Рейнир. Принц холода

Дмитрий Мардаровский

Рейнир. Принц холода

Глава 1

– Рейнир по прозвищу Хвост, немедленно открой дверь, а не то я ее выломаю! – раздался негодующий женский крик.

Голос принадлежал Текеллине – законнице из Асагены, следовательнице, а по совместительству единственному человеку в Союзе, которому хватало упорства таскаться за мной по всем неприятностям, в которые я имел обыкновение вляпываться. Во время первой из этих неприятностей она попыталась даже меня посадить. Потом как-то так вышло, что мы стали кем-то вроде друзей. Дружба наша, правда, по большей части состояла в том, что она на меня кричала, а я делал вид, что мне все равно.

Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и не торопился открывать.

– Лина, это ты? – спросил я миролюбиво. – Какой приятный сюрприз. Ты уже вернулась в город?

– Открывай!

– Дверь не заперта.

Это была правда. Формально дверь была не заперта. Засов у меня изъяли по ряду причин по приказу той же Текеллины. Поэтому дверь была подперта стулом, так что открыть ее можно было только изнутри.

– «Не заперта», – раздался веселый голос с моего стола. – Формальная логика – великая вещь, но сейчас она тебя не спасет.

Это был Круадин. Меч. Точнее – существо, которое по большей части живет в облике меча, иногда браслета, а при необходимости – иных металлических предметов, и которое я подобрал при обстоятельствах настолько неправдоподобных, что рассказывать об этом посторонним – себе дороже. Круадин многое знает, еще больше болтает, обожает чужие неприятности и совершенно не умеет молчать.

Раздался глухой удар в дверь.

– Рей, я думаю, что она вполне серьезно настроена, – продолжил Круадин. – Я бы порекомендовал все же открыть.

– Да она же убьет меня! – прошептал я.

– Шанс подобного исхода, действительно, есть, хотя я полагаю, что ты склонен несколько драматизировать происходящее. Думается мне, что она просто набьет тебе морду. И уж точно ты от этого не умрешь.

– Молчи, – рявкнул я.

За дверью наступила пауза – та особенная пауза, когда человек дергает ручку, упирается в засов и делает выводы.

– Значит, вот как, – сказала Текеллина очень тихо.

Тихий голос Текеллины был хуже громкого.

Снизу, видимо с лестницы, донеслось робкое:

– Госпожа законница, я вас очень прошу, дверь-то новая, я ее только весной ставил…

Мастер Рео, хозяин Тарбовой обители. Достойнейший человек, чье заведение имело единственный недостаток: в нем жил я.

– Я возмещу, – сказала Текеллина.

Удар. Дверь вздрогнула. Стул поехал.

– О, она сейчас ее вынесет, – восхитился Круадин. – Рей, ты это видишь? В смысле – слышишь? Какая женщина!

– Лина, – сказал я, приподнимаясь, – давай как взрослые лю…

Второй удар. Засов хрустнул, дверь распахнулась, стул отлетел в угол, и на пороге встала Текеллина – в дорожном, забрызганном грязью, с лицом человека, который скакал три дня и всю дорогу репетировал этот разговор. За ее спиной жался бледный мастер Рео с тряпкой в руках, будто тряпка могла помочь двери.

– Прекрасное появление, – восхищенно воскликнул Круадин. – Я бы поставил высший балл.

Мастер Рео вздрогнул, посмотрел на меня округлившимися глазами и сложил знак, отгоняющий бесов.

Ну вот. Теперь по всей обители будут говорить, что постоялец из седьмого номера – псих, который болтает сам с собой разными голосами.

– Мастер Рео, это не то, что вы подумали, – сказал я.

– Нет, это именно то, – сказал Круадин.

Хозяин постоялого двора побледнел и тихо сполз по стенке.

Текеллина на голос из воздуха даже не повела бровью – она-то знала Круадина не первый месяц, и удивить ее пустой болтовней меча было невозможно. Она шагнула в комнату и бросила на кровать свиток. Я взял его и развернул: жалоба, печать, длинный список, знакомая подпись внизу.

– Ктенизид, – сказала она. – Купец второй гильдии. Знакомое имя?

Я предпочел промолчать.

– Он купил ковчежец с мощами. Ребро святого Мартида, второго из Восьми. Ктенизид отдал четыреста двадцать рахниев серебром – столько стоит дом с садом. Для супруги: она больна, а он верит, что мощи ее излечат. И он не дурак, деньги считать умеет, поэтому позвал того, кому в этом городе верят больше, чем присяге. Того, кто, как всем известно, не может солгать.

