Сыщик. Евсинский маньяк

Николай зашел в дежурку и уставился в КУП, вчитываясь в краткую фабулу происшествия, отражающую его суть.

Корявым почерком оперативного дежурного было выведено:

«В 7 часов утра по адресу: Станция Евсино, ул. Вокзальная 2., в помещении магазина «Сельский перекрёсток» обнаружен труп продавщицы Петровой Евгении Степановны 1978 г.р. с признаками насильственной смерти. Сообщение передал участковый Шелепов».

На место происшествия направлена СОГ в составе:

Прокуратура — Сикорский;

УР — Смолянинов;

ЭКО — Самойленко;

Судмедэксперт —Сидоренко.

— Тут что-то такой кипиш стоит, — продолжил дежурный. —И прокурор района и кто-то из области туда едет и мне все названивают, а у меня информации «кот наплакал».

Пока Ващук вчитывался в буквы и строки, выведенные в журнале корявым почерком и синими чернилами, по зданию распространился всё тот же, ни с чем несравнимый, и едкий, и уже одновременно приятный аромат «божественного напитка».

— Ну, хоть Тимофеич на месте, — подумал Николай и поднялся на второй этаж.

Он ввалился в кабинет и с ходу, вместо «здрасьте», закидал Ершова всё теми же вопросами, что и оперативного дежурного.

— Не суетись «Студент», придет срок упадет и листок, — Ершов спокойно и размеренно, почти ювелирно налил горячего, свежезаваренного чая в железную кружку.

— Пусть начальство там себе сопли поморозит, все приказы раздаст и все следы затопчет… — он медленно присел в кресло и достал папиросину.

— Раскроют по горячим следам — хорошо. Не раскроют — ОПД (оперативно-поисковое дело) по факту убийства всё равно мне заводить, а искать всё равно нам с тобой. Я не разу не видел, чтобы лично прокурор или начальник райотдела преступление раскрыли. Раздевайся, что встал-то, как не родной. Выпей чайку лучше…

20-летняя Евгения Петрова тоже была продавщицей в магазине на станции «Евсино», только работала в другой стороне посёлка. В полутора километрах от места работы Перегудовой.

В первые часы и даже сутки после обнаружения тела Петровой, пока шли первоначальные следственные действия оперативно-розыскные мероприятия, никто не связывал жестокое убийство одной женщины и пропажу второй.

Никто, кроме «двоих из ларца одинаковых с лица».

К обеду дежурная следственная группа вернулась в отделение милиции.

Когда уже руководством районного отдела и местной прокуратурой был намечен, согласован и утверждён план следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий, когда часть сотрудников уголовного розыска выехала вновь на станцию «Евсино» отрабатывать связи погибшей и начинать подворный обход близлежащих к месту происшествия домов частного сектора — Ершов, ждавший прибытия дополнительного автомобиля для отправки на станцию вторым «эшелоном», завёл в свой кабинет следователя прокуратуры.

Младший советник юстиции Сикорский Сергей Иванович был не новичком в прокуратуре, хотя в этом районе он и проработал-то всего пару лет. В середине девяностых он перевёлся в Новосибирскую область из прокуратуры Казахстана, где также был исключительно на следственной работе.

— Присядь, Сергей Иванович, выпей чайку нашего волшебного. Расскажи в двух словах, что там произошло? А то нас туда не просто не вызвали, а даже не пустили! — улыбаясь, фамильярно проворковал Ершов. — А мне дело опер учёта заводить параллельно уголовному, мероприятия вести и т.д., и т.п.

Он обращался к следователю на ты, но с почтением, по имени-отчеству, показывая, тем самым, своё уважение и соблюдая субординацию, различающую оперативные и следственные подразделения, хотя по званию и возрасту они были ровесники.

Следователь без стеснения уселся в кресло Ершова и возмущённо начал рассказ:

— Я такого безобразия, честное слово, нигде не видел, даже в Кахахстане! — он потёр переносицу и взял в руки предназначенный специально для гостей стеклянный стакан с чаем, любезно подогнанный Ершовым.

— Вот объясните мне, пожалуйста, что на месте преступления делать главе администрации? — Сикорский медленно глотнул чаю…

Крякнул, протёр слезы, выступившие на глазах от крепости напитка, однако не произнёс ни единого слова по поводу его вкусовых качеств, и продолжил:

— Какого, извините меня, хрена, топтаться на месте осмотра? Зачем туда приехали сразу два инспектора ОППН и старший оперативный дежурный? — не дождавшись ответа от двух, впившихся в него взглядами, оперов, он многозначительно махнул рукой и четко перешёл к делу:

— Значит, по делу объективно что имеем: труп гражданки Петровой лежит на полу за прилавком ногами к окну… Фотографии потом у вашего эксперта возьмёте. Он тщательно всё фотографировал. Труп без верхней одежды. Предполагаю, что домой она ещё не собиралась, хотя время смерти предварительно около 22—23 часов прошлых суток, подробней после вскрытия.

Сикорский продолжал:

— Горло перерезано острым предметом. Смерть, предварительно, наступила от потери крови. Одежда не порвана, следов изнасилования нет. Иные, видимые телесные повреждения тоже отсутствуют. На месте преступления многочисленные следы обуви предполагаемых преступников.

— А убийц было несколько? — очнувшись, вставил свой вопрос Ващук.

— Предположительно, да. Следы чёткие. От разной обуви и разных размеров. Там весь пол устелен картонными коробками, видимо, чтобы грязь по магазину не растаскивать, вот на этих коробках мы два очень чётких следа обуви изъяли. Кровавые следы впечатались в картон, как татуировки на теле, и даже успели за ночь подсохнуть. Если жуликов установим, обувь изымем — подошву идентифицируем точно, — Сикорский замолчал на пару секунд, делая мелкие глотки чая.

Опера не перебивали его, слушая «запойно». Это был единственный профессионал на месте происшествия, который мог чётко и внятно расписать картину преступления, донести до благодарных слушателей ту соль, ту изюминку преступления, ту отправную точку, оттолкнувшись от которой возможно и можно было бы раскрутить весь механизм преступления. Остальные присутствующие там лица были либо ротозеи, типа начальника РОВД, местного прокурора и главы администрации, либо новички в профессии, типа участкового Шелепова, либо опера из розыска, которым, однако, дали лишь взглянуть на труп и выгнали на улицу, чтобы не мешать осмотру небольшого по площади торгового павильона.

— Да вот ещё что, — вновь заговорил следователь. — Похищены продукты питания, точное количество и ассортимент владелец магазина скажет завтра после инвентаризации, но одно бисквитное пирожное было надкушено и осталось на прилавке.

— Голодные они, что ли были? — спросил, как бы сам у себя Сергей Иванович.

— В общем, пирожное эксперту удалось герметично упаковать, я думаю, что ему удастся сделать слепок зубов. По зубам тоже возможно будет идентифицировать преступника… Следов пальцев рук нет. Ну, в общем то, с меня пока всё! Остальное за вами, господа сыщики.

— М-да… — задумчиво произнёс Ершов. — Ладно, Сергей Иванович, спасибо огромное. Постараемся раскрыть убийство.

— Да вы уж постарайтесь. Я правильно понял, что ты будешь вести оперативное сопровождение уголовного дела? — спросил Сикорский.

— Да, Сергей Иванович, мы, — многозначительно расширив глаза и показав на Ващука, ответил Ершов.

— Очень на вас надеюсь, давайте поработаем, как следует.

— Не переживай Сергей Иванович, ты спокойный и рассудительный, я решительный и мудрый… «Студент», опять же, молодой и борзый. Раскроем, — полушутя-полусерьёзно ответил Ершов.

Поздним вечером этого же понедельника, отсовещавшись у начальника отделения, доложив результаты проведённых мероприятий, а точнее — их отсутствие, оба опера вновь сидели и курили любимый «Беломор» в своём кабинете.

— Тимофеич, а ты не думал, что это уже вторая продавщица на одной и той же земле? — спросил Николай.

— Думал уже… На серию намекаешь? — ответил Ершов, выдыхая едкий дым в закопчённый потолок кабинета.

— Ну типа того… женщина, продавец, поздний вечер, Евсино, —начал перечислять совпадения Ващук.

— Ага —ночь, улица, фонарь, аптека, — произнёс уставший Ершов слова поэта Блока. — Ну, логика и смысл в твоих словах есть, но информации пока мало, пока только совпадения, но исключать того, что это дело рук одних и тех же жульманов — нельзя. Ладно, давай по домам, завтра опять сопли морозить по Евсино…

На третьи сутки после убийства, когда с самого утра Ершов только зашёл в кабинет, он увидел сидящего за столом и рассматривающего фотографии с места происшествия напарника.

Вид у молодого опера был озадаченным.

— Вот, забрал у эксперта фотки из магазина.

— «Молоток», кинь мне потом их на стол, приобщу к ОПД, — ответил Ершов и подошёл к чайнику.

— Это произойдет снова или уже происходило, просто не на нашей территории, но это точно не спонтанное убийство, — произнёс Николай Ващук, пристально рассматривая фотографии.

— У женщины перерезано горло от уха до уха. Посмотри на её глаза, они приоткрыты, мне кажется, что они даже мёртвые выражают тот ужас, с которым её пришлось столкнуться.

— Продолжай, —с интересом и каким-то недоумением попросил его Ершов.

— Понимаешь, это, — Ващук показал на фотографии тела убитой продавщицы. — Это воплощение фантазии преступника, ритуал, это его видение её тела, мучений, смерти… — продолжал Николай.

— Чё?

— Как тебе объяснить-то… Это физиологическое влечение к действиям, запрещённым обществом и законом… Она перед смертью выражала его видение, видение — это его смысл, а смысл первоначален.

— Да ну нахрен! — Чуть не закричал Ершов, хотя и повысил свой и без того басистый голос.

— Ты чё несёшь-то, Колян, ты не выспался или заболел?..

Ващук сидел за столом, и медленно рассматривал полтора десятка фотографий с места преступления.

После непродолжительной паузы Ершов продолжил:

— Не все, «Студент», могут себе позволить четыре года в школе милиции дрочить на учебник по криминологии. Будь проще и никому это больше не рассказывай… Особенно при участковых, у них точно инфаркт будет от твоей версии.

Насыпав заварки в чайник, Ершов достал «беломорину» и, усевшись за стол, закурил.

— Это нарки, — промолвил майор. — Обычные «обдолбанные» наркоманы. Если «наши» — найдём их быстро, если не наши, будем искать дольше. Вот и вся правда жизни в этой ситуации. А ты целого маньяка выдумал, какого-то одержимого вурдалака, помешанного на крови. Очнись, Колян.

— Каждый чем-то одержим, главное, не врать себе на счёт того, что творится в запертой комнате твоей башки, — ответил Ващук. — Я предполагаю, что он прекрасно знает, что мы его ищем, но ему просто хочется спокойно прогуливаться среди тех, кто на него охотится.

— Ну, вообще-то в магазине их было несколько человек, а, насколько мне известно, маньяк «работает» всегда один, — парировал Ершов.

Дальше курили молча. Оба уже научились не спорить друг с другом, особенно когда один считал себя правым, а второй точно знал, что в данной ситуации прав именно он.

— Блин, она такая красивая… была, — тихо произнёс Ващук, снова впившись глазами в фотографии.

— Красивых тоже убивают, — цинично ответил Ершов…

В ходе розыска преступников весь посёлок был разбит по секторам по степени удалённости от магазина, где была убита продавщица, каждый день несколько групп сотрудников, состоящих из оперуполномоченных уголовного розыска местного отделения милиции, участковых и приданных им сил из районного отдела милиции, прочёсывали местность, заходя в каждый дом, беседуя с каждым местным жителем, в том числе отрабатывая подучётный контингент: ранее судимых, наркоманов, алкашей и прочих местных маргиналов.

Однако именно ему — старшему оперуполномоченному ОУР, старшему лейтенанту милиции Ващуку Николаю Сергеевичу удалось подтвердить слова своего старшего товарища и напарника по кабинету. Именно Ващуку удалось выйти на притон и первому глаза в глаза столкнуться с Васильевым Петром Сергеевичем, 1970 года рождения, по кличке «Октан», ранее судимому за хранение наркотических средств.

Глава 6. "ОКТАН"

«Прессанем» это не слово – это часть профессии.

Капитан Чагин

Ближе к вечеру всё тех же рабочих суток, когда напарникам пришлось поспорить о версиях, мотивах и лицах, причастных к убийству – группа Ершова, в которую входили Ващук и участковый Шелепов, отрабатывала свой кусок Евсинской земли, «перепахивая» посёлок в поисках хоть какой- то мало-мальски значимой оперативной информации.

Мобильной связи в ту пору не было. Точнее, она только начинала набирать обороты, но стоила очень дорого, да и покрытие сети было лишь в крупных городах.

Милиция пользовалась рациями. В последние годы это уже были не те, носимые через плечо, пятикилограммовые «кирпичи» с большими антеннами. Это уже были мобильные рации «Моторола», которые можно было и в большой карман куртки запихать, или даже просто кинуть вдогонку убегающему жулику, с целью его задержания.

Позывные на милицейской волне Линёвского отделения милиции именовались «Ладога».

Николай Ващук подошёл ко двору крайнего частного дома № 50 по улице Садовой на станции Евсино. Это был последний адрес на этом направлении, и дальше нужно было возвращаться назад в опорный пункт, для анализа полученной информации, составления отчёта и координации дальнейших действий.

— «Ладога 7», я «Ладога 9», — связался Ващук с Ершовым.

— Заканчиваю Садовую, последний дом остался и двигаюсь в опорный пункт.

— Принял, — коротко прохрипел «прокуренный» динамик рации.

Калитка во двор дома была приоткрыта, Николай заглянул внутрь, и, не обнаружив собаки, которые, как правило, водились в частных домах посёлка, смело вошел во двор.

Прямо на крыльце дома сидел на корточках и курил сигарету худощавый парень, на вид лет 25—30, в летней кепке и наспех накинутой на плечи куртке из чёрного «кожзама».

— Туки, туки. Милиция… — не успев окончить официальное представление, Ващук услышал в ответ:

— Стой, стой, стой… Тихо, тихо, тихо…

Парень всё также сидел на корточках, держал зажжённую сигарету двумя пальцами правой руки, только вот его глаза были разинуты до какого-то беспредела, выражая почти ужас. Испуганный взгляд был уставлен прямо под ноги оперу.

Ващук замер, как цапля, на одной ноге, боясь опустить вторую на землю. Предполагая, что там может быть. Вдруг канава или лужа, которую он от усталости не заметил, или «лепёха» от возможно имеющейся в частном подворье коровы.

Он медленно опустил голову и осмотрел периметр земли вокруг места, куда должен был поставить свою правую ступню, намереваясь сделать шаг вперёд. Уже мёрзлая земля под ногами Николая была пустынна, как пески Сахары. Ничего не предвещало «неожиданностей», подстерегавших ноги опера от опрометчивого шага.

Он медленно встал на обе ноги и, удивлённо уставившись на парня, спросил:

— И чё там?

— Подожди, подожди… Сейчас гномики пройдут, — уже спокойно ответил парень, медленно затягиваясь сигаретным дымом, всё также смотря под ноги Николаю.

— Ёёёпт, — тихо промолвил Николай.

Шок от услышанного прошёл быстро. Понятно было с первой фразы, что внятного диалога на сей момент между столь разными представителями общества не получится.

Не обращая внимания на «застывшего» в одной позе негостеприимного хозяина, Ващук молча прошёлся по двору, заглядывая мимоходом в хозяйственные постройки: сарай, дровяник, старенькую баню.

Именно в бане, в уже потухшей печи с открытой топочной дверцей его взгляд зацепился за полу сгоревший остаток кроссовка.

Топка печи была расположена лицевой стороной к входу и не заметить обожжённую обувь он просто не мог.

Куском полена опер вытащил недогоревшую часть кроссовка на пол и попытался её внимательно рассмотреть.

Еще не старый и не даже почти не поношенный кроссовок чёрного цвета. Николай заглянул в топку. Остатки второго кроссовка, но ещё более обожжённого, были смешаны с уже остывшей золой и еле просматривались в печи.

«Зачем жечь не старую ещё обувь?» — задал он сам себе вопрос.

Мысли летали в уставшем мозгу опера, как стрижи за мошками, перебирая не столь многочисленные, но всё же разные варианты.

Ващук вышел из бани на улицу и вновь осмотрелся. Мужик, сидевший на корточках и считающий гномиков, уже поднялся и медленной походкой, с трясущимися ногами пытался зайти в дом.

— «Ладога 7», подойди-ка ко мне. Я на Советской, 50. У меня тут персонаж интересный, наркоман похоже, конченный, и кроссовок почти новый полу сожжённый в банной печи, — вызвал напарника по рации Николай.

* * *

— В «нарке» дурь пыхтит и бродит — всё на погань переводит, — это были первые слова подошедшего к адресу Ершова.

Зайдя в дом, он «воткнулся» любопытным взглядом в хозяина, рассматривая его с ног до головы, пытаясь даже как будто заглянуть внутрь мужичка, затем нахмурил брови и удивлённо произнёс:

— Опаньки. Петруха — это ты, что ли?

— Я… А ты «хто» такой? — спросил мужчина, обращаясь к Ершову и пытаясь рассмотреть его своими стеклянными глазами.

— Вот, Колян, довелось тебе познакомиться с Васильевым Петром Сергеевичем, 1970 года рождения по кличке «ОКТАН». Никакой он не наркоман, по крайней мере не был им, токсикоман вот конченный. Они с семьёй когда-то проживали в посёлке Дорогино, соседнего, Черепановского района, где я работал участковым. Батя его был моим «поднадзорником». А этот с малолетства всё бегал и бензин нюхал, а потом чертей гонял по посёлку. Оттуда и кличка его. Давненько это было. Лет эдак пятнадцать назад. — Ершов призадумался, видимо, вспоминая старые, ещё советские времена своей службы.

— А ты, Петька почти совсем не изменился, — обратился он к Васильеву. — Всё такой же задрот, как и был в малолетстве… Ты как здесь-то очутился?

— Тимофеич, это ты, что ли? — спросил не менее изумлённый «Октан».

— Да я, это я.

— Так это, «здеся» бабушка жила моя. Она померла, вот мне дом и достался.

Петруха шмыгнул носом и снова достал сигарету.

— Понятненько, — тихо произнёс Ершов, бегло осматривая комнату, где они находились втроём.

— Батя-то твой где? Живой ещё, или может, уже «прибрался»?

— Да живой батя-то, там же, в Дорогино живут с мамкой… Нормально всё у них, — ответил Петруха.

— Ну, чё ты там нашёл, Колян, показывай, — обратился Ершов уже к Ващуку.

Они вышли на улицу и прошли в помещение бани. Обожжённый кроссовок лежал около печи.

— Хм, — задумчиво произнёс Ершов.

— Чё думаешь? — он взглянул на Николая.

Ващук ответил словами Винни-Пуха из мультика:

— А зачем тебе жужжать, если ты не пчела?

— Чё? — удивлённо спросил Ершов.

— Нахрена, я спрашиваю, жечь кроссовки, да ещё почти новые, если ты в них никуда не вляпался? Их можно просто выкинуть.

— Логично, «Студент». Давай-ка вызывай машину, везём Петруху в «опорный», а затем в отделение. Поработаем с ним, как следует. У нас это пока что первая зацепка по делу.

— Следака будем вызывать или нет?

— Да «сыро» пока ещё, ты вот что, закинь-ка кроссовок обратно и закрой топку. Баньку тоже сейчас прикроем, как будто так и было. Если что—то интересное нарисуется, в ходе общения с этим персонажем, то в ходе осмотра или обыска уже официально изымем.

— Лады.

* * *

Ближе к ночи и «Октан» и двое его корешей, местных пройдох и алкоголиков, были доставлены в Линёвское отделение милиции.

Петруха сидел, понурившись взглядом в пол, на стуле между столами Ершова и Ващука. Он уже отошёл от «просмотра» мультфильма с гномиками в главных ролях и постоянно вздыхал, всё так же фыркая носом и вытирая рукавом куртки выступающие из него сопли.

— Нет противнее картины, чем сопливые мужчины, — повышенным голосом произнёс Ершов.

Он уже минут тридцать пытался расколоть «старого знакомого» на убийство женщины в магазине.

Его терпению приходил конец.

— Колян, продолжи с ним, а то ещё минуту — и я сам ему горло перережу, моему терпению и его тупости должен же быть какой-то предел! — Ершов достал папиросу и вышел из кабинета.

Ващук сидел за столом и в большей степени наблюдал за диалогом напарника и «Октана». У оперов не принято было перебивать друг друга. Один работает, второй, как минимум, не мешает.

— Петя, — неожиданно и мягко спросил Николай. — А какой бензин лучше нюхать?.. Мне вот просто любопытно?

«Октан» поднял голову, в очередной раз шмыгнул носом, и с еле заметной улыбкой, как будто ему не задали вопрос, а преподнесли в чашке вместо чая грамм сто горючей жидкости, ответил:

он произнёс это так, как будто испытал оргазм, ну, или кусочек наслаждения, вспоминая какие-то незабываемые моменты.— Лучше всего А-76… Но его уже почти ни где нет,

— А почему именно 76?

— Не знаю, но от него «мультики» всегда ярче, цветнее и дольше длятся.

— Да уж… И тебе реально нравится нюхать эту гадость? Лучше бы буханул.

— Да… Прикольно, я уже привык, втянулся, лет пятнадцать уже нюхаю. А бухло? Так одно другому не мешает. Сегодня так, завтра так. Каждый раз ощущения разные. Одни яркие, но короткие, другие тускнее, но дольше… Я даже «махорку» пробовал, но не зашло, не те эмоции, — «Октан» опять вожделенно вздохнул.

— Ну, а убить человека, молодую беззащитную женщину, смотреть ей в глаза, когда последние искры жизни уходят из её тела, это, наверное, ещё прикольнее, другие, особые ощущения… Так ведь? — аккуратно спросил Ващук.

— Нееет, начальник… Это не мы, это точно не мы. Я уже и не знаю, как вам доказать то, что мы этого не делали. Мы бухали в тот вечер, сидели у меня, никуда не уходили.

— Ну а кроссовки-то зачем жечь было?

«Октан» потупил глаза в пол.

— Да не помню я… Бухие были.

— Ну, то есть как пили, что пили, сколько, куда ходили — помню, а зачем кроссовки сожгли — нет? — спросил, улыбнувшись, Ващук.

