Позывной «Стеклодув»

Он там оказался. Газетёнка так себе, паршивенькая, он в таких работал – первая и последняя полоса с новостями, остальное – мелкая реклама и объявления. Порылся и нашёл сообщение.

«Зверское убийство приёмной дочери олигарха Валентина Хохлова, молодой женщины Катерины Хохловой, совершено… в Ленинградской области, недалеко от Выборга… сотрудники правоохранительных органов обнаружили труп Хохловой, получившей множественные ранения из автоматического оружия в голову и грудь. Труп обезображен. Ведётся следствие. Сам Валентин Хохлов, владелец контрольного пакета акций предприятия „Мурмансталъ“ и финансовой группы „АСК“, подал заявление в СК РФ с требованием немедленно разобраться в этом злодейском преступлении… Труп Хохловой, работавшей последнее время воспитателем-тьютором в санатории „Остров детства“ в Ленинградской области, обнаружен в лесополосе на Молодёжном шоссе, в районе остановки „Насосная“».

Ого! Так, вот она, девушка Кости! Ничего себе, дочь олигарха… Нуда, что-то он про это говорил, но Борис тогда значения не придал. Так. Явно тут должна быть ЕЩЁ информация.

Борис торопился, матерился, остервенело бил по клавишам, материл медленно переключающуюся клавиатуру. Номер заполнялся сигаретным дымом. Опять нарушение порядка… Чёрт с ним. Наконец нашёл более-менее серьёзный источник – РБК.

«Сенсационная – история с нападением на экскурсионный автобус ОАО „Ленфильм“, совершенное в минувшую неделю в Ленобласти, обрастает новыми подробностями. По данным СК РФ, двое пострадавших – водитель и охранник – мертвы, а третий находится в глубокой коме. Кроме того, детей по неизвестным причинам покинула их воспитательница, Хохлова, обнаруженная в нескольких километрах в лесу у Молодёжного шоссе, в районе улицы Отдельной, мёртвой, с огнестрельными ранениями. Дело взяло под контроль управление ФСБ РФ по Петербургу и Ленинградской области. Однако уже в среду представитель СК РФ, Аркадий Спивун, сообщил, что дети найдены и вывезены на реабилитацию в один из санаториев-профилакториев в Карелии. О том, что это так, также представителям СМИ подтвердили члены родительского комитета, организованного после происшествия…».

Ничего не понятно. Катю убили, охрану и водителя тоже, а кто детей спас?! И куда они делись? Потел, рылся, нашёл что-то в блогах – там порой хорошую инфу можно обнаружить. Некто Sidor.r писал:

«Органы чего-то молчат про то, что водила и охранник были изуродованы так, что у них глаза вытекли. Автобусик-то обнаружили на шоссе. Стоял, шины аж расплавились. Третий терпила вообще не в себе, с катушек съехал, в психушку забрали. Где дети, никто не знает. Эфэсбэшники лапшу на уши вешают: дети, типа, в Карелии видео какое-то крутят, короче опять полный говнотеатер. Самое прикольное, что баба эта реально дочурка олигарха Хохлова, и если это так, то не конкуренты заказали ли этот кровавый быдлочай, чтобы вывести главного акционера „Мурманстали“ из игры накануне торгов МТСБ?»

…Пиво под этот триллер лилось рекой. Борис опустошил две банки; одну кинул в мусорку – попал; вторую просто поставил рядом. Посмотрел на время. Ох! Отлично! У них час времени, значит, можно звонить в Питер Серёге Рассказову, корешу его, спецу по криминальным новостям. Он уже точно на ногах.

Набрал номер. Рассказов появился – но не сразу:

– Серёга, вопрос на миллион! – закричал Борис и быстро изложил приятелю ключевые обстоятельства.

Тот как-то странно себя повёл. Отвечал нехотя.

– Да так… было такое дело… ну, кто-то на трассе тормознул автобус, двадцать человек школоты и воспиталка. Та типа сбежать, наверное, хотела… или отвлечь… в лесу пристрелили. А водилу и охранников с «Ленфильма» покромсали.

– Как? Говорят, там травмы какие-то жуткие?

– Да не… ну, типа, умерли все от сердечного приступа, двое. Но ты бы видел… Мне менты, дэпээсники, рассказывали. У них рожи – как их, эта, в микроволновку засовывали. Глаза лопнули.