Я кашлянул.

Речь шла, как ни странно, обо мне. По дурацкому стечению обстоятельств я не могу лгать. То есть абсолютно. Слух об этом разнесся с поразительной скоростью по всему Анатейскому Союзу. Признаться, мне даже не пришлось прикладывать к этому особых усилий. И еще быстрее распространилась весть о том, что я имею какое-то отношение к религии. И это чистая правда, ведь я был демиургом, хоть и лишенным божественной силы и ничего о ней не помнящий. Вот тут я усилий не прикладывал.

Правда-правда.

Это все Круадин. Он сказал, что уважение лишним не бывает. И, наконец-то, в наши карманы хлынул денежный поток от страждущих удостоверить всякого рода реликвии (поддельные, разумеется). А я что? Я был рад помочь.

– И этот эксперт осмотрел подделку, – продолжила Текеллина злым голосом, – пощупал, понюхал, подумал и сказал при свидетелях, что это «останки, каких он в жизни не держал», что «перед такой вещью хочется преклонить колени» и что «за нее не жаль отдать все». Конец цитаты.

Слово в слово. Надо же.

– Я это говорил, – нехотя согласился я.

– Это свиная кость, Рейнир.

– А я и не говорил, что человеческая.

– Ты сказал «останки»!

– После свиньи тоже остаются останки. Мне принесли останки, я их осмотрел. Подержал. Сказал о них правду.

Я пожал плечами.

– Убежден, что это была очень хорошая свинья. Плохих свиней не бывает. Ты когда-нибудь видела плохую свинью, которая вела бы образ жизни, недостойный свиньи?

– Рейнир Хвост!

– Да и само изделие гладкое, – продолжил тараторить я, – старое, отполированное. Кто-то трудился, подделывал на совесть. Я уважаю чужой труд. Перед хорошей работой я готов преклонить колени.

– Молодец! – вставил Круадин. – Оцени, Лина, как я его научил. Не этому конкретно, но в целом – моя школа.

– Ты «не солгал», – прервала мою тираду Текеллина ледяным тоном. – Знаю. Я изучила всю преступную схему и вышла на тебя. Ни одного лживого слова, но…

– Я восхищаюсь твоей работой, Лина…

Она шагнула ближе.

– Заткнись! Ты сделал хуже. Ты построил каждую фразу так, чтобы человек услышал слово «подлинник». Ты не солгал. Ты заставил человека солгать самому себе.

А вот это было точно.Ладно. Вышло скверно. Бывает.

Я открыл было рот, и тут голова моя мотнулась, щека вспыхнула болью. Это Текеллина влепила мне мощную затрещину.

– Восхитительно! – взревел Круадин так, что в черепе зазвенело еще сильнее. – Еще! Врежь ему, мошеннику эдакому!

– Заткнись, – рявкнул я.

– Я молчу, – сказала Текеллина, которая после удара растеряла весь свой пыл.

– Это не тебе.

Я потер щеку. Отвечать я, разумеется, не стал. Не из галантности (Текеллина бы объяснила, куда ее засунуть), а потому что она была права, и удар был не наказанием, а счетом. Она выставила счет. Я его оплатил.

– Хорошо, – сказал я. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Уже ничего. Поздно. Купцу вернут деньги из городской казны – потому что удостоверял консультант стражи, а консультант стражи, к несчастью, ты. За твою свинью заплатит город.

Она подняла свиток и убрала в сумку.

– А тебя из Асагены убирают. Сегодня. Пока ты не удостоверил еще что-нибудь.

Ах вот оно что.

– Убирают куда?

В уголке ее рта появилось что-то. Некий мстительный родственник улыбки.

– На хладную сторону, в Меровию.

Она помолчала, наслаждаясь моим кислым выражением лица.

– Со мной, – добавила она.

День был окончательно испорчен.

Глава 2

Церковный архив Асагены размещался в подвале канцелярии при храме Восьми – три сводчатых зала, забитых свитками до потолка, и в них вечная прохлада, вечная пыль и вечный запах старого пергамента, от которого хотелось одновременно чихать и думать о вечном.

Гримбарта я нашел в дальнем зале, за конторкой, заваленной списками. Он был в простой серой рясе без знаков сана и с пером за ухом.

