Высшая раса

Самому оберстгруппенфюреру профессор обещал посвящение в арманы, причем сегодня же вечером. Больше вопросов Дитрих решил не задавать, хотя они так и вертелись на языке.

После отдыха, что показался слишком коротким, оберстгруппенфюрера разбудил Виллигут. Увидев его, Дитрих невольно вспомнил, сколько ужасных и нелепых слухов об этом человеке, по неясным причинам уволенном из СС, ходило среди офицеров.

Никто точно не знал, чем занимается генерал, известный под фамилией Вайстор, и чем он добился расположения Гиммлера.

Но Виллигут вовсе не собирался оправдывать страшную репутацию. Очень любезно он объяснил оберстгруппенфюреру, что ему сейчас предстоит, и повел во двор замка, где и началась церемония.

Пока она напоминала посвящение в члены СС, которое Дитрих проходил очень давно. Привычное внушало уверенность, хотя странные одеяния Хильшера и двух его помощников - белые плащи с алыми крестами - вызывали неясное беспокойство...

Солдаты с факелами образовывали круг, в центре которого стоял невысокий помост, обтянутый черной тканью. На ней серебром были вышиты многочисленные руны. Дитрих, хотя ему и приходилось участвовать в ритуалах СС, плохо разбирался в символике, и знаки показались ему совсем незнакомыми.

На помосте стоял Хильшер в белом одеянии, а по сторонам от него - еще двое: маленький круглолицый, и высокий, с тонкими, аристократичными чертами лица. В руках он держал длинный прямой меч. У коротышки в ладонях была чаша, из которой время от времени вырывались языки пламени.

Виллигут занял место позади Дитриха и подсказывал ему, как себя вести. Поначалу пришлось просто стоять, в то время как Хильшер исполнял длинную песню на непонятном языке. Оберстгруппенфюрер заскучал, и в этот момент бывший профессор прервался и зычным голосом обратился к нему:

- Готовы ли вы посвятить жизнь служению германской крови?

- Готов, - прошептал Виллигут из-за спины, и Дитрих, ощущая себя марионеткой на веревочках, повторил:

- Готов!

- Пылает ли в душе вашей пламя сильнейшее, чем огонь костров? - этот вопрос показался оберстгруппенфюреру бессмысленным.

- Пылает!

Дитрих сказал все, что от него ждали, и получил несильный, но ощутимый тычок в спину. В недоумении обернулся, и встретился с взглядом Виллигута. Тот жестом показал, что пора двигаться вперед, к помосту.

Хильшер смотрел на генерала, и в глазах его извивалось и плясало пламя факелов.

- Погрузите руки в огонь, - сказал он громко, - чтобы они очистились от скверны прошлого!

Оберстгруппенфюрер заколебался, и Виллигут зашипел из-за спины:

- Не бойтесь! Это не больно!

Выругавшись про себя, Дитрих опустил ладони в поднесенную коротышкой чашу. Хотя лицо вполне отчетливо ощущало идущий от пламени жар, рукам не было больно. По коже словно скользили потоки прохладного воздуха.

В полном смятении оберстгруппенфюрер стоял и не знал, что думать. По лицу его градом катился пот, сердце сжималось в ужасе от предчувствия момента, когда волшебство исчезнет, и огонь начнет жечь руки.

Но жидкость в чаше, скорее всего масло, неожиданно покрылась темной пленкой, и пламя потухло.

- Свершилось! - возгласил Хильшер, внимательно наблюдавший за процессом. - Наш брат готов к Посвящению!

Дитрих, повинуясь настойчивому жесту Виллигута, опустился на колени. В этом неудобном положении он выслушал длиннейшее перечисление прав и обязанностей армана, иначе - жреца-правителя. Большая часть списка, по мнению оберстгруппенфюрера, была уместна веке эдак в десятом, среди диких и грязных германцев, но никак не сейчас. Но мысль эту он благоразумно держал при себе.

Хильшер замолк, и Дитрих, стоявший с опущенной головой, ощутил плечом холодное прикосновение. В дело вступил третий из посвящавших, тот, что держал меч.

Повинуясь подсказкам из-за спины, оберстгруппенфюрер повторил присягу армана:

- Клянусь вам, Господа Земли, что буду верным и храбрым, во всем буду подчиняться вашей воле и воле верховного армана, не буду иметь зависти к товарищам и силы положу на очищение земли от грязи недочеловеков.