– Не фига себе…

– Ана одежде и телах – вообще ноль ожогов.

– А третий?

– Увезли его куда-то, он типа умом подвинулся.

– Погоди, Серёга, этим эскашники занимаются или ФСБ?

И вот точно: началось… Сначала голос Сергея начал булькать. Странно, пропадать: «…ело… ёмное. Там гене… лы… не… екают…». Потом он попытался назвать какие-то фамилии и связь отрубилась.

Борис помнил такое. В 91-м они с матерью были как раз в Москве. Это был вечер 19 августа, первый день ГКЧП, а прилетели они в обед – но Борис, которому было одиннадцать, ничего, конечно, не понимал. Они жили в гостинице «АВТОТУР», он с огромным удовольствием исследовал её, катаясь на сверкающих бесшумных лифтах с зажигающимися кнопочками и электронными табло этажей; он катался по большим плюшевым диванам в холле и заглядывал в бар, где стойка сверкала самоварным золотом пивных кранов, хрусталём бокалом и напоминала сказочный чертог… И тут знакомый матери, а точнее, знакомый отца, который должен был их встретить в Москве, сводить на Красную площадь и в «Макдональдс», позвонил: срочно уезжайте из гостиницы! Срочно! Ко мне езжайте, в Чертаново, хоть на такси, хоть на троллейбусе, хоть на ковре-самолёте! Мать бросилась в переговорный пункт – звонить отцу. Борис лез к трубке, жадно прислушивался; голос у отца странно сонный, неживой, отвечает тоже как-то невпопад, точно с глубокого перепоя – никогда он таким не был. И сначала-то говорили о каких-то простых вещах – как устроились, удалось ли матери снять деньги с книжки и прочее, но потом мать случайно обронила слово «танки». Или «положение». В общем, одно слово из тех, которые нельзя было говорить. И сразу же трубка захрипела, закулдыкала, как сейчас, а потом связь и вовсе отрубилась – наглухо.

Они покинули отель на одном из огромных бело-голубых автобусов того же «АВТОТУРА», которому гостиница и принадлежала: постояльцев, по желанию, бесплатно развозили по вокзалам, аэропортам; все напряжённые, дёрганые, на заднем селенье звенит посуда – командированные мужики, не стесняясь, пьют… Непроглядная темень в ночи, пустые улицы; нервно сигналя, шмыгают машины. У какого-то моста внезапно остановились. Шли танки.

Танки или бэтээры, Борис тогда не разбирался в технике. Гусеничные чудовища лязгали по асфальту, огромные, казалось, мохнатые, полувидимые и невыносимо страшные, совсем рядом, дыша горячим металлом, смертью, опасностью. Мать тогда не выдержала, психанула. Заставила водителя открыть ей двери и выскочила с Борисом в ночь. Спрыгивая на асфальт, сломала каблук и сорвала босоножки – и пошла босиком, побежала, таща Бориса за руку; а у того тоже расстегнулся ремешок на сандалиях – он ныл, но мать волокла его и ругалась, сандалия слетела. Он сбросил и вторую, и так они шли по ночной Москве, и он наступил во что-то липкое, тёплое, скользкое – то ли в кал, то ли в кровь, и мать наступила, и не обращали внимания, донельзя перепуганные. А мать ещё своими широкими, крестьянскими ступнями с характерной горбинкой у большого пальца по разбитому стеклу прошлась, и у какого-то вокзала таксист не хотел их, грязноногих, пускать в машину; сунул ей бутылку воды, и мать, облокотись на бампер старенького опеля, в свете его желтушных фар мыла свои ноги, сильные, грубоватые, с квадратными пальцами…

Всё это проскочило в сознании Бориса за миг. И в ту же секунду он услышал сбоку странный жестяной треск. Будто кто-то сминал в кулаке пустую пивную банку. Обернулся.

Баночка Bud, только что опорожненная и поставленная на стол, стояла смятой. Невидимой рукой – искорёженная, сдавленная, даже алюминиевый язычок отскочил. И ещё тихонько, жалобно потрескивала.

Журналист похолодел. Опять! Опять что-то происходит рядом с ним, дикое, непонятное, зловещее. Страх моментально охватил его полностью, с макушки до пяток, будто впрыснули в его жилы новую, ледяную кровь.

