Позывной «Стеклодув»

– У нас?

– У нас, у немцев, у американцев… А у нас тоже самое было во время первой и второй чеченских. «ЛАЗЕРУС» тогда только создали.

– Эф-эс-бэшники? – хихикнул Борис.

– Те, кому это было очень надо. Не спрашивайте, закрытая информация.

Разговор вошёл в плоскость, ещё более опасную, чем секс. Борис повертел в руках бутылку.

– Пожалуй, Наталья, схожу покурю.

– Давайте.

…В отсеке – как в могильном склепе. Темнотища, горят только красные лампочки-моллюски, холодина. Пахнет топливом авиационным, запах пряный, машинным маслом, металлом. Сунув в рот сигарету, прикурил. Ещё выпил. И вдруг, повинуясь безотчётному импульсу, снял берцы, стащил носки.

Ледяной холод ребристого пола обжёг голые подошвы. Бог ты мой, она же тоже, там, в Останкино, такой же холод ощущала. В коридорах. Как это вообще можно выдержать?

Внезапно он ощутил. Всё! Движение винтов, валов двигателей – вибрацию, всё это отразилось в голове какими-то чёткими графиками; увидел их курс, потом луч сознания высветил кабину пилотов, показания датчиков – потом пробежал по всему самолёту, наткнулся на ящики и вспыхнул жаром пороховой смеси. Кумулятивные гранаты. Много, много кумулятивных гранат… Во рту стало кисло. Борис пошатнулся, кое-как подобрал обувь – носки не нашёл и бегом вернулся в машину. Наталья изучала экран планшета, что-то набирала; глянув на его синие от холода ступни – усмехнулась:

– Шёл по улице малютка, посинел и весь продрог… Хорошо вы погуляли!

– Чё? – деревянными губами выговорил мужчина. – За пять минут-то…

– За час почти. Без семи.

– А? Да вы что…

– Садитесь. И постарайтесь расслабиться. Вам поспать бы.

Он ёрзал в кресле, допивал алкоголь, самогон лился мимо рта, на водолазку, за её воротник, шее стало мокро, по… горячо.

– Вы сейчас заснёте, – спокойно проговорила женщина.

– Да ну… я уже отоспался… что за фигня творится. Наверно, просто… выпил… да… мирная жизнь… а зачем гранаты? И вообще… спецборт… странно… уфология на службе…

Он бормотал это уже вяло и понял: босой ступней Наталья гладит его, такую же голую, ещё отходящую от холода. Это прикосновение гладкой, как резиновой, кожи – но почти горечей. Точечные нажатия подушечками сильных пальцев… пяткой…

Он даже не понял, как провалился в сон.

Сны в самолёте, несущем свой груз на высоте почти шести километров над землёй, разительно отличались от тревожных снов в квартире Бориса. Тут было всё по-другому, празднично, что ли. Правда, вспоминалось не Ботиево, куда он летел, а уже город Териоки, он же Смоляная река по-фински и Зеленогорск по-советски. Туда они переехали после того, как мать нашла себе нового мужа, а они с Ольгой – отчима.

Борис шёл по болоту, как Иисус по воде – поверху, по зелёному мрамору ряски, по хрустящим под ногами кувшинкам. Шёл, естественно, без всякой обуви, как бродил совсем недавно по отсеку военно-транспортного самолёта, но холода не ощущалось – он, этот «пол болота», был тёплым, как паркет у него в квартире. Видел фигуру мужика с бородой, в колпаке… Он старался приблизиться к нему, но каждый раз тот уходил то вправо, то влево, как в компьютерной игре, если ты неаккуратно дёргаешь джойстик и упираешься в стену. Так и этот. Борис знал, это – Зелёный остров. Странное место посреди болотца, которое вообще-то называется Малым Дружинным озером, а Большое Дружинное рядом ранее называлось Чёртовым. Там живёт отшельник-колдун по имени Кнут; кто он такой, никто не знает. Одни говорят – колдун, потомок древних ещё викингов, а на самом деле – северных славян-разбойников, ушкуйников, викингам давшим бы фору… Другие – скептики! – говорят, что фриц недобитый. Охо-хо-хо, сколько ему лет тогда?! Мосластый мужик в шапке с посохом. И каждый раз, когда Борис берёт курс на него, ударяет посохом в берег, – от берега по болоту начинает прорастать трещина и рвётся прямо под ноги Борису, ахая чернотой, острыми краями, и тот шарахается – а Кнут уже с другого края…

В общем, проснулся он резко, как выдернутый, и выдернула его Шилова. На ней снова тот же растянутый свитер, а поверх – офицерский зимний бушлат без погон, с голубоватым мехом воротника; кепка. Ноги уже обуты в снежно-белые кроссовки.

– Вставайте! – она смотрела холодно. – Садимся в Райновке. До Ботиево – десять километров. Вы туда, наверное, сразу?

– Да. Наверное… Не, точно.

– Я вас доброшу. Давайте, одевайтесь.

Самолёт трясло, как на взлёте, тряхнуло, когда его могучие шасси ударились о бетонку. Наталья жестом пригласила Бориса в кресло рядом с водительским, то уже повёрнуто; он успел увидеть, что ящиков-то, раньше загораживавших выход, нет… Что за чёрт? Где они их сбросили?! Но думать некогда. После отвала массивного люка машина выкатилась на поле военного аэродрома.

Их пропустили на двух КПП вообще без осмотра – ворота открывались, как по мановению волшебной палочки. За последней стеной бетона с колючкой женщина скинула с ног кроссовки, обнажив ступни, и пояснила:

– Так педали лучше чувствуешь. Привыкла…

– А… ну, да.

– На Украине у нас девчонки босиком многие водили. Я и приучилась.

– А вы… с какого транспорта начинали?

Снова – чудесный её смех.

– С мотоцикла «Урал». Гоняла без шлема, тоже, кстати, босая. И вот… как-то раз под шлагбаум пролетаю на лесостанции, а он опущен, в темноте не видно. Головой об него, выбросило… Месяц с черепно-мозговой в больничке валялась. Так что, как говорят, безбашенная!

«Оно и видно!» – подумал про себя Борис, но говорить ничего не стал. А его водитель, настроив какой-то канал на радио, вставила в уши наушники, извинилась:

– Мне нужно прослушать очередной спецкурс… Так что простите. Болтать не будем.

– Да ладно… я…

– Пристегнитесь.

– Обязательно?

– Я сказала: пристегнитесь!

Металл в её голосе ощутимо позвякивал. Пришлось, конечно же, подчиниться.

Двухрядная сельская дорога потянулась в широком лобовом стекле. Кресты телеграфных столбов по обе стороны обозначали её; серый асфальт серел проплешинами недавних заплаток – казалось, тут от древности пророс мох. Или это просто были пятна сырости – кое-где по краям полей лежали массивы снега, на обочинах искрились в солнечных лучах лужицы.

Вот слева потянулись проржавленные баки. Их Борис узнал. Это остатки системы орошения пролей. Артезианские скважины в степи выкопали ещё во время войны, но к девяностым, когда развалился колхоз, поля они уже не орошали.

Колхозное имущество растащили новоявленные бизнесмены, остатки расхитили селяне. Вот и свёрток, да – с названием «ВОДОСТАНЦИЯ». Какая там водостанция… Ещё с Костей они там побывали. Рыжие колбы насосных установок, лишённые электромоторов, жарились на солнце. Остатки недорезанных труб рыжели в траве. Они любили тут бывать. Вся эта клёпаная сантехника напоминала декорации к фантастическому фильму… А в тот раз Костя и говорит: «Чуешь, газом пахнет?»

Артезианские скважины давали выход и природному газу. Костя показал: вот они, газоотводные трубы, упрятанные в колпаки, прикрытые некогда сеткой-рабицей, но ведь её давно срезали на дачные заборы… И предложил: а давай факел сделаем?