Слегка уставший Дитрих поднялся с колен, надеясь, что на этом все окончится. Но надеждам не суждено было сбыться. Пришлось идти вслед за Хильшером и его подручными, облаченными в плащи, украшенные алыми крестами. За спиной негромко шаркал Виллигут.

Солдаты гасили факелы, опуская их в приготовленные бочки с водой, и меж древних стен разносилось шипение умирающего пламени. Двор Шаунберга потихоньку погружался во мрак.

Когда под ногами оказались ступеньки лестницы, ведущие в главную башню замка, Дитрих ощутил странную опустошенность. Мысли и чувства, до этого момента изрядно его беспокоившие, пропали, и на душе стало легко. Генерал механически переставлял руки и ноги, следовал указаниям, и все происходящее воспринимал как само собой разумеющуюся необходимость.

В большом зале, куда привели оберстгруппенфюрера, оказалось довольно светло от большого количества свечей. Плащеносцы куда-то исчезли, зато рядом появился Виллигут с небольшим черным чемоданчиком. Он попросил Дитриха уколоть палец о маленькое острие, и генерал покорно поднял ладонь.

Боли он не ощутил, лишь завороженно смотрел, как крутятся колесики.

Виллигут удовлетворенно кивнул и со скрежетом закрыл чемоданчик.

В помещении обряды оказались еще нуднее, чем во дворе. Чем-то они напомнили Дитриху то, что происходило раз в год в Вевельсбурге. Но там все было гораздо короче и заканчивалось попойкой.

Здесь же он простоял на холодном полу на коленях не один час, прежде чем ему разрешили подняться. Кубический предмет, вокруг которого творилось священнодействие, скрылся во мраке, и Дитриха повели в полной темноте, аккуратно поддерживая под локти с двух сторон.

Дорогу он не запомнил. Врезалось в память только, что ехали на лифте куда-то вниз. При этом в душе генерала родилось вялое изумление: откуда лифт в таком старом здании?

Потом было путешествие по душным и низким коридорам. Навалилась усталость, и Дитрих едва шагал. Его практически тащили. Последовал провал в памяти, и очнулся он на узкой койке, похожей на больничную. Над головой был серый грязный потолок. Пахло как в больнице; в воздухе витали запахи человеческих выделений, и остро ощущался аромат нашатыря.

В мякоть левой руки вонзилось нечто острое. Дитрих нашел силы поднять голову и обнаружил, что человек в белом халате вводит ему в предплечье жидкость из довольно большого шприца.

- Что п-происходит? - спросил оберстгруппенфюрер заплетающимся языком.

- Всего лишь Посвящение, - ответил человек в белом халате и очень мягко улыбнулся.

В то же мгновение на тело навалилась боль. Она обнаружила себя сразу везде, от пальцев ног до макушки. Задернула перед глазами темный занавес и выдавила через горло громкий крик. Но голосовые связки были поражены судорогой, и вместо вопля получился невнятный всхлип...

На мгновение боль ослабела, а затем навалилась вновь, яростно вгрызаясь в каждую клеточку, в каждый орган.

- Так будет намного лучше, - сказал Хильшер, глядя на бьющееся в корчах тело оберстгруппенфюрера Йозефа Дитриха. - Он всегда был через меру непредсказуем и своеволен. Даже фюрер не мог с ним справиться.

- Истинная правда, - кивнул Виллигут. - И он будет первым арманом, прошедшим еще и через Посвящение.

- Да, арманом-сверхчеловеком, - на лбу профессора обозначились морщины. - В то время как мы всего лишь люди.

Дитрих перестал дергаться, затем судорожным движением повернулся на бок, и его вырвало на пол.

- Да, - Виллигут нервно сглотнул. - Может, нам уйти? Все равно до собственно Посвящения еще долго.

- Конечно, - кивнул Хильшер, и вдруг взглянул на Виллигута прямо. - А что с тем русским?

Взгляд верховного армана был остр, и бригаденфюрер почувствовал себя очень неуютно.

- Боюсь, я ошибался, - проговорил он. - Еврейские комиссары слишком долго и сильно промывали ему мозги, и даже созерцание наших ритуалов не смогло пробудить в Петере арийского духа...

- Тогда Посвящение? - спросил Хильшер.

- Иного пути нет, - кивнул Виллигут. - Завтра вечером. Раньше не сможем. Все будет занято солдатами Дитриха.

