедный родственник с Клешнебора!
Ксабир приблизился, остановившись ровно в трёх метрах, и плавно склонил голову на предписанные законом пятнадцать градусов.
— Мои поздравления, Первый Консул, — голос Ксабира звучал безупречно ровно, словно отфильтрованная дистиллированная вода. — Великая демократия Скроберры сделала свой выбор. Партия Рекреации и Культ Добра готовы к совместной работе ради процветания республики.
Влагорад приложился ротовой воронкой к мундштуку сферы, со смачным хлюпаньем втянул порцию густого нектара и довольно щёлкнул алмазным клювом.
— «Ради процветания республики», — передразнил он, обводя взглядом своих ухмыляющихся сторонников. — Слышали? Когда жрецу не хватает одного голоса, он сразу вспоминает о совместной работе! А ведь ещё утром твои проповедники на нижних ярусах кричали, что Партия Благоденствия погрязла в грехе стяжательства.
Он подался вперёд. Сервоприводы его титанового экзоскелета тихо зажужжали, преодолевая сопротивление воды. Одним резким движением Влагорад повернул крышку встроенного аквариума и встряхнул шар. Потерявший опору синий краб рухнул прямо на раскрытые челюсти мурены. Раздался сухой, отчётливый хруст панциря, и вода внутри стеклянной сферы окрасилась сизым облачком крови.
— Вот как устроена природа, Ксабир, — тихо, уже без прежнего пафоса, произнёс Влагорад, глядя прямо в неподвижный глаз Второго Консула. — Кто быстрее щёлкает челюстями, тот и определяет, что сегодня является благом. Ты умный моллюск. У тебя за спиной фанатики в храмах и половина курортов на Приорате. Зачем нам ссориться?
Ксабир чуть наклонил голову набок:
— Что именно ты предлагаешь, Влагорад?
— Я предлагаю тебе сделку, — Первый Консул небрежно махнул щупальцем. — Ты закрываешь свои смехотворные программы «оптимизации белка» в секретных лабораториях Пузырьграда. Отзываешь разведывательные баржи из сектора Вирбира. И навсегда забываешь слово «реконкиста». Мне не нужна война с мутантами ради древних развалин, которые не приносят ни кредита прибыли.
— А взамен? — мягко спросил Ксабир, хотя уже знал каждое следующее слово.
— А взамен я не стану давать ход докладу о том, куда ушли тридцать миллионов из бюджета социального страхования Нижнего Рифа, — Влагорад широко раздвинул створки клюва в подобии улыбки. — И даже оставлю за твоей Партией Рекреации комитет по культуре и санаторному отдыху. Будешь открывать новые грязевые купальни на Гниловодье, катать туристов на сухопутных трахееподах и читать проповеди старухам. Спокойная, сытая старость Второго Консула. Подумай, Ксабир. У нас с тобой впереди целый год полномочий. Не превращай его в войну, которую ты уже проиграл.
Вокруг снова зашелестели смешки. Промышленник Краббон, тот самый, что полчаса назад выбросил значок Ксабира на пол Сената, угодливо подал Влагораду свежую амфору с нектаром.
Ксабир медленно обвёл взглядом полукруг лоснящихся, сытых тел. Он видел их насквозь: каждую жировую складку под дорогим шёлком, каждую купленную квоту, каждый мелкий животный страх потерять свою тёплую кормушку. Влагорад думал, что купил власть. Он даже не подозревал, что только что подписал смертный приговор не только себе, но и всей этой прогнившей кучке торговцев.
Но спешить было нельзя. Сейчас за спиной Влагорада стояли гарнизон столицы и эйфория только что выигранных выборов. Нужно было дать им расслабиться. Нужно было попытаться — хотя бы для очистки совести перед богами — расшатать трон Влагорада изнутри, проверить его охрану на прочность, нащупать слабые места в его панцире. А если ни золото, ни яд не сработают… что ж, полгода пролетят незаметно.
— Твоя щедрость поистине достойна Первого Консула, Влагорад, — Ксабир снова склонил голову, и его кожа окрасилась в мягкий, смиренный песочно-жёлтый тон. — Культ Добра обдумает твои слова. В конце концов, как ты верно заметил… впереди у нас целый год.