Для тех, кто не знает: Гримбарт – священник. Точнее, был священником, пока мы с ним не побывали в одной местности, о которой я предпочитаю не рассказывать за ужином. Там он, к слову, был барсуком. Огромным, размером с медведя. Но в обычной жизни это был вполне себе обычный человек – высокий, грузноватый, с ранней сединой.

После того похода Гримбарт узнал кое-что о некоторых своих собратьях по церкви. Кое-что такое, после чего он испросил перевода в архив и зарылся в свитках, как в норе.

Все-таки сходство с барсуком было поразительным. Что бы он там о себе ни думал.

– Рей, – сказал он, поднимая на меня взгляд. – Рад видеть тебя, вьюноша. Что привело тебя сюда? Хотел найти какую-то информацию?

– Нет, дружище Барт. Нас с Линой отправляют в Меровию. Хотел спросить, поедешь ли ты с нами.

– Нет, не могу. Работа, сам понимаешь.

– Привет, Барт, – подал голос Круадин.

Сейчас он свернулся на моем запястье в виде браслета.

– Здравствуй, старый разбойник, – сказал Гримбарт, ничуть не удивившись. – Все продолжаешь подбивать Рейнира на всякие пакости?

– Что ты! Я сама невинность.

Гримбарт усмехнулся.

– А ты, значит, все копаешься в древних писульках? – продолжил подкалывать Круадин.

– Можно и так сказать.

Он ответил как-то уж больно устало, и Круадин предпочел не развивать тему. Я сел на табурет напротив конторки. Гримбарт посмотрел на меня уже без всякой улыбки.

– Значит, Меровия?

– Меровия.

– Далеко. Лина едет главной, а ты при ней… кем? Консультантом?

– Довеском, – честно сказал я.

Гримбарт покивал. Потом встал, ушел куда-то между стеллажами и вернулся с тонкой тетрадью, исписанной его почерком – мелким и ровным.

– Раз уж вас несет на хладную сторону, – сказал он, – у меня просьба. В столице мерованов, при тамошнем капитуле, есть архив. И в нем, если верить описям, хранится список Слова Тарба. Мерованский извод.

– И чем он тебе так дорог?

Гримбарт помолчал. Повертел тетрадь в руках.

– Тем, что он отличается от нашего канонического, – сказал он наконец. – И тем, что он, по слухам, отличается он разительно. Я хочу знать, чем именно.

– Что нужно сделать? Украсть его?

– О, нет, – он фыркнул, – ничего противозаконного.

– Вот здесь, – Гримбарт протянул тетрадь, – выписаны названия и приметы списка. Если получится добраться до архива капитула – попроси снять копию первых глав. Официально, за плату, все как у людей. Диоцез там небольшой, но местный архиерей состоит в хороших отношениях с нашей архиепархией, отказать не должен.

– А если откажет?

– Тогда просто узнай, существует ли он вообще. Мне и этого хватит.

Я взял тетрадь.

– Барт, – сказал Круадин, – у меня тоже просьба.

– Слушаю тебя, сатана.

– Если в ваших свитках встретишь нелестные упоминания обо мне – не верь ни единому слову. По возможности перепиши.

– Вот еще, – улыбнулся Гримбарт. – Я еще и от себя добавлю.

– Ну как хочешь, – не стал спорить Круадин. – Мое дело – предложить.

Мы посидели еще немного. Говорили о пустяках – о ценах на пергамент, о погоде и политике; о том, что в Меровии, по слухам, пиво варят из ячменя и настаивают на еловых шишках и это надо непременно проверить и доложить. Прощаться напрямую никто из нас не умел, поэтому мы прощались вот так.

У самой двери Гримбарт окликнул:

– Рей.

Я обернулся.

– Присматривайте там друг за другом. Ты за ней, она за тобой. У нее это выходит лучше, но ты тоже старайся. Как тогда, в пещере.

– Я передам ей, что ты так сказал.

– Не вздумай даже! – Гримбарт расхохотался. – Она же все сделает наоборот. Ладно, ступай. И обещай не выкинуть опять что-нибудь этакого...

Обещать не стану. Я, в конце концов, не могу лгать.

Я вышел из прохлады архива в асагенский полдень. Вокруг шумел город – торговался, ругался, мирился, веселился – словом, жил. Где-то в этом городе Текеллина собиралась в дорогу и, вероятно, репетировала новые обвинительные речи. Где-то ждал экипаж, который повезет нас в порт Дифии, откуда мы по морю должны были добраться до Меровии.

Глава 3

Честность – тяжкое бремя. К третьему дню пути я готов был отдать все, чтобы мне вернули возможность врать.

До Дифии мы добирались дормезом – большой, крытой каретой, рассчитанной на восьмерых и оснащенной спальными местами. Над дверцей была прибита жестяная бляха с восемью лучами и оком, чтобы Всеотец приглядывал за путешествующими. Судя по состоянию дорог, приглядывал он вполглаза.

Кроме нас с Текеллиной в карете ехали: купец средней руки по имени Никодамид – круглый, любопытный и неутомимый, аки шмель; чета виноградарей, которые направлялись в Дифию судиться с зятем и разминались друг на друге; и сухонький старичок-паломник Десид с ладанкой на груди, в которой хранилось его главное сокровище. О сокровище я расскажу позже, потому что до сих пор вздрагиваю.

Инкогнито моего хватило на полдня.

– А я вас знаю! – радостно объявил Никодамид, тыча в меня пальцем. – Вы тот самый! Который не может врать! Про вас в Асагене песенку поют!

Песенку. Ну все. Приехали.

– Какую еще песенку? – мрачно спросил я.

– Про то, как вы, стало быть, удостоверяете всякое! – счастливо сказал Никодамид. – Например, что деревянная нога владельца лесопилки была яблоней, с которой вкушал плоды сам апостол Эврим; что кусок старой юбки – это плащ апостола Афанта; что…

– Хватит, – прервал его я ледяным тоном. – Я понял.

Текеллина у окна отвернулась и издала хрюкающий звук.

– Господин, а правда, что вы вообще-вообще не можете соврать? – Никодамид аж подался вперед. – Ну скажите: «небо зеленое»!

– Оно синее.

– А вы попробуйте! Ну, ради меня.

– Не буду пробовать ради вас.

– А скажите, что меня зовут Бумбо!

– Вас не зовут Бумбо.

– А если я вам монетку дам?

– Тогда вас не будут звать «Бумбо за монетку».

Никодамид восхищенно откинулся на сиденье, будто я показал ему фокус с исчезающим яйцом. Следующие два часа он изобретал способы заставить меня солгать, с упорством, достойным осадного инженера. К полудню сдался, зато проникся ко мне таким доверием, что спросил совета: стоит ли ему брать в Дифии партию лежалого сукна, если продавать его в Урбарре как новое.

– Сукно лежалое, – сказал я.

– Ну да. Но если продавать как новое...

– То вы будете продавать лежалое сукно как новое.

– Вы ничего не понимаете в торговле, – обиделся Никодамид и до вечера со мной не разговаривал.

Заметьте: правда никому не нужна. Все хотят, чтобы им правдиво подтвердили их вранье.

С виноградарями вышло хуже. На второй день супруга – крупная женщина с голосом полкового горна – воззвала ко мне как к высшей инстанции:

– Господин Правдивый! Вот вы человек честный, скажите этому пню: дурак он был, что продал нижний виноградник?

Пень – то есть супруг – гордо выпрямился:

– А ты у него спроси, не дура ли ты была, когда полгода зудела, что виноградник – обуза и одни налоги!

Оба уставились на меня. Карета заинтересованно притихла. Даже Десид приоткрыл один глаз.

Так. Спокойно. Я это уже проходил. Главное – точность формулировок.

– Продавать виноградник по осенней цене не следовало, – сказал я осторожно.

Супруг увял.

– Но и называть его обузой полгода кряду, – продолжил я, – было, вероятно, не самым мудрым способом его сохранить.

Увяла супруга.

Секунды три в карете стояла прекрасная, полная тишина. Потом виноградари переглянулись – и объединились.

– Да что вы вообще понимаете в хозяйстве, молодой человек! – загремела супруга. – Наговорил тут! Люди сорок лет вместе живут, а он – «не следовало»! Пенек мой хоть и дурак, да свой!

– Сама ты!.. – растроганно начал супруг, и дальше они ругались уже друг с другом, но почему-то дурными словами упоминали меня.

– Восхитительно, – негромко произнес Круадин с моего запястья. – Вот за это я и люблю правду. Она объединяет людей.

Виноградари разом смолкли и с ужасом уставились на меня, видимо посчитав меня чревовещателем или чем-то в этом духе. Остаток дня в карете молились.