- Да, работы предстоит много, - покачал головой Хильшер. - Но пару часов мы сможем поспать. Не будем упускать этой возможности, товарищ.

Они двинулись к лифту. Подземный зал, полный сверхчеловеческих зародышей, остался позади.

Нижняя Австрия, западная окраина города Вена

29 июля 1945 года, 00:27 - 1:25

Над Веной раскинулась бесподобно красивая ночь. Тысячами разноцветных глаз смотрело на землю небо, и приятной прохладой, полной запахов желудей, тянуло из глубин Венского леса.

Сержант Усов курил в окопе, рассеянно созерцая окрестности, и размышлял о жуткой несправедливости, из-за которой он уже много лет не мог наслаждаться такими же ночами в родном Брянске.

"Вот ведь гады! - думал сержант. - Буржуазные империалисты, развязали проклятую войну. Когда уже с ними покончим и по домам поедем?".

От избытка чувств он даже сплюнул на дно окопа, и в этот момент с того места, где должен был находиться часовой, донесся сдавленный всхлип. Усов прислушался, но все было тихо.

После дневного боя войска не отвели в город, а оставили на боевых позициях. До вечера удалось углубить окопы, превратив линию обороны в нечто реальное, способное выдержать даже серьезный натиск. На случай ночных вылазок со стороны противника расставили часовых.

Сержант потянул из кобуры пистолет, и в тот же момент какая-то тень на миг заслонила звезды.

- Тревога! - заорал Усов, выдергивая пистолет.

Выстрелить он не успел, что-то тяжелое ударило под дых, и сержант рухнул на колени, пытаясь вспомнить, как надо дышать. Мимо кто-то пробежал, и почти сразу началась стрельба.

Понимая, что в окопе меньше всего шансов уцелеть, сержант, цепляясь пальцами за бруствер, сумел выбраться из траншеи и, хватая воздух ртом, словно выловленный карась, повалился на землю.

С той стороны, где находился взвод, неслась беспорядочная стрельба. Затем глухо ухнула граната. Воздух наполнился шипением разлетавшихся осколков. На счастье Усова, бруствер надежно прикрыл его.

Последовал еще один разрыв, и стрельба стихла. Кто-то пробежал по окопу, но сержанта не заметил. Почти сразу треск выстрелов раздался из расположения соседней роты. Под аккомпанемент очередей сержант перевернулся на живот, и ползком, стараясь не выдавать себя, двинулся туда, где должны были быть солдаты его взвода.

Наткнувшись на ход сообщения, ухнул в него вниз головой, словно ныряльщик - в воду. Некоторое время полежал на дне траншеи. Начали мерзнуть руки, и неизвестно отчего навалилась дрожь. Колотьем в затылке напомнила о себе травма головы.

Шипя сквозь зубы от боли, сержант приподнялся и пополз дальше. Когда ладонями уперся во что-то мокрое, то невольно сглотнул. Запах крови неожиданно явился из темноты, вызвав сильную тошноту.

В свете звезд видно было довольно плохо, но через несколько минут осмотра Усов понял, что все его парни мертвы. Под небом Австрии погибли те, кто уцелел в страшных сражениях Великой Отечественной.

Осознав, что остался один, сержант яростно заскрипел зубами. Горло его судорожно сжалось, захотелось выматериться, но сил на ругательства не было. Обессиленный, Усов привалился спиной к стенке окопа, и некоторое время просидел, ничего не видя и не слыша вокруг.

Вокруг царила мирная тишина, словно и не было никакого нападения. Шелестел ветерок в листве.

Усов еще раз прислушался, после чего на ощупь отыскал чей-то автомат и пошел на юг, туда, где должен находиться штаб батальона. Шагал медленно, пригнувшись, и подолгу всматривался в подозрительные места.

Но нападавшие сгинули, словно призраки, и вокруг было тихо и пусто.

Он еще дважды натыкался на трупы, постепенно понимая, к собственному ужасу, что в эту ночь оказалась истреблена вся рота. Подробностей рассмотреть не мог, но к большому своему удивлению, сержант не нашел ни единого тела нападавших. А ведь даже при самой внезапной и удачной атаке потери неизбежны. Словно пришедшие из тьмы немцы были неуязвимы...

Он проходил один окоп за другим, и паника все росла. В один миг возникла мысль, что фрицы перебили всех. Но сомнения и страх развеял грубый голос, сказавший откуда-то из темноты:

- Стой, кто идет?