Борис, тогда более трусоватый и робкий, засомневался – а нас не того, не спалят? Костя хмыкнул: да вот, видишь, яма, спрячемся… Борис согласился. Но чем поджигать? Они отошли подальше. Костя достал из кармана джинсов увесистую огородную редьку и пакет с бенгальскими огнями. И спички. Проворчал:

– В этот год напились, дураки, огни не зажгли… Вот и остались!

Воткнул стержень в редьку, запалил его кончик, окрасившийся багровым. И метнул овощ. Тот пролетел по небу и…

– Бежим! – заорал друг, увлекая Бориса в импровизированный окоп.

Грохнуло. Такое огненное марево над ними разверзлось, прокатилось, что чертям, и тем должно было стать страшно. Но оно быстро потухло; поднялись. От металлической основы выводной трубы и следа не осталось – только рваная арматура, а прямо из земли бил огненный факел, высотой этажа два.

– Уходим! – рявкнул друг. – Ща менты приедут, засекут.

Убежали. Менты приехали, но не сразу, потом пожарные, и три дня этот ревущий огненный факел не могли потушить.

У Бориса опалило волосы, у Кости – сожгло брови. Но Косте ничего не сделали, а вот Борискина мать, которой его сдали ребята, его выдрала. Спустила штаны и отхлестала – натуральным ремнём. Отцовским, военным, старым.

– Я – следователь! – орала она. – А ты, засранец… Ты как мог… на весь район позор… Скажи спасибо, что…

Сказать ничего не мог – больно, попадало пряжкой, до сих пор там белые рубцы; Ольга и та не выдержала: «Ma, хорош мослать, а?» Мать к ней повернулась резко:

– А ты, лахудра? Почему за братом не следишь?! Я тут выкручиваюсь… Мужика не нашла, за вами, сосунками, приглядываю… я молодая ещё, и вот – одна до сих пор!

– Ну и дура! – безучастно молвила Ольга и рывком сдернула с себя майку. – На, секи!

Вот тут ей и попало. И за «дуру», и за всё прочее. В отличие от Бориса, Ольга переносила эти кровавые полосы на мускулистой спине стойко – с детства была нечувствительна к боли…

Показались первые дома Ботиево. Жёлтый плакат: «ОТДЫХ, АВРОРА». Опа, так это, похоже, на месте старой больницы, точнее, госпиталя. Его разрушили ещё в Великую Отечественную, руины торчали. Они там любили играть в войнушку. Отечественная давно прошла, афганская только закончилась, а чеченские ещё не начались. Поэтому делились на «наших» и «моджахедов». Косте и Борису выпала роль моджахедов, да они и сами её на себя взяли – не девкам же быть бородатыми! Воевали с пластмассовыми автоматами, старыми и новыми, прочим самодельным оружием. Одна беда: девки пришли – кто в сланцах, кто в сандалиях. Всё это, конечно, в первые полчаса беготни по развалинам порвалось. Девки остались разутыми. Ну, и пацаны тогда – из солидарности! – свою обувь сняли…

Борис караулил свою добычу в коридоре. Прятался за остатки обгоревших стеллажей регистратуры. И когда выскочил, не сразу смог нажать курок, спутался – автомат новый, только привезли, может, батарейки не так вставил. Замешкался, запнулся, упал. И Галка, главная из «наших», наставила на него деревянную копию Макарова, ну очень условную… И голой ногой прижала его к пыльному бетону коридора.