Он развернулся и, не прощаясь с остальными, плавно направился к выходу из малахитового купола.
Когда массивные створки шлюза сомкнулись за его спиной, отсекая пьяный гомон банкета, послушник Трюфель в ужасе прошептал:
— Ваше благовестие… он же знает про лаборатории Слиземиры на Пузырьграде! И про баржи у Вирбира! Если он завтра пришлёт туда ревизоров…
Ксабир даже не замедлил движения. Его песчаный окрас смирения мгновенно схлынул, уступая место холодному, почти чёрному фиолету бездны.
— Ревизоры — тоже моллюски, Трюфель, — тихо сказал Ксабир, сворачивая в тёмный безлюдный коридор правительственного сектора. — Они дышат жидкостью, едят планктон и берут кредиты. А те, кто не берёт кредиты… иногда случайно захлёбываются в собственных скафандрах. Свяжись со Слиземирой. Пусть свернёт внешние лаборатории на Пузырьграде и переведёт все образцы на глубинные станции. И передай нашим химикам в закрытом крыле храма: мне нужен яд, который не оставляет осадка на фильтрах дыхательной смеси. У Влагорада впереди шесть очень беспокойных месяцев.
Глава 5. Реликвии в свинцовой оправе
На глубине семи километров под экваториальным шельфом Скроберры, в самом чреве Великого Храмового разлома, искусственных светильников не зажигали уже три столетия. Здесь царил первобытный сумрак времён Исхода — густой, бархатно-синий, пронизанный лишь холодным изумрудным свечением колоний слепого пещерного коралла, споры которого когда-то вывезли с гибнущего Вирбира в донных цистернах ковчега «Эра рассвета».
Вода в Святилище Трёх Божеств была тяжёлой, почти неподвижной и обжигающе ледяной — ровно четыре градуса выше нуля, как в придонных котловинах прародины. Изнеженным обитателям верхних куполов в такой стуже сводило мантию судорогой уже через десять минут, но верховный патриарх Конклава Тракси Бульбулон никогда не надевал здесь обогревающего скафандра.
Его грузное, морщинистое тело, покрытое сотнями белёсых ритуальных рубцов и вековыми наростами известковых трубок, медленно парило перед главным алтарём. Три исполинских изваяния, высеченных из цельных глыб метеоритного железа и чёрного вирбирского базальта, возвышались над ним в зелёном полумраке: Малусаф Созидающий, чьи двенадцать щупалец удерживали каменную сферу мироздания; Коглавадр Хранитель, застывший со щитом из реликтового перламутра; и Дорамерзма Судящая, чей рассечённый надвое клюв был вечно раскрыт для последнего приговора.
У подножия статуи Дорамерзмы покоился массивный многогранный саркофаг из литого свинца и баритового камня — хранилище Осколка Первого Рифа.
Бульбулон медленно протянул вперёд два передних щупальца, кожа на которых от старости стала почти полупрозрачной, обнажая синеватые нити нервных узлов, и с усилием провернул тугое бронзовое кольцо смотровой щели.
Свинцовая шторка со скрежетом разошлась на палец.
Из узкого окошка изнутри саркофага в тёмную воду грота ударил тусклый, мертвенно-голубой луч черенковского свечения. Там, за тройным кварцевым стеклом в запаянной колбе с тяжёлой водой, лежал кусок оплавленного, почерневшего коралла с Вирбира.
Едва невидимый поток гамма-квантов прошил воду перед алтарём, рой мелких биолюминесцентных рачков, круживших у лица патриарха, разом погас. Их крошечные хитиновые панцири побелели, скрутились, и десятки мёртвых телец бесшумно, словно серый пепел, посыпались на базальтовые плиты пола. Кончик правого щупальца Бульбулона, оказавшийся на самом краю луча, мгновенно обожгло сухой, колючей болью — древняя, унаследованная ещё с кембрия поломка в гене фермента HGV-5894LA не прощала виду Тракси даже секундного соприкосновения с ядерным огнём. На коже старика тут же вздулся багровый волдырь, край присоски почернел и начал отслаиваться.