- Сержант Усов, третья рота.

В лицо ему ударил луч фонарика, некоторое время ползал по фигуре, затем погас.

- Иди вперед, - велел тот же голос, но теперь в нем появилось дружелюбие. - Только медленно. При первом же резком движении стреляем.

Сержант послушно зашагал в сторону деревьев, от которых доносились приказы. Едва ступил под их тень, из мрака сгустились две фигуры, а под ребра уперся ствол автомата.

- Вы чего? - спросил Усов зло. - Или думаете, что я фриц переодетый?

- Ничего мы не думаем, - буркнул другой голос, мощный бас, в котором звучали истерические нотки. - Только выполняем приказ. Иди давай.

Одна из фигур растворилась во тьме, а вторая осталась где-то за спиной. Следуя приказам нервного баса, сержант спустился в неглубокий овражек, поросший орешником. Идти было неудобно, ветви норовили ударить в лицо, добраться до глаз, а кочки словно лезли под ноги, заставляя спотыкаться.

Когда из кустов навстречу выступили двое, Усов с трудом сдержал какой-то детский испуг. Злоба, гнев и горечь клубились в груди, заставляя дергаться, и сохранять спокойствие удавалось с немалым трудом.

- Кто таков? - спросил конвоира один из встречавших. В голосе его звучали командные интонации.

- Назвался сержантом Усовым, товарищ капитан, - ответил сопровождающий.

- А ну-ка посвети.

В лицо ударил свет, заставив сержанта ослепнуть.

- Да, это он, - послышался откуда-то из-за безжалостного сияния голос. - Возвращайся на пост.

- Есть!

Фонарик погас, и на глаза опустилась успокаивающая тьма.

- Что-то народ какой-то нервный, товарищ капитан! - заметил Усов, массируя веки. Автомат, который у него никто не удосужился отобрать, оттягивал плечо, мешая одной из рук свободно двигаться.

- Слишком много людей погибло, - с вздохом ответил капитан. - Штаб, слава богу, нападению не подвергся. Иди за мной.

И они зашагали дальше во тьму.

Штаб - большая палатка, разместился по другую сторону оврага, на поляне. Вокруг него сновали людские тени, слышались команды и ругательства. Лесные запахи мешались с вонью пота и крови.

- Пойдем к комбату, доложишь, - сказал капитан и, пройдя мимо часовых, с шуршанием откинул полог палатки. На траву упал тусклый свет керосиновой лампы.

Комбат выслушал рассказ о том, что третья рота, судя по всему, уничтожена полностью, довольно рассеянно. Похоже, что это не стало для него новостью.

- Вы не ранены, сержант? - спросил он, когда Усов замолчал.

- Никак нет, - вытянулся тот.

- Тогда поступаете в распоряжение капитана Томина.

- Есть!

Спустя полчаса сержант в компании полутора десятков бойцов во главе с капитаном миновали давешний пост, с которого им на пару голосов пожелали удачи. И отправились по траншеям к дороге, что перерезает лес почти по центру, отделяя позиции второго батальона от третьего.

Около дороги было тихо. Несколько раз натыкались на мертвые тела. Некоторая часть солдат и офицеров была убита холодным оружием, а рана на горле нашлась у всех.

- Добивали, гады, - сказал Томин, со злостью сплевывая. - Как они ухитрились подкрасться незаметно?

Осмотрели несколько пушек. Все они оказались безнадежно испорчены. Помимо того, что были украдены затворы и прицелы, неведомая сила слегка искривила стволы, сделав орудия непригодными к стрельбе. О том, с помощью каких инструментов это было сделано, оставалось только гадать.

С содроганием сердца миновал Усов позиции своего отделения - вдруг отыщется кто оглушенный?

Но надеждам не суждено было сбыться.

Когда под ногами вместо мягкой травы оказался асфальт автобана, разведчики приободрились. И словно кнутом по обнаженной спине, хлестнул по их нервам грохот очереди.

Трассирующие пули прилетели с противоположной стороны дороги, и прошли неточно, чуть левее; невидимый стрелок бил на звук.

- Ложись! - рявкнул Томин, и Усов упал, обдирая локти.

Грянула вторая очередь, затем смолкла, словно автомат подавился.

- Эй, вы что - наши? - донесся несмелый выкрик.

- Конечно! - ответил Томин. - Мать вашу, совсем озверели!

Последующую нецензурную тираду капитана на той стороне дороге выслушали молча, а потом ответили:

- Теперь видим, что наши! Идите сюда.