Хоть какая-то польза.

Но настоящим испытанием был Десид.

Старичок-паломник ехал в Дифию поклониться тамошней часовне Восьми, а на груди в ладанке нес щепку. Щепку от посоха Тарба. Подлинную. Он купил ее на ярмарке в Урбарре за восемь рахниев – «по числу святому, господин, сам Всеотец цену назначил» – и с тех пор она исцелила ему поясницу, теще – глаз, а соседской козе – надои.

Когда он услышал, что у меня спрашивают соседи по экипажу, он притаился. А потом началось.

– Господин удостоверитель... – шелестел он на каждой стоянке, подбираясь ко мне с ладанкой наперевес. – Вы ж только глянете. Одним глазочком. Вам же Всеотец дар дал – правду видеть...

– Господин Десид, – говорила Текеллина голосом, которым замораживают пруды, – мы это обсуждали.

– Так я ж не для себя! Я ж для веры! Как сказано в Тенетах: «Каждый волос на голове их будет сочтен»! А тут не волос – тут щепка!

– Господин Десид!

– «На базаре за курицу просят медную монету, – не сдавался старик, – но дети ваши не куры»! А щепка – не курица тем более!

Он цитирует писание в защиту щепки. Восьминачальный, ведь ты же есть на самом деле, забери уже своего паломника.

Так продолжалось до самой Дифии. И на последней стоянке, когда до города оставалось полдня, я сломался. Не выдержал. Взял у него ладанку, вынул щепку, осмотрел. Понюхал даже.

И сказал чистую правду. Жестокую правду.

– Мастер Десид. Это щепка от бочки. Дубовой, старой, вероятно из-под масла. Посох Тарба – если он вообще был – к этой щепке никакого отношения иметь не может.

Стало очень тихо. Текеллина замерла с таким лицом, будто я на ее глазах пнул котенка.

Ну вот. Сейчас старик заплачет, и я буду чудовищем до конца дней.

Десид моргнул. Потом еще раз. Потом выпрямился – и глаза его сверкнули отнюдь не слезами.

– Я так и знал! – торжествующе каркнул он. – Восемь рахниев! Мошенник ярмарочный! То-то у тещи глаз обратно косить начал! Господин, вы все это подтвердите письменно! Вы свидетель! Я с него не восемь – я с него шестнадцать истребую за поругание веры!

И он вцепился в мой рукав с хваткой, которой позавидовал бы Дом Стыда, коим в Асагене именуют тюрьму и место работы моей милейшей – изредка – попутчицы.

– Я не...

– Свидетель! – с наслаждением повторил Десид. – Самый честный человек Анатеи! Да с вашим словом я его по миру пущу!

Я посмотрел на Текеллину. Текеллина смотрела на меня.

– За удостоверение подлинности берут деньги, – сказала она задумчиво. – Интересно, сколько берут за удостоверение неподлинности?

– Нисколько, – сказал Круадин издевательским тоном. – Он теперь делает это бесплатно. В порядке искупления. Правда, Рей?

Я промолчал.

Молчать я имею возможность, слава всему… Ну, чему или кому там надо воздавать славу?

Вечером, на последнем постоялом дворе перед Дифией, когда попутчики разошлись, а хозяин принес нам ужин и убрался подальше от представителя закона и сомнительного субъекта вроде меня, Текеллина наконец разложила на столе бумаги.

– Ладно. – наконец сказала она. – Мне придется ввести тебя в курс дела, хоть я и не считаю, что ты по-настоящему можешь быть полезным.

– А я? – спросил Круадин.

– Ты как раз можешь пригодиться.

– Я и ты, ты и я – вместе мы настоящая команда, – то ли проворковал, то ли звякнул Круадин.

Я проигнорировал их бессовестные выпады против меня и подвинул свечу к бумагам.

– Меровия, – начала Текеллина. – Самое большое и сильное государство на хладной стороне. Король Юфер умер прошлой зимой. Наследник – его сын Мабон пятнадцати лет от роду. Два месяца назад, как раз в день пятнадцатилетия принц бесследно исчез.

– Исчез?

– Именно так я и сказала. Будь внимательнее. Исчез из собственных покоев. Ночью. Стража ничего не видела, ворота не открывались, стены высокие. Ни тела, ни требований выкупа. Ничего.

– Политические мотивы?

– Так считают мерованы. Вопрос в том, кто мог это сделать. Королевство уже год без короля, наследник пропал, и вокруг трона уже кружат стервятники: родня Юфера по боковым линиям, соседи – Лисур, Доровик, Грибант, вольные города. У каждого свой интерес. Собственная знать тоже не дремлет. Королева Игрэйна держит регентство, но регентство без наследника – это как платье без тела. Каждый подозревает каждого, и любой местный дознаватель – гипотетически заинтересованная сторона. Поэтому они запросили чужаков. Незаинтересованных.

– Разумно, – признал я. – И почему из всех незаинтересованных выбрали нас?

Текеллина помолчала. Потом вытянула из стопки лист с печатью – синий воск, кораблик и звезда, – и повернула ко мне.

– Вот это мне и не нравится. Смотри. Официальный запрос меровийской короны через посольство. Все как положено. Кроме одного. Здесь не написано «пришлите опытного дознавателя». Здесь написано мое имя. И твое.

Я взял лист. Буквы были ровные, с северными завитушками. Мое имя в них выглядело как чужое.

– Я знаменит, – сказал я. – Про меня песенки поют.

– В Асагене, Рейнир. Про деревянные ноги и старые юбки. Объясни мне, откуда в Меровии, через море отсюда, знают, как зовут консультанта асагенской стражи, – и почему им нужен именно он?

А вот на это у меня ответа не было. И у нее не было. Поэтому она и злилась – она всегда злится, когда у задачи не хватает условий.

– Может, слава о моей честности...

– Забудь про славу, – перебила Текеллина. – Письмо шло больше месяца. Я проверила даты. Тебя затребовали раньше, чем ты прославился.

Мы помолчали. Свеча потрескивала. Наверху скрипели половицы – Десид, наверное, укладывал спать свою драгоценную щепку.

Я ждал, что Круадин скажет что-нибудь. Что-нибудь ехидное, как обычно, – про мою божественность, про мерованских женщин, истосковавшихся по жарким мужчинам, про что угодно.

Но Круадин не сказал ничего.

Утром мы въехали в Дифию. Город открылся взору весь сразу, без предупреждения – дорога перевалила через холм, и внизу открылась живописная гавань: лес мачт, крикливые чайки, серая вода до самого края неба.

Я никогда раньше не видел моря. Оно мне сразу понравилось.

Наверное, это должно было меня насторожить.

Глава 4

Меровийский когг назывался «Ворон». Он был черен, как и полагалось воронам и меровийским коггам.

Судно ждало нас у дальнего причала – приземистое, широкое, с единственной мачтой и высоко задранными носом и кормой. Рядом с изящными анатейскими галерами когг выглядел как деревенский вышибала на светском рауте.

На сходнях нас ждали двое.

Первый был высок, тонок и наряден. Синий плащ, серебряная цепь, перчатки светлой кожи, шляпа с пером – при том, что дул сырой ветер и все нормальные люди в порту кутались во что попало. Лицо у него было приятное, гладкое и до странности незапоминающееся: я посмотрел на него, отвел глаза, и мне пришлось смотреть заново.

Второй был ниже на голову и шире вдвое. Серый плащ, простые железные застежки, короткая борода, лицо человека, который последние тридцать лет провел на ветру и не считает это поводом для жалоб. Он стоял, расставив ноги, и с одинаковым равнодушием смотрел на нас, на чаек и на море.

Нарядный шагнул вперед и снял шляпу.

– Досточтимая госпожа законница Текеллина, дознаватель Анатейского Союза, и досточтимый господин Рейнир, консультант городской стражи Асагены! – начал он звучно. – От имени ее величества Игрэйны, вдовствующей королевы Меровии, регентши престола, хранительницы Мервельдского венца и матери наследного принца Мабона, да пребудет он в здравии, приветствую вас на земле, каковая, хоть и не есть еще земля меровийская, однако же служит преддверием к оной, и от лица короны, а равно и от себя лично, выражаю глубочайшее удовлетворение тем обстоятельством, что путь ваш, невзирая на осеннее ненастье и известные тяготы дальней дороги, привел вас…

Он говорил. Ветер трепал перо на его шляпе. Чайки орали. Море шумело.

– Он говорит: здравствуйте, – сказал широкий.

Нарядный осекся.

– …привел вас благополучно к сему причалу, – закончил он с достоинством. – Хильперик, герольд ее величества.

– Одд, – сказал широкий.