Скорее прочь отсюда. Скорее! Куда угодно – хоть в лес, хоть в «дом на дереве», хоть в землянку, хоть под открытое небо. Эти стеновые панели и икеевская кровать дышали страхом, он стекал по ним липкими потоками…

Подхватил рюкзак, в него фотоаппарат, ноутбук, несессер с походным набором, свитер – всё, что под руку попалось… И побежал, поскальзываясь в ковролиновом коридоре, ударяясь плечами в косяки, как пьяный.

Золотоволосой Яны на ресепшене не было. Вместо неё сидела какая-то пожилая казашка с широким плоским лицом – медной сковородкой. Непонимающе смотрела на Бориса. Швырнул ей ключ, заорал: «Приберитесь! В номере приберитесь!», вылетел на улицу.

…Только тут немного, но успокоился. Вышедшее солнце съело вчерашнюю стынь без остатка. И моментально стало пахнуть близким летом, распаренной землёй, от заборов уже привычно, по-деревенски, пованивало. Стала видна вылезшая тут и там, пронзительно-зелёная трава.

Он шёл, не разбирая дороги. Куда? Наверное, надо на берег Корсаковской протоки. Вода успокаивает, и сама эта протока – вода в ней движется медленно, почти незаметно, противоположный берег оброс бахромой камышей, там – утки.

По дороге пытался склеить напрочь разбитое, на куски разлетевшееся сознание. Создать цельную картину. Не получалось. Какое там «писать о мирной жизни»! Тут и пару строчек он бы из себя не выдавил. Чертовщина и мистика. А может, в церковь? Как и полагается русскому человеку? Но церкви в Ботиево в его детское время не было – в её коробе без купола располагался сначала кинотеатр, потом отдел культуры сельсовета. Может, новую построили? Сейчас-то точно – везде торчат купола.

И вот, свернув на улочку, ведущую к протоке, он издалека увидел на обочине японский микроавтобус. Высоко поднятый на колёсах, вариант «4x4». Рядом с колесом присела женская фигура: виден цветастый подол, нога в босоножке, на плечи наброшена серая ветровка.

Подходил ближе, черты машины и женщины становились отчётливее, вот запасное колесо рядом, слышно звяканье ключа-балонника, срывающегося с гаек ступицы…

Подошёл совсем близко.

И узнал.

Она узнала тоже, ключ в очередной раз сорвался, она встала, нелепо держа его в руках.

– Галка!

– Боря…

В плохом романе или дешёвом киносценарии ключ бы выпал с мелодичным звоном, а герои бросились бы друг другу в объятия под волнующую музыку. Но в жизни всё не так. Оба понимали, что это как-то… неуместно. Борис дёрнул головой – то ли кивок, то ли поклон, перешагнул через «запаску», забрал у Галки ключ, присел к пробитому колесу. Менять колёса на своём БМВ ему приходилось не раз.

Галка изменилась. Не то чтобы она постарела; но заматерела, время повертело её, и повертело хорошо, будто была свежесделанной свистулькой, розово-глиняной, да потом засунули в печку, глина обожглась, обветрилась, кое-где треснула морщинками: у подведённых глаз, у губ, стала бронзовой. Фигура раздалась в бёдрах и плечах, но оставалась такой же сильной и жилистой. И ноги – красивые, рельефные коленки, косточки щиколоток; загорелые узкие ступни в босоножках с коричневыми ремешками…

Он откручивал гайки, подавая их Галке, она помогала – в этой работе не до соплей и слюней, тут по-деловому. Наконец, водрузили новое колесо на положенное место, пробитое Борис отнёс в багажник, отметив коробки, мешки, упаковки пива. Работает Галка. Как проклятая, работает.

И только когда всё закончилось уже, она вытирала ветошью крупные руки свои – тоже сильные, с длинным пальцами, ногти прилично ухожены, но никакого шика, никакого остроконечного маникюра, спросила – как всегда, чуть с вызовом, задорно, искрясь огоньком в зрачках карих глаз:

– Ты куда направляешься-то? Погулять?

– Дая сам не знаю… вроде того!

– Ну, садись тогда. Мне к «охотникам» нашим заехать надо, товар сдать. А потом подумаем.

Сел. Галка завела мотор; спросила лениво:

– Выпить хочешь?

Борис признался честно:

– Хочу!

Женщина достала из бардачка квадратную бутылку. Какой-то «Old Dog's». Старая собака.

– Вискарь?

– Да. Наш. Сейчас делают в Ставрополе. Ничем не хуже.

Отхлебнул из горла, жадно. Потом ещё. Галка следила за ним – краем глаза. Ресницы свои остались, пушистые, тушью не измараны. Хохотнул, кряхтя:

– А ты думала, спился друг детства? Не-е, мать, есть ещё порох в пороховницах…

– …и ягоды в ягодицах! – в тон ответила Галка, дёрнула рычаг КПП, выжала педаль – микроавтобус, колыхнувшись, выбрался с обочины.

Борис судорожно искал тему, с которой можно начать разговор. От его давней детской любви веяло такой забористой кручёностью, такой лихостью, что скажи она ему сейчас товар разгружать – таскать коробки будет. С чего начать? Достал сигареты, глянул в её сторону:

– Можно?

– Можно. Я сама дымлю уже пять лет. Сначала держалась, здоровье укрепляла, да с этой работой… Жмут нас, предпринимателей, со всех сторон. Одна нервотрёпка.

– Бандитам платишь?

Галка бросила на него косую ухмылочку.

– Если бы не бандиты… Равиль, вон, как отец родной. Прикрывает, где может. Если бы не они, одно депутатьё бы обглодало, как косточку. Суки, ненавижу!

– А что у него тут? – Борис уже видел дом-замок с массивными воротами, выходящий явно на протоку. – Клуб развлечений?

– Скорее, госпиталь… Всякие «бойцы» отлёживаются. Да и люди, которым тихо пожить надо… – нехотя ответила Галка.

– А гостиница ж тоже его?

– Да она же под ментами. Там и жучки стоят в некоторых номерах. Ну, шушера всякая живёт, бандитская, мелкота… командированные. Её Чердынцев, начальник УВД, слушает. А солидные дяди у Равиля в номерах.

– Ясно. Про Костю слышала?

– Про Костю… – Галка это протянула удивлённо, и он понял: не знает.

И начал рассказывать – торопливо, ворота надвигались, он глотал слова вперемешку с солоновато-пряной жидкостью из бутылки, быстро-быстро, чтобы Галка поняла; и поняла она – как раздвинулись эти тяжёлые ворота с нарочито «средневековыми» накладками петель! – так прохрипела, горячо:

– Понятно. Потом, потом доскажешь!

Новый дом Хусаинов отстроил в ещё более нарочитом, сказочном стиле. Две башни, флюгера, прямо замок Синей Бороды. Почти крепостная стена. Высокие стрельчатые окна. Идиот. На берегу Корсака этот Шато-де-Равиль смотрелся, как пармезан в щах.

Машина въехала, ворота затворились, Галка вышла. Достала пачку «Мальборо»; резко, щелчком выбив сигарету из пачки, вставила в рот, закурила. Подошёл какой-то чёрный, высохший, будто копчёный на огне, в кепке, спросил хрипло:

– Всё привезла? По списку?

– Всё! – таким же хриплым, напряжённо-скандальным голосом отрезала женщина. – За доставку двадцать процентов, не забудь накинуть.

– А не жирно ли?

– Вам жирно, а у меня амортизаторы подыхают. Потом на своём горбу таскать будете!

– Ну, лана, лапа… Не ори.

Борис слушал и дивился. Да, Галка изменилась. Впрочем, она и раньше была резкая, кто-то из пацанов говорил: ногой бьёт точно между ног, по яйцам. Другие девки пощёчину или лицо поцарапать с визгом, а эта – голой костяной пяткой – бац! – и всё отстегнулось.

Двое с иссиня-бритыми черепами в шрамах начали разгружать товар. Галка курила, поглядывая. На веранде кирпичного замка сидела девка, свесив ноги. Измордованные, с буграми мозолей; старые туфли с побитыми каблуками стояли рядом. Та, из гостиницы, или не та? Ноги похожи, а лица ж не видел. Курила, уставившись в одну точку, куталась в старую солдатскую шинель, наверняка на голое тело, икры худые – в синяках и кровоподтёках.

Заметив его взгляд, Галка негромко сказала – только для него.

– Равиль наказывает по-своему. Лупит ремнём с пряжкой. Исключительно по заднице и ногам. Или бамбуковыми палками по пятками… говорят, больно дико, девки просто с ума сходят.

– А почему они… Это же как…

– Потому, что шлюхи. Их немерено сейчас набежало. Ни образования, ни опыта. За кусок хлеба готовы шиворот-навыворот.

