
Полная версия:
Золото вечности

Золото вечности
Дмