Рейнир. Принц холода

– Кто? Купец с обозом? – Я сел напротив. – Она не сказала «мне донесли, что у вас на шее что-то есть». Она спросила, не жмет ли. Так говорят про вещь, о которой точно знают. Она понимает, что это такое и для чего служит.

Текеллина энергично потерла лицо.

– Знаешь, что самое противное? – сказала она глухо сквозь ладони. – Я целую осьмицу вела нормальное дело. Пропавший наследник, запертая дверь, подчищенные свидетели, королева темнит, соседи интригуют, придворные умалчивают. Скверно, сложно, но понятно. Такие дела я умею вести.

– А теперь? – спросил я осторожно, хотя догадывался, что она ответит.

Она подняла голову.

– А теперь опять, – сказала она. – Эти ваши сверхъестественные разборки. Я не хочу снова становиться ушастой лисой. Хочу быть человеком.

И вот тут мне стало ее жалко по-настоящему. Потому что я знал, что она имеет в виду. В прошлый раз все тоже начиналось с обычного для нее дела. С череды ограблений и двойного убийства в игорном доме. А закончилось тем, что Текеллина в теле лисицы-фенека участвовала в смертельной схватке с гидрой и бегстве между мирами.

– Лина.

– Не надо.

– Я просто хотел...

– Не надо, Рейнир. – Она встала и подошла к окну. – Я знаю, чего ты хотел. Не надо.

Море за окном было серое, ровное и очень спокойное.

– Круадин, – сказал я.

Молчание.

– Круадин, ты похолодел, когда она это сказала. Я почувствовал.

– Я металлический, – отозвался браслет. – Я то нагреваюсь, то остываю. Такова моя физическая природа. Может это у тебя температура поднялась, вот тебе и показалось.

– Круадин!

– Слушай, – сказал он чуть быстрее обычного, – я не знаю, откуда Игрэйна знает об ошейнике. Пока не знаю. Я знаю много всякого, но этого не знаю. И мне это не нравится ровно по той же причине, по которой не нравится вам обоим. Все. Больше вопросов не принимаю, переходим к следующему делу. Какое у нас следующее дело?

– Архив, – сказал я. – Я пообещал Гримбарту достать какой-то там извод или что-то в этом роде.

– Отличное дело! – затараторил Круадин. – Обожаю архивы! Особенно чужие!

Он врал. Не про архивы – про то, что не знает. Я его слишком давно знаю. Но давить дальше было бесполезно: когда Круадин начинает бодриться, это как забор из колючек – пока перелезешь, штаны порвешь.

Архив капитула помещался при соборе, в двух залах над ризницей, и попасть туда оказалось до обидного просто: никто и не думал нас останавливать.

Ни Хильперика, ни Одда мы предупреждать не стали. Это было мелкое нарушение приличий – гостей полагается сопровождать, – и Текеллина, которая обыкновенно относится к приличиям как к уголовному кодексу, на этот раз не сказала ни слова. Просто взяла плащ и пошла со мной.

Вот с этого и начинается порча порядочного человека. Сначала он идет в архив без сопровождающего. А потом глядь – и уже вскрывает чужие сундуки.

Наверху пахло пылью, воском и псиной. Между стеллажами, заваленными свитками и кодексами, стоял человек и разговаривал.

Сам с собой. Довольно оживленно.

– …и вот я им говорю: ну помилуйте, какой же это Пятый Собор, когда Пятый Собор был при епископе Гельде, а Гельд был уже после моровой осьмицы, стало быть, никак не получается, а они мне: в описи так записано! А я им: в описи и не такое записано, в описи покойный архиерей значится дважды, один раз живым, один раз мертвым, и обе записи заверены им же самим!..

– Прошу прощения, – сказала Текеллина.

Человек обернулся всем корпусом, как башня, и прищурился в нашу сторону.

Ему было лет шестьдесят. Маленький, в серой рясе, обсыпанной пылью на груди, с седенькой бороденкой и редким венчиком седых волос. Он смотрел на нас и явно не видел.

– Люди! – сказал он с непередаваемым восторгом. – Живые!

– Мы к вам по делу...

– Двое вроде как! – Он подошел ближе, по-гусиному вытянув шею и щурясь. – Мужчина и женщина. Женщина слева. Или справа? Простите великодушно, я вас плохо вижу, у меня глаза с давних пор ослабли, а лекари говорят – читай меньше, вот вам совет, каково? Архивариусу – читай меньше! Это все равно что кузнецу сказать «поменьше куй»! Нет уж, дудки! Ах да, мое имя Мимир, к вашим услугам, хранитель капитульного собрания, тридцать один год при этих полках. Вы надолго? Скажите, что надолго. Водички не желаете?

– Не желаем, – сказал я.

– Зря. Хорошая вода, колодезная, здешняя. У нас вода – лучшее, что есть. Все остальное скверно, а вода хороша. Так по какому делу?

Текеллина объяснила: церковный архив Асагены, брат ее, коллега Мимира, просит справиться о мерованском изводе Слова Тарба.

Мимир просиял так, что я испугался, что у него сейчас вспыхнет борода.

– Извод! – сказал он. – Извод! Вы приехали через море за изводом! Тридцать один год, тридцать один год я жду, что кто-нибудь войдет в эту дверь и спросит меня про извод, и вот вы вошли и спросили! Садитесь. Нет, сначала водички. Потом садитесь.

Он метнулся куда-то за стеллажи, гремя чем-то жестяным.

– Мне он нравится, – задумчиво сказал Круадин.

Он сказал это моим голосом.

О нет!

– И вы мне нравитесь! – донеслось из-за стеллажей. – Слышу, что человек понимающий!

– Круадин, – прошипел я, – не смей.

– Что вы говорите? – поинтересовался Мими, все еще гремя чем-то.

– Ничего-ничего! – крикнул я.

– Я говорю, – сказал Круадин моим голосом, громко и задушевно, – что за тридцать один год в этих стенах человек должен был исследовать все до последней запятой, и я счастлив наконец побеседовать с настоящим знатоком.

Мимир вынырнул из-за стеллажа с кувшином и двумя кружками, и вид у него был такой, будто ему только что вручили епископскую митру.

– Молодой человек, – сказал он проникновенно, – вы удивительно умны для своих лет. Водички?

Текеллина посмотрела на меня. Я развел руками.

Что я могу сделать?

Извод существовал. Мимир достал его сам – не позволил притронуться, – и нес через зал на вытянутых руках, как несут спящего младенца: тяжелый кодекс в деревянных досках, обтянутых потемневшей кожей, с медными угольниками.

– Вот, – сказал он, укладывая его на конторку. – Список третьего века от Тарба, здешней работы. У вас на осиянной стороне такого нет и не будет. У вас есть краткое изложение блаженного Майо Серкуса, а это, простите великодушно, не то же самое. Это как… – он пощелкал пальцами, – как пересказ песни. Слова те, а песни нет. Одно слово – блаженный.

Он почесал висок.

– И чем он отличается? – спросила Текеллина.

Мимир заерзал на табурете.

– В основном порядком глав, – сказал он нехотя. – Незначительно.

Ага.

Я сел на табурет напротив него и стал напряженно молчать. Это, как я уже говорил, лучший из известных мне способов заставить человека говорить. С Оддом на это ушло двадцать минут. С Мимиром ушло меньше сорока секунд.

– Ну хорошо, – сказал он через пару мгновений. – Хорошо. Но вы понимаете, что это внутренние дела диоцеза, и я вам ничего не говорил?

– Всенепременно, – сказал Круадин моим голосом.

– В каноническом изложении сказано, – Мимир понизил голос до заговорщицкого шепота, отчего его стало слышно ровно вдвое лучше, – что ученики Тарба принесли на хладную сторону свет, и тьма отступила, и народы здешние уверовали. Кратко, не правда ли? – Он положил ладонь на кодекс. – А здесь семь глав о том, как именно они уверовали.

– И как же?

– Договорились, – сказал Мимир.

Он смотрел на нас подслеповато и очень внимательно.

– Тут нет никакой тьмы, которая отступила, – сказал он. – Тут написано, что посланники пришли на хладную сторону и обнаружили, что хлад не пустой. Что здесь есть… – он замялся, – хозяева. Старые. Не боги, нет, упаси Восьминачальный, здесь очень ясно сказано, что это были не боги, а как их там...

– Покровители, – подсказал Круадин моим голосом.

– Совершенно верно, – кивнул Мимир. – Те, кто был раньше людей и никуда не делся. И вот тут семь глав переговоров с условиями, уступками, поименным перечислением.

– Каких условий? – спросила Текеллина.

– Простых, – архивариус глотнул воды из кружки. – Люди – церкви. Все, что живет в домах, пашет, платит десятину, – наше. А им – прочее. Глубокое, дикое, старое: болота, чаща, горы, то, что подо льдом. Ходить друг к другу не велено. Мешать друг другу не велено. И – вот это место я помню наизусть – «а буде кто из сторон возьмет не свое, тому другая сторона более не обязана ничем».

В зале стало тихо. В соборе невнятно и заунывно пели.

– И это, – тихо сказал Мимир, – блаженный Майо Серкус изложил кратко. Одной строкой. «И народы уверовали».

Из слов архивариуса выходило, хладную сторону поделили. Церковь взяла людей, а все, что было тут до людей, осталось при своем – и все это записано, заверено и лежит на полке в архиве, где тридцать один год сидит подслеповатый старик, которому не с кем поговорить.

Дорогой Гримбарт. Ты просил узнать, чем этот список отличается. Я узнал, и мне уже не хочется тебе рассказывать.

– Господин Мимир, – сказал я. – А если кто-нибудь возьмет не свое?

– То другая сторона более не обязана ничем, – с готовностью повторил архивариус. – Но это, знаете ли, богословская отвлеченность. Кто ж такое возьмет. Тысяча лет прошло, все живут смирно. Водички?

– А что насчет мальчика? – неожиданно спросила Текеллина.

Мимир заморгал.

– Простите?

– Наследник престола, – сказала она. – Пятнадцати лет. Исчез из запертой изнутри комнаты. Два месяца назад.

Архивариус очень медленно поставил кружку на конторку. Руки у него слегка дрожали.

– Это, – сказал он, – совсем другой вопрос, и ко мне он никакого отношения не имеет. Я работаю в архиве. Про книги расскажу все. А мальчики меня не интересуют.

– Разумеется, – сказал я. – Скажите тогда про книги. Кто эти хозяева? Поименно, вы говорили.

– Имен я вам не назову, – быстро сказал Мимир. – Не из скрытности! Их там нет. В изводе они означены… описательно. «Тот, кто в чаще». «Та, что под порогом». – Он неловко усмехнулся. – Поименно они есть в других источниках. Но это не богословие даже, это народные предания, колыбельные, сказки. Фольклор, так сказать. Устное народное творчество.

– Приведите пример.

Архивариус потер нос, припоминая.

– Ну, к примеру, потешку могу рассказать.

Он совсем засмущался.

– Не тяните, дражайший Мимир, – сказал Круадин моим голосом, и на сей раз я не стал возражать.

Старик вздохнул, прикрыл слепые глаза и проговорил нараспев, как бормочут то, что знают с трех лет:

Спросил у ворона – говорит «не видел».

Раз не видел ворон – ступай к туру.

Раз не помнит тур – ступай к филину.

Раз не знает филин – ступай к орлану.

Коль смолчит орлан – иди к лососю,

Да только назад не воротишься.

– Вот, – сказал он и открыл глаза. – Потешка. У нас так говорят и деткам пальчики загибают. Ничего особенного. Хотя старики говорят, что раньше по ней и вправду ходили.

– Куда ходили?

– Спрашивать. – Мимир пожал плечами. – Если у людей ответа нет, а очень надо, – шли к тем, кто старше людей. Сперва к младшему из старых, он отсылает к тому, кто старше, тот к следующему. И так, с позволения сказать, до самого дна.

Он вдруг хихикнул.

– А там лосось. Который все знает. Только оттуда, стало быть, не возвращаются, потому и в страшно идти. Детям нравится.

Я сидел и смотрел на подслеповатого старика.

Ворон. Тур. Филин. Орлан. Лосось.

У людей ответа нет. А очень надо.

– Господин Мимир, – сказал моим голосом Круадин. – А про инеистых великанов у вас в народе что-нибудь поют?

Он опять заморгал, и на этот раз в его лице появилось что-то новое – не испуг, а недовольство, как у человека, при котором сказали неприличное.

– Про хримтурсов-то? – сказал он. – Нет. Про них не поют. Про них говорят только зимой и только в доме.

Он потянулся к кувшину.

– Водички?

Копию первых глав он обещал снять за две осьмицы и деньги взял так неохотно и с такими извинениями, что мне впервые в жизни стало неловко расплачиваться.

На лестнице Текеллина остановилась.

– Потешка? – спросила она. – Ты думаешь, она имеет какое-то значение?

– Я не знаю, но думаю, что имеет, – ответил я. – Круадин, я ведь прав?

– Прав. Хотя не могу уразуметь, как ты это понял…

– Ну ты же сразу догадался?

– Я другое дело. У меня память не отшибло.

– Рейнир, – перебила нас Текеллина, – я не буду писать в отчете, что мы намерены допросить ворона, карася и еще кого-то там.

– Лосося, а не карася.

– Да какая разница?

– Естественно, не будешь писать про потешку и животных. Напиши, что мы отрабатываем локальные версии.

Она посмотрела на меня. Я на нее. Круадин одобрительно хмыкнул.

– Мне это не нравится, – сказала Текеллина.

– Мне тоже, – сказал я, и это была чистая правда. – Но у людей ответа нет. Круадин, что скажешь?

– Что-то опять у меня нет настроения болтать. И чего я вообще сюда с вами приперся? Лучше бы в Асагене у какой-нибудь дамы в декольте в виде колье уютно отдыхал, а не вот это все.

– Поддерживаю твое стремление, но назад дороги нет. А что за ледяные великаны такие?

– Инеистые.

– Ну хорошо, инеистые. Кто это?

– Это, брат, такая штука… С которой мне очень не хотелось бы связываться. Но дело в том, что эти инеистые – суровые ребята, которые любят климат, подобный здешнему, и работают на одного нашего общего знакомого, который изначально курировал эти территории.

Я помрачнел, понимая, к чему он клонит.

Глава 7

– Предлагаю сбежать, – сказал Круадин.

Мы сидели втроем в комнате Текеллины: я на сундуке в позе мыслителя, Текеллина за столом с бумагами, в задумчивости, Круадин на столе в виде ножа для резки бумаги и в положении единственного здравомыслящего существа в помещении.

– Нет, вы послушайте, – продолжал он. – Идея-то хорошая. Проверенная. Так поступают нормальные люди на протяжении уже многих тысячелетий. В порту стоят корабли, которые, заметьте, имеют свойство плавать. Или, как говорят моряки, ходить. Идут они в разные стороны. В том числе в такие, где нет ни снега, ни королев с осведомленностью, ни бога холодных земель с его инеистой братвой.

– Круадин.

– В Анатее тепло, Рей. Там виноград. И по словам Текеллины, между прочим, там уже закрыли следствие по одному свиному ребру.

– Мы не поедем, – сказала Текеллина, не поднимая головы от бумаг.

– Позвольте узнать почему?

– Потому что я продолжаю вести дело.

– Дражайшая госпожа законница. – Круадин заговорил тем особенно вкрадчивым тоном, каким уговаривают не прыгать крыши. – Ваше дело – исчезновение подростка. Так вот-с, я вам его раскрою прямо сейчас, за две минуты и, заметьте, совершенно бесплатно. Мальчика забрали по приказу матери. Мать при этом, вероятнее всего, действует не по своей воле. За всем стоит существо, которое старше вашей страны и вашей церкви, и оно нам не по зубам. Бинго! Дело раскрыто. Едем домой.

Текеллина отложила перо.

– И как, по-твоему, я напишу это в отчете?

– Ну, изложи литературно.

– Я не могу изложить твою версию, – сказала она, – ни литературно, ни научно. У меня нет ни единого доказательства. У меня есть только слова стражника, который, заметь, были получены незаконно, и он от них отказался; слова герольда, который тоже от них отказался; какой-то там запах сырости в комнате и детская потешка. Ты серьезно? Да с этим меня в Асагене поднимут на смех, а Америдион отстранит от службы – и будет прав, потому что я приехала сюда в поисках похищенного принца, а что привезу? Потешку? Ля-ля-ля, спроси у горбуши… Так?

– У лосося, – поправил Круадин. – Лина душа моя, мальчика-то вы все равно не вернете.

– Значит, я буду пытаться.

– Зачем?

– Затем, – сказала Текеллина твердо, – что мне поручили.

В этом была вся Текеллина. Приказ есть приказ.

Круадин помолчал.

– Хорошо, – сказал он. – Госпожу законницу мы выслушали. Теперь ты, Рей. Тебе-то что мешает? Ты не служишь. Ты чертов консультант и вообще, если мне память не изменяет, числишься наказанным. Тебя сюда сослали, а не назначили. Ты можешь встать и уйти прямо сейчас. Имеешь моральное право.

Я промолчал.

– Рей?

Я промолчал снова, но, кажется, неубедительно.

– Ага, – сказал Круадин. – Ага! Молчим. Обожаю, когда ты молчишь. Ты, дружище, единственное существо на свете, у которого молчание – чистосердечное признание. Спрашиваю прямо: почему ты не уезжаешь?

Вот же зараза.

Текеллина подняла голову от бумаг и посмотрела на меня.

Я мог не отвечать, имел право. Это же не допрос. И я молчал уже секунд десять, и они, эти десять секунд, тянулись как двадцать тысяч лет.

– Потому что она остается, – наконец произнес я.

Где-то за окном лаяла собака.

– Так, – сказал Круадин обиженным тоном. – Хорошо. Прекрасно. Отличный ответ, я бы даже сказал – исчерпывающий. Продолжайте, госпожа законница, ваша очередь говорить что-нибудь неловкое.

– Да заткнись ты, – сказали мы с Текеллиной одновременно.

– Затыкаюсь. Просто хочу, чтобы вы оба помнили: я предлагал лучший выход. За дальнейшее не ручаюсь.

***

Одд выслушал мой вопрос, дожевал, вытер нож о хлеб и только потом ответил.

– Вы спрашиваете, где найти воронов? Да много где. Хотя бы у скотобойни.

– Одд, нам нужен не какой-то. Нам нужен конкретный. Тот. Старый. Ты понимаешь, о чем я. И заметь, мы пошли не к Хильперику. Мы пошли к тебе.

Он поднял на меня глаза, и в них было ровно то же выражение, что и тогда на палубе, когда я стоял босиком у борта, а он рассказывал про тех, кого позвало море.

– Зачем? – наконец проговорил он.

– Спросить хочу, – проговорил я осторожно.

– У старого ворона?

– Именно.

Одд отложил нож окончательно. Некоторое время он смотрел в стол.

– На Крюковом холме, – сказал он. – За осиянными воротами, добираться примерно час пешком. Там ставят виселицы. Там их ставили всегда – при Юфере, при его отце, при чьем-то еще отце, я не помню. Там часто сидит один.

Он помолчал.

– Его не гоняют. – сказал он угрюмо. – Даже мальчишки.

– Какой он? Как мы его узнаем?

– Он неправильный, – сказал Одд. – Узнаете. Или он сам вас узнает.

Крюковый холм оказался голым и бурым. Виселицы на нем были старыми и черными. Вокруг не было ни деревца, ни куста – только вереск, камни и ветер.

Одд довел нас до подножия холмы и остановился.

– Дальше сами идите.

– А вы не пойдете? – спросила Текеллина.

– Не пойду. Плохое это место.

И он сел на камень спиной к холму, лицом к городу, и стал смотреть на дорогу с видом человека, который не хочет лезть не в свои дела.

Мы пошли наверх.

– Дрессированный, – сказала Текеллина на середине подъема.

– Что?

– Если вдруг ворон заговорит, значит дрессированный. Воронов учат говорить. Это вроде несложно. К примеру, у нас в Асагене на рынке продают таких птиц, они «здравствуйте» кричат и «пошел вон».

– Угу, – сказал я.

– Что «угу»?

– Ничего. Согласен. Воронов учат говорить.

Врать я не умею, а вот соглашаться с чужой ерундой мне никто не запрещал.

Он сидел на средней виселице, на перекладине.

Первое, что я подумал: он и вправду неправильный. Не огромный, хотя вороны и так птицы немаленькие, а именно неправильный: какой-то чересчур гладкий, чересчур ровно сидящий, и перья у него лежали слишком аккуратно, как лежит только то, что никогда не мокло и не трепалось. Он был черный, но не так, как черна птица. Так черна дыра в стене.

Мы подошли шагов на десять. Он повернул голову и посмотрел на нас одним глазом.

– Далеко-о, – сказал ворон.

Голос был скрипучий, тягучий, с растянутыми гласными.

Текеллина остановилась. Я услышал, как она втянула воздух.

– Далеко-о забра-ались, – повторил ворон. – Те-е-пленькие. Те-е-пленькие пришли.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здра-авствуйте. – Птица переступила лапами по перекладине. – Что принесли-и?

Так. Сразу к делу. Никаких «кто вы» и «зачем пожаловали». Он и так все знает.

– А что принято приносить?

Ворон склонил голову набок и уставился на мою руку.

– Блестя-щее, – сказал он с непередаваемой нежностью. – Блестя-щее на руке. Отда-ай.

– Это не блестящее, – быстро сказал я. – Это браслет.

– Блестя-щее.

– Он мой.

– Тем лу-учше.

– Так, – сказал Круадин громко. – Так. Стоп. Стоп-стоп-стоп. Уважаемый. Я, конечно, польщен. Но нет.

Ворон замер.

Потом медленно, очень медленно наклонился вперед и заглянул на мою руку сверху, как заглядывают в колодец.

– Оно говори-ит, – сказал он.

– Оно еще и поет, – сказал Круадин. – Но не для вас, как говорится.

– Говорящее блестящее, – с восторгом сказал ворон. – Отда-ай! Отда-ай, отда-ай, отда-ай!

– Нет.

– Отда-ай!

– Слушайте, – сказал я, – уважаемы, а есть что-нибудь еще, что вам подойдет вместо браслета?

– Есть, – сказал ворон.

– Что?

– Но-овости.

Что?

– Новости, – повторил ворон, и на слове «новости» гласные у него перестали тянуться: он произнес его чисто и жадно. – В замок мне нельзя. В дома мне нельзя. Договор. Я снаружи. Я всегда снаружи. Я вижу, как входят, вижу, как выходят, а что внутри – не вижу. Ты живешь внутри. Восемь дней. Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Все, – сказал ворон. – Кто с кем спит. Кто кого боится. Кто плачет один. Что подают на стол. О чем молчат. Все, что внутри.

Текеллина издала слабый звук, похожий на хихиканье.

Сплетни. Древнее существо, которое было старше любого человека в этой стране, сидело на виселице и вымогало у меня замковые сплетни. Потому что ему скучно и потому что его не пускали внутрь старые договоры.

Я битый час рассказывал то, что успел заметить наметанным глазом профессионального вора. Что сенешаль ворует не деньги, а свечи, и стыдится этого больше, чем воровал бы деньги. Про то, что старший конюший и жена оружейника встречаются на сеновале и оба уверены, что об этом никто не знает, а знает весь двор, включая обоих супругов. Про то, что капеллан боится темноты и держит в спальне три светильника. Про то, что Хильперик, оставшись один, разговаривает сам с собой – репетирует речи с интонациями, которые потом на людях не использует. Про то, что королева, когда думает, что на нее не смотрят, кладет ладонь на черную ткань, покрывающую трон, и поглаживает ее.

Ворон слушал не двигаясь. Ни разу не переступил, ни разу не встряхнулся. Только зрачок время от времени сжимался.

– Еще, – говорил он. – Еще.

Когда я закончил, он долго молчал.

– Хорошо-о, – сказал он наконец, и гласные вернулись. – Хорошо. Спра-ашивай.

– Мальчик, – сказал я. – Что ты знаешь про наследника трона, пропавшего два месяца назад из запертой комнаты.

– Не ви-идел.

– Совсем?

– Совсем. – Ворон переступил лапами. – Я снаружи. Ворота не открывались. Стены не перелезали. Никого не выносили. Ни в ту ночь, ни после. Мальчик не выходил из замка.

Текеллина очень тихо спросила:

– Значит, он еще там?

– Он не в за-амке, – прокаркал ворон.

– Вы только что сказали, что он не выходил.

– Не выходил, – согласился ворон. – Но он и не там.

Мы помолчали.

– Ты спроси меня правильно, – сказал ворон с внезапным раздражением. – Ты спрашиваешь, как человек. Я отвечаю, как есть, а ты не слышишь. Он не выходил из замка. Его в замке нет. Значит, вышел не через ворота. Понял?

Отдраенный пол. Запах сырости на третьем ярусе. Холодный мокрый камень там, где должно быть сухо.

– Понял, – сказал я. – А куда его увели?

– Не знаю. Не мое дело. Моя стихия воздух, крыши, поле, дорога, падаль. Под землей и подо льдом – не мое. Спроси у тех, кто старше.

– У кого?

– У ту-ура, – сказал ворон. – В Собачьем бору. Он там живет. Он старше меня и глупее, но он тебя вспомнит быстрее, чем я.

Я успел открыть рот, чтобы спросить, при чем тут «вспомнит», – и не успел.

– Я вот уже вспомнил, – сказал ворон.

Он наклонил голову совсем набок, как это делают обычные птицы, и посмотрел на меня.

И вот тут это случилось. У меня вдруг из моих уст вырвались слова, которых я не знал. Они не были похожи ни на одним из известных мне языков. Они были короткие. Всего три слова. Я не знаю, что они значили, – но интонация была мне знакома. Так говорят «встань и иди».

Ворон дернулся всем телом и спрыгнул на землю к моим ногам, а затем опустил голову.

Секунды две он стоял так.

– Вот так, – сказал он тихо, уже без всякой растяжки. – Вот так ты с нами и разговаривал. Тысячу лет прошло, а тело помнит. Мое тело помнит. Спасибо, теплый. Давно я не кланялся.