— В бане вы не мылись, а кроссовки твои сожгли, зачем-то, да ещё и новые почти…

В кабинете повисла редкая пауза. Николай взял папиросину из пачки «Беломора» и закурил, прищуривая глаза от выпускаемого дыма и не отрывая взгляда от Петрухи.

— Пойдём-ка прогуляемся по отделению, я тебе кое-что покажу.

Они оба вышли из кабинета.

Ващук подвёл его к двери соседнего кабинета, где с товарищем «Октана» беседовали двое других оперов. Николай постучался и приоткрыл дверь.

Серёга Козлов — товарищ Петрухи, сидел на стуле и жадно пил чай, любезно предоставленный ему операми, обхватив кружку обеими руками.

Ващук с «Октаном» только заглянули в кабинет и тут же вышли.

— Вот видишь, один твой кореш уже чай с операми пьёт… Идём дальше.

Они спустились на первый этаж в дежурку.

Ещё один задержанный товарищ «Октана» — Димка Седов, с которым они, по его словам, бухали в тот вечер у него дома, сидел в «нуле» — камере для задержанных, с опущенной головой.

— Вот, — показал Ващук, на Седова. — Уже чаю нахрюкался, и сидит думает… Один ты целку из себя строишь… Ты пойми, Пётр — ты уже сидишь. Вот с сегодняшнего числа, с 19.45 ты уже сидишь, и сколько тебе сидеть, это всё зависит только от тебя. Кто из вас первый начнёт говорить, тому и веры больше будет, тому и меньше дадут.

Они вернулись в кабинет.

«Октан» сел всё в ту же позу и насупившись смотрел в пол.

— Вот смотри, Петь, на месте преступления изъяты следы от обуви. Хорошие такие следы. Если твой кроссовок сейчас подойдёт для идентификации, а я не сомневаюсь, что так и будет, то это будет первое и неопровержимое доказательство твоей, именно твоей вины. Это твой кроссовок, изъятый у тебя же дома. Дальше, — Ващук продолжал медленно, осторожно вливая в мозг токсикомана информацию для размышления. — Кто-то из вас, придурков, откусил пирожное и оставил его на прилавке магазина. Мы его изъяли и сделали слепок зубов. Сейчас эксперты возьмут у вас слепки зубов, и я не сомневаюсь, что это будут чьи-то ваши зубы — а это уже второе неопровержимое доказательство вины. А дальше — просто поверь мне, кто-то из вас троих начнёт просто соловьём петь и сдавать остальных, и кто это будет первый, тот и меньше всех срок получит.

Ващук продолжал свой монолог, пытаясь разговорить жулика:

— Петя, Петь, послушай меня внимательно еще раз… Ты тут не первый такой и не последний, кто говорит, что не виноват и ничего не делал… Все так говорят, а затем все садятся… Ты лучше начинай рассказывать… Не ври мне, Петь. Если скажешь правду, то осчастливишь меня и всё общество, но если будешь врать, то рискуешь меня разозлить, и это тебе капец, как не понравится.

— Но я ведь ничем не рискую?

— Нет, разве что разозлить меня. Рассказывай давай.

«Октан» снова шваркнул носом, вытер сопли и начал свой рассказ:

— Короче, мы бухали, сидели у меня дома. Второй день уже пили. Мы часто у меня зависаем. Бухло кончилось. Денег нет, догнаться нечем. Диман сказал, что скоро магазин закроется на Вокзальной и можно будет ломануть его. Он точно знал, что он не на сигнализации. Его там снег нанимали почистить на прошлой неделе, ага и он слышал вот разговор хозяина ларька этого, что только через неделю приедут чинить «сигналку». Ну, в общем, мы пошли потихоньку. «Фомку» взяли. «Зашли» через окно, выдернули решётку потихоньку и зашли. Только стали собирать бухло и закусь, как Диман как заорёт. Я ему такой типа: «Пасть захлопни, придурок», а он мне на пол показывает и мычит чего-то. Я подошёл, а она там лежит.