Она была чернющая, худая, глаза блестящие, как мокрые вишенки, как угольки – поблескивают. По жаре этой июльской Борис в распахнутой рубахе; ступня Галки, голая, притискивает его к полу. А она ещё, стервозина, усмехается, наслаждается, пальцами, твёрдыми, жилистыми, шевелит, пяткой поигрывает. Но ощущение было не то, что от ног сестры: тут ласковые, хоть и твёрдые, горячие, наполняющие тело каким-то чувством…

Он силился дотянуться до оброненного автомата. Сейчас он её снимет… Не получалось. И тут Костя – спас. Вывернулся из-за пролома стены и выпустил очередь. У него – механическая трещотка, но на корпус игрушки приделал резинку, шмалял проволочными крючками, до синяка. И хотя клятвенно обещал не палить по девчонкам – не стерпел. Этот медный крючок ударил меж острых лопаток Галки; потом обнаружится, что он и ткань ситцевого платья разорвал, и ранку оставил.

Галке бы, как нормальной – заорать, заблажить, бросить оружие и в слезах – домой. А она, в полном соответствии с «кодексом игры», начала падать. И Борис понял, что упадёт-то она на острые концы битого кирпича. Их красные зубы вызверились – слева. Рванулся туда, освобождённый от пресса: Галка упала прямо на него. Точнее, нарочно легла.

И это было некое время безвременья. У него рубашка раздёрнута; и Галка тоже в этом платьишке. И едва оформившиеся молодые груди её касаются его тела, ткань сползла… Кажется, даже соски чувствует… и ёрзает она по нему, ёрзает, и эта духовитость разгоряченного тела, сдобренная запахом молодого девичьего пота… Да. Ну, девки набежали, начали визжать, Галка встала.

Кстати, она там себе реально пропорола пятку, а домой так и не пошла; двое вообще в сандалетах порванных остались, ковыляя, а одна, обжёгши икру простой крапивой, убежала с плачем. Не слабачка Галка оказалась, нет.

Воспоминания текли перед мысленным взором, как фон. Борис скосил глаза вниз; да, кроссовки его спутница сняла, и красивые её ступни лежали на педалях. Руки – на руле. И вот тут Борис приметил: да нет… она не управляет. Педали нажимаются, будто сами собой, ступни эти тонкие, лепленные, как следуют им. Руки – рулю. Так это Наталья Шилова машиной управляет или та – ей?!

Не стал спрашивать. Миновали мост через Корсак, Ботиево началось. Солнце бесилось в голубом небе, рассыпая на землю свои яркие брызги, свергавшиеся в лужицах. Слева – задки, коттеджики, всё очень скромно, никакой олигархщины и сайдинговых заборов с видеокамерами в три метра. А! Вот он, Фонтан. Точнее, нет, на его месте площадка, торчит трёхэтажный стеклянный торговый центр «Олимп», судя по вывеске, и горбатый междугородний автобус тут же… А ведь когда-то это была Центральная Водоточка, оформленная в виде фонтана; так им называлась. Сверху шумят струи, снизу откроешь краник – набираешь ведро-два питьевой воды. Местные умельцы сотворили. И главный – ветеран войны, Степаныч, военный инженер.

Как-то раз, когда они с Костей набирали вёдра – вечерние, тот и сказал: а знаешь, что будет, если сверху заглуху поставить?

Борис растерялся.

– Какую заглуху?

– А такую… – он достал из кармана жёваной китайской олимпийки медную штуковину. – Глянь, там резьба-то…

Действительно, конец трубы, из которой била серебристая струя, блестел резьбой. Костя зашептал: «Фонтан на зиму-то сверху прикрывают листом, он вон, внизу лежит, и этой заглухой…» Борис возразил: так её просто так не завернёшь! Ключ нужен. И его друг достал из схрона в кустах газовый ключ. И то, и другое он слямзил в мастерской Степаныча, когда помогал тому точить какие-то детали.

Металлический круг и заглушка-пробка были завёрнуты, хоть они с Костяном и вымокли до нитки, сражаясь с мощной струёй воды. Потом друг завернул все краны внизу. И дали дёру… Было это под вечер.

А ночью некоторые ботиевцы услышали гулкое «Бу-у-ум!» Напор воды, подаваемый с башни, сорвал резьбу. Сама крышка, говорят, отлетела метров на полсотни и срезала напрочь, острым своим краем, трубу на крыше бабки Койнихи, то есть болгарки Койновой, спаивавшей Ботиево самогоном – ну, Бог наказал.