Усов поднялся с асфальта, кряхтя, словно древний маразматик.

Руки и ноги тряслись. Хотелось лечь и уснуть. О чем-то беседовали командиры встретившихся подразделений, и даже не вслушиваясь в смысл их разговора, сержант понимал, что о сне придется надолго забыть.

Нижняя Австрия, город Вена, военная комендатура Советской Армии

29 июля 1945 года, 0:45 - 1:35

Генерал-лейтенант Благодатов проснулся оттого, что его потрясли за плечо.

- Что такое? - спросил он, поднимая голову. Спал, точнее, дремал, комендант Вены на рабочем столе, просто опустив голову на руки. Заработался допоздна, и сам не заметил, как усталость смежила веки.

- Атака немцев, Алексей Васильевич, - ответил полковник Перервин. - Только что сообщили с передовой.

- Что, наступление? - с изумлением спросил генерал-лейтенант, протирая очки. Нелюбовь немцев к ночным операциям была широко известна, и то, что они столь резко изменили привычкам, казалось очень необычным.

- Нет, - покачал головой полковник. - Сообщают, что атакован всего один батальон. Нападение было очень быстрым, а потом стрельба стихла.

- Что, наши отбились?

- Нет, не похоже, - на лице Перервина появилось мрачное выражение.

- Вы думаете, Иван Александрович, что это прорыв в город диверсионной группы? Отряда солдат, одурманенных химическими стимуляторами? Вроде тех, которых мы тут видели? - Благодатов вскочил из-за стола и бросился к двери.

- Скорее всего, - полковник кивнул и последовал за командиром в коридор.

- Но они же могли пройти тихо! Зачем им шум?

- Чтобы посеять панику, - пожал плечами на ходу Перервин. - Напугать бойцов. Я думаю, что потери на передовой были очень велики.

- И первая цель у диверсантов - мы, - Благодатов свернул на лестницу, ведущую на первый этаж, и тут же остановился.

- Позвоните в комиссариат, Коневу, - бросил он, повернувшись к Перервину. Лицо коменданта, обычно мягкое и спокойное, сейчас словно отвердело, глаза смотрели цепко. - Пусть готовятся к обороне и поднимают те части, что в городе. На электростанцию и прочие объекты. А я позабочусь о нашей безопасности.

- Есть! - ответил подполковник, и Благодатов остался один.

На первом этаже его встретил дежурный офицер.

- Батальон - в ружье! - скомандовал ему генерал-лейтенант. - Занять круговую оборону!

После первого нападения диверсантов охрану комендатуры усилили до полного батальона, раньше было одно название. Под казармы приспособили стоящее рядом здание. Дежурный схватил трубку телефона, и спустя пять минут ночь наполнилась грохотом сапог и лязгом затворов.

Солдаты вбегали в дом и как муравьи по своему жилищу, разбегались по этажам. Учитывая необычные возможности противника, необходимо было защитить каждое окно.

Здание комендатуры, оплот мирной власти в Вене с самого апреля, в течение десяти минут ощетинилось стрелковым оружием, словно линкор - жерлами пушек. Пулеметчики заняли позицию на крыше.

Первые выстрелы прозвучали в тот момент, когда майор - командир комендантского батальона - доложил генерал-лейтенанту, что здание готово к обороне.

Очередь прошла по фасаду, за ней еще одна. Со стен посыпалась штукатурка, и тут ответили обороняющиеся. Шум мгновенно достиг такой величины, что разговаривать стало невозможно. Майор вместе с Благодатовым бросились на второй этаж, к наблюдательному пункту.

Отсюда была видна темная Вена, освещаемая лишь потоками трассирующих пуль. Они необычайно плавно текли во мраке, выхватывая из него отдельные части зданий, улицы, а также темные стремительные фигуры, приближавшиеся с запада.

Немцы наступали по одному из радиальных переулков, выходящих на Рингштрассе, но пока их наступление удавалось сдерживать обычным плотным огнем. Противник тоже стрелял, но его огневая мощь была гораздо слабее.

За домами что-то мощно рявкнуло, и раздался свист падавшей мины. Комендант едва успел лечь, как по ушам ударил грохот разрыва. Мина упала близко, рядом с комендатурой, но прочное старое здание выдержало удар.

- Из минометов бьют, гады! - крикнул подбежавший Перервин. - Вот бы сейчас на вылазку!