– Не жалко?

Галка выбросила окурок, зло сплюнула – по-мужски.

– Всех жалеть, Боря, жалко отвалится. Я и так помогала… Двоих в Приазовск вывезла, в центр социальной реабилитации. Так одна сбежала потом обратно. А другую к себе в Барановку в магазин устроила: так она в первую неделю нажралась и трах с местными алкашами местными прямо за прилавком устроила. Чуть не спалила. Вот тебе и жалко…

– Услышал.

Подошёл тот, копчёный, отсчитал деньги. Рубли и доллары. По хитрой какой-то системе. Галка пересчитала, хмыкнула:

– Ладно. Пойдёт.

Садились в машину, когда на аллейке появился невысокий человек. Опирался на трость из хорошего дерева, набалдашник золочёный. В костюме и штиблетах; но шёл боком, кособочил. Женщина усмехнулась:

– Равиль, собственной персоной… не хочешь сходить поручкаться?

– Да я и раньше… не ручкался! – буркнул Борис. – Поехали.

Доллары ониу Галки свои поменяет, теперь выход есть.

От ворот они отъехали на километр. Женщина резко остановила машину, отняла у спутника бутылку, которую он досасывал, хлебнула из горлышка – хорошо. Достала «Мальборо», закурила.

– Рассказывай ещё. Про Коську.

– Ты ничё, что за рулём? – хмыкнул Борис.

– Ничё. Начальнику гайцев даю раз в месяц, строго по расписанию. Так что у меня белый билет и зелёный свет. Давай. Давай, подробности.

Что-то повторил. Галка слушала. Покачала головой в ответ на вопрос:

– Нет, быки Равиля тут ни при чём. Да и вообще из криминала никто.

– Почему?

– Они бы с ножом десантным не вязались бы. Это уметь надо. Стрельнули бы, и всё – здесь оружия, как говна. Это другой кто-то.

– Слушай, а эта девка… Радка. Болгарка. Которая помешанная. Она им интересовалась же?

– Встречались они, это точно. Мне моя продавщица рассказывала.

– Зачем она за ним следила?

– Не следила, Боря! – Галка резко обернулась. – Не следила! Это оберег называется. Охраняла она его своим присутствием, силой. И никакая она не помешанная, между прочим! Совершенно здоровая… здоровее нас будет.

– Но тогда почему…

– Потому, что она аутистка! А это люди особенные. Мы для них – как тараканы. Суетимся, бегаем, что-то там постоянно шуршим. А они – в себя погружены, на связи с Космосом.

– Ну да. Круглый год босая ходит.

Галка расхохоталась. Сделала ещё один глоток – почти до донышка допивая.

– Ой, Боря… и ты туда же! И я ходила. Босиком. Круглый год. По пыли, по грязи любой, по снегу ходила. В больницу так приходила, дед Коськи жив был ещё.

– А зачем?

– Закаливание! Я этим рано занялась. Ещё в мединституте. Зимой с девками из общаги босиком выходим, и двадцать кругов вокруг. По снегу. Пока ступни не деревенеют. Потом отогревали друг дружке… дыханием. Зато здоровья было – атас. Вообще ничем не болели. А у некоторых это на половую жизнь влияло: как кошки трахались потом с парнями своими. – Галка усмехнулась, поправила каштановые волосы, кротко стриженые, но сохранившие волнистость и свежесть. – Я даже на защиту диплома пришла босиком. В блузке, юбке и с голыми ногами. Комиссия ошизела. А у меня диплом… «Методика криогенного закаливания для профилактики раковых заболеваний и последствий химиотерапии». Во как! Защитила.

– Оздоровительные практики? Ну-ну.

– У меня группа в Ботиево была. От молодух до пенсионерок. Ходили босиком и по снегу, и обливалась… и по «дорожкам чувств». Это когда битые кирпичи и стёкла.

– Неужели не резались?

– И резались, и ранились. Сдуру да поначалу, пока технике управления телом не научились. А когда у нас этот супермаркет открыли…

– А, стеклянный. Ну, видел.

– Да, «Стекляшка». Я туда иду, надеваю шубу норковую. Только деньги пошли, хорошие. И босиком. В декабре. Снег хрустит, аж страшно… а я зажигаю. Приду, накуплю икры, шампанского, балыка. Там всё было. Иду, топаю босая по сугробам и ледяное шампанское пью.

– Удивлялись?