И до утра из Фонтана бил… фонтан. По всей улице Шевченко бежал шумный ручей; первыми несчастье обнаружили собаки – лаяли. Потом начали крякать гуси: в тупике Шевченко затопило несколько дворов. И утром ботиевцы обнаружили, что в селе образовалась настоящая река с двумя озёрами: первое образовалось на перекрёстке Первой Украинской, где асфальтовую гладь сжимали заборы кирпичного завода и МТС. В этой луже застрял намертво огромный чёрный джип местного олигарха Равиля Хусаинова, и на крыше его сидели две пьяные шлюхи, боявшиеся спуститься в воду и выбраться – а может, просто ни о чём не помышлявшие. Вторая лужа возникла у свёртка на Кудринскую, ведущую к Корсаку; перед сельсоветом. Тут глубина была чуть выше щиколотки, но местные чиновные дамы брезговали в этой воде пачкаться, сбились стайкой на остановке автобуса, и только немолодая бухгалтер Лия Ахмедова, скинув босоножки, прошлась босиком по воде, в сельсовет, да дозвонилась в район, где перекрыли водоснабжение с водонапорной башни…

А ребятне было раздолье. Они носились по этому ручью, брызгались, орали; и Галка первая – мокрая, грязная, голоногая, в платье, облепившем её фигуру. Борис это всё помнил. Кстати, никто из ребятни на этот раз их и не сдал; Степаныч переточил новую «заглуху», закрепил её на Фонтане, а в селе начали, наконец, тянуть центральный водопровод.

Показалась серо-белая ретрансляционная вышка. Вот она, та самая остановка; вот коттедж Хусаинова, новый, отстроенный – говорят, из-за своей кирпичной башни первым и попал под обстрел.

Снова скосил глаза на ноги водительницы и педали. Блин, да всё так же: ступни следуют за движением железных рычагов. Он нервно поправил ремень. Но машина шла ровно, аккуратно, где нужно притормаживая и пропуская транспорт; вот пропустила фуру слева – там раньше был колхозный рынок.

На перекрёстке они свернули направо. Так, в Барановку! Туда, где Корсак делает крутой поворот. Вот тут золотятся купола церкви… Смотри-ка, восстановили, передали верующим. А ведь когда-то кинотеатр был – кажется, «Октябрьский». Бегали они туда на «Тарзана»; и он тогда пригласил Галку, конечно же; полтинник уже билет стоил, девяностые всё-таки… Сидели в этой темноте, на последнем ряду, и обжимались. Ему удалось запустить руку под платье и тискать, тискать, дурея, её укрупнившуюся грудь, а она исступлённо тёрлась об его ногу своей шершавой, твёрдой, голой пяткой. Воспоминания детства.

Что ж, оно было и прошло. А потом началась уже юность. Мать всё-таки нашла мужа в Питере; он был из Зеленогорска, туда и уехали. Сестра вскоре, не поладив с отчимом, психанула и мотанула в Казань, где выскочила замуж. Теперь она ещё дальше. А у Бориса вместо босоного детства началась юность, наполненная совсем иными ощущениями, радостями и печалями. Да и из Зеленогорска они вскоре тоже уехали, перебравшись в культурную столицу.

Машина приближалась к дому, выходящему, без сомнения, задами своими на Корсак. Двухэтажный, построенный без особого шика, дом; второй этаж – как нежилой, стёкла выбиты. УАЗ полицейской раскраски у дома. Борис повернул голову и наткнулся на кинжальный взгляд Шиловой. Женщина проговорила, останавливая машину:

– Я так понимаю, вам со мной хочется? Посмотреть?

– Д-да…

– Не вопрос.