- Нельзя, - рассудительно ответил комбат. - Мы же не знаем, сколько их?

- Кстати, связь с передовой прервалась, - сказал полковник мрачно.

- Надо бы восстановить, - пробурчал Благодатов в ответ, и в этот момент звуки боя донеслись с задней стороны дома, и, как ни странно, с крыши. Словно враги, перелетев по воздуху, неведомым образом попали туда.

Воздух вновь наполнился свистом мины, и на этот раз она попала в стену, вызвав сотрясение всего здания.

- Майор, берите резерв! - крикнул Благодатов. - Помогите тем, кому труднее...

Комбат бросился к двери, и тут на крыше разорвалась граната, за ней вторая.

- Вот черт, плохо дело, - сказал Перервин. - Уходить бы надо.

- Куда? - спросил генерал-лейтенант зло. - Да и не оставлю я своих солдат!

- Есть выход, - торопливо зашептал полковник. - Через подвалы. Мне наш переводчик показывал. Оставаться здесь на верную смерть - глупо.

Миномет стрелять перестал, боясь попасть по своим, зато немцы бросились в лобовую атаку. Пользуясь тем, что пулеметы стихли, они одним броском преодолели Рингштрассе и залегли за невысокой оградкой перед комендатурой. Их можно было бы достать с третьего этажа, но там уже вовсю грохотали автоматы.

Спустя мгновение в воздух взвились несколько десятков одинаковых маленьких предметов. Благодатов не сразу понял, что это, а когда осознал, то рухнул на пол и закрыл голову руками.

Гранаты, брошенные до невозможности точно и метко, влетели в окна первого и второго этажей. Они упали на пол и почти одновременно взорвались. Дом наполнился грохотом и криками раненых и умирающих.

По ушам словно ударило тугим кулаком, кислый запах пороха коснулся ноздрей коменданта, и в тот же момент что-то тяжелое обрушилось ему на спину. Несколько мгновений генерал-лейтенант пытался понять, что это, но потом не выдержал и потерял сознание.

Глава 8

Перед лицом великой цели никакие жертвы не кажутся слишком большими

Адольф Гитлер, 1923

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

29 июля 1945 года, 2:33 - 3:56

Гром грохотал практически беспрерывно, точно в небесах проводили артподготовку перед крупномасштабным наступлением. Молнии, длинные и ветвистые, словно рога оленя, полосовали небо. Дождь безжалостно хлестал по стенам замка, создавая впечатление, что у него в планах - потоп.

Гроза началась сразу, ничем не дав знать о своем приближении, словно ее включили прямо над замком. Петр проснулся с первым раскатом грома. Прозвучавший в небе грохот заставил Радлова рефлекторно спрыгнуть с кровати и начать одеваться.

Лишь осознав, что одежда какого-то непривычного покроя, он вспомнил, что находится не под бомбардировкой. С ругательством отшвырнул эсэсовскую форму и уставился в окно.

В тот же момент из-за спины, со стороны главной башни замка, донеслось такое громыхание, словно обрушилась гора. Каменное тело крепости сотрясла дрожь, и со двора долетели испуганные вопли.

Подойдя к двери, Петр прислушался. В коридоре стояла тишина, но там должен был находиться часовой.

- Все сюда! Ко мне! – закричали во дворе. – Немедленно! Все!

Часовой обнаружил свое присутствие возгласом "Черт побери"! Затем послышался удалявшийся топот.

Не веря удаче, Петр бросился к окну. Он давно подметил, что решетка не так прочна и при соответствующем усилии через нее удастся пробраться. Другой вопрос - что сделать это быстро и без шума не получится. Распахнул окно. В лицо ударил поток ледяной воды. Обрадованный тем, что его впустили, ветер начал трепать волосы, зашуршали разложенные на столе бумаги.

Петр мгновенно промок, а прут, за который он ухватился, оказался холодным, как сосулька. Преодолевая желание выругаться, капитан потянул его нижний край на себя. Мышцы заныли от напряжения, и прут с отвратительным скрежетом начал выходить из расшатавшегося паза.

Гром продолжал греметь, и даже если охранник вернулся из отлучки, то он все равно ничего бы не услышал.

Молния ударила неподалеку от замка, осветив ощетинившуюся бурунами реку и трясущиеся под ударами дождя и ветра деревья. В испуге Петр дернул сильнее, и нижний край прута вылетел, едва не пропоров разведчику живот.