Двое хмурых ментов в заношенной форме без всякого интереса проводили их взглядами; выйдя и хлопнув дверцей, Борис глянул на машину. Ого. Это не банальный японский микроавтобус, это GMC, звероподобный, на таких ездит охрана штатовских президентов… Наталья не обулась. Отомкнув калитку, давила босыми ногами грязь и комки нерастаявшего снега; промежутки меж длинными пальцами окрасились каёмками раскисшей глины. У самых дверей дома, у деревянного крыльца двое выросли, безмолвные, одинаковые, профессионально-безликие. Шилова бросила им, махнув рукой на Бориса:

– Код шестьдесят восемь. Это со мной.

И их пропустили.

Что-то нехорошее наваливалось на Бориса. Как там, в кухне, когда он увидел следы. Через большую комнату, запылённую мебель в чехлах, в углах под потолком – паутина, в подвал. Щербатые ступени. Так это же дом дяди Оси! Мать вашу, точно… Рыбак, он себе его и построил на берегу, ещё бодался с сельсоветом за участок. Борис шёл на ватных ногах. Шилова рывком распахнула дверь.

Горела под потолком яркая новая лампочка со свисающим проводом. Валялся опрокинутый стул – старый, так называемый венский с перебитой перекладиной. Лежал лицом вниз, с торчащим ножом из спины, человек в камуфляже… В луже тёмной, застывшей, похожей на битум, крови. А перед ним – вынутые из ящика детские игрушки. Игра РІКО, гэдээровская – детская железная дорога, мечта всех мальчишек его детства; тепловоз и четыре вагончика, два стрелочных перевода… На коробке у рельсов – девочка в голубом платье. Модель танка Т–34–85 Rudy – на польском «рыжий», на котором сражались главные герои романа Януша Пшимановского «Четыре танкиста и собака» и одноимённого телесериала… На стеллажах – кастрюли, кадки, пустые стеклянные «четверти» для самогона и яблочного вина; мышеловки, заржавленные секаторы, обросший мхом телевизор «КВН» с мутной линзой и радиоприёмник «Спидола» с треснувшей панелью.

За миг до того, как Шилова, деловито нагнувшись над трупом и замерев на пару секунд, резким движением перевернула его на спину, Борис увидел лист газеты. В отличие от других предметов, он не был покрыт пылью; просто сложен вчетверо, как раз в размер для нагрудного кармана. Видны были часть названия «…СКИЙ ВЕСТНИК» и часть заголовка – «…рть дочери олигарха». А вот фото можно было разглядеть целиком. Молодая девушка в пёстром платье лежала, нелепо раскинув босые ноги, на зелёной траве. От груди до лица – всё чёрное, в реальности наверняка красное.

Энигму Борис узнал по характерной татуировке на щиколотке ступни. Кельтский крест.

И закричал – от напряжения последних часов, от ужаса, от безысходности…

Тем более что лицо убитого говорило ему совершенно точно: это Константин Ятога. Но кристально-синие глаза смотрели мёртво. Стеклянно. Стеклодув…

Его друг детства.

Отошёл от хлопанья по щекам. Не пощёчин, нет; единственный раз в жизни ему дали пощёчину, когда он свою подругу, сонную, использовал… ну, не будем. Просто тут – привели в чувство, а как привели – Шилова твёрдо держала его лицо в жестяных крепких ладонях.

– Не орать! – строго проговорила женщина. – Не орать, это первое. Соберись! Фотоаппарат есть?!

– Д-да…

– Фотографируй!

– Что?

– Всё! Труп и всё вокруг.

Дрожащими руками Борис достал из сумки свой новенький «Кэнон», по спецзаказу сделанный, со специальным объективом… Начал фотографировать. И «Руди», и игрушку «Пико», и рослое тело Кости, снова перевёрнутое на спину. И нож, вонзившийся в его позвоночник строго под углом в девяносто градусов. Десантный, с удобной рукояткой… кто его так мог метнуть? И как так Костя, спецназовец со стажем, мог вообще подпустить к себе со спины?! Вспышка фотоаппарата сверкала маленькой молнией, в мутной линзе «КВН», в боках винных четвертей и банок – обеспечивая жутковатую иллюминацию всего этого подземелья из тёмно-вишнёвого старого кирпича, с трупом посередине…

А Наталья между тем занималась очень странными вещами. Она подтянула края леггинсов – выше худой, тонкой щиколотки! – и стала топтаться голыми ногами в луже застывшей крови. Специально. Прямо елозя там длинными белыми пальцами. Кровь пачкала этот алебастр кожи чёрным, красила её ноги… Женщина отошла, отодвинула стул, подняла, уселась. Закинула одну ногу плашмя на другую, достала из нагрудного кармана кителя шприц, зубами сорвала его предохранительный пластиковый колпачок. Тряхнула светлыми волосами.

– Вы что… делаете? – выдохнул Борис.

– Не твоя забота. Снял?

– Да.

– Вот и хорошо…

– Нет, что вы теперь будете с ним делать?!

Женщина не ответила. Игла шприца коснулась середины её острой, худой пятки. И Наталья с силой вонзила её туда – сантиметра на три.

Борис ахнул – не про себя, а вполне реально. Он за свою жизнь бывал и в морге, и в анатомичке; видел, как делают операции в полевом госпитале в Донецке; но такое видел в первый раз. И представил себе, как это больно. И что странно – только слегка надавив на кончик шприца, Наталья замерла, запрокинув голову; из кожи проткнутой пятки вытекло несколько едва видных капелек крови.

И тут самим Борисом начала овладевать какая-то дурнота, слабость. Он схватился за стену – та поехала, как трамвай. Он рванулся было к выходу: чёрт с ней, этой странной уфологиней, с её хитрыми аппаратами, сейчас он выберется, найдёт тех двоих и потребует от них закончить балаган и похоронить Костю по-человечески. В конце концов, он сам вывезет тело в Териоки, чёрт с ним, сумеет…

Но пол тоже выскочил из-под ног; полки, наоборот, навалились, и Борис обрушился на пол из литого бетона вместе с телевизором, бутылками и парой ржавых железяк.

…На улице теперь поднялся и ветер. Гнал между заборов пыль, истлевшие за зиму под снегом клочки прошлогодней листвы, мусор со дворов – луковичная шелуха, бумажки. Борис курил, стискивая сигарету всё ещё подрагивающими руками, Наталья стояла рядом; её голые ноги были в грязи дорожки, в комочках листьев, и, наверное, ещё в крови Кости.

А тот лежал в чёрном резиновом мешке для трупов, и молния была уже застёгнута. Полицейские уже уехали, только те двое, с профессионально смазанными лицами, мялись у каменной ограды. Женщина, переступив ногами на бетонных плитках, спросила ещё раз, строго:

– Нож ты сфотографировал? Отдельно? Это важная деталь.

– Да.

– Тогда уносим тело в машину.

– Да… носки! – хмуро буркнул Борис.

Женщина первый раз изогнула тонкую бровь в заинтересованной ухмылке:

– Вот как? А что это означает? Кодовое слово?!

– Коды, похоже, только у вас. А это ботиевский диалект, староболгарский. На нём «носки» переводится как «конечно»… Тут и невеста – «булка», и деньги – «гниды».

– Очень интересно… – Наталья коснулась журналиста рукой, за локоть, деликатно, проговорила: – Борис… У вас задача серьёзная. Вы должны остаться и поговорить с теми, кто здесь видел Константина Ятогу в последнее время. Перед этим… происшествием.

Она упорно не говорила: «смерть», «перед смертью». Борис щелчком отбросил окурок в кучу дотаивающего снега.

– Вы его… будете оживлять всё-таки? Или только исследовать?!

– Закрытая информация. Прощайте, Борис. И… и я вас ещё найду. Скоро!

Двое её странных сопровождающих уже погрузили труп в бело-синий GMC с надписью «ЛАЗЕРУС» и исчезли сами, будто растворились в стылом ботиевском воздухе, среди заборов и черепичных крыш. Гулко хлопнула дверца, зарычал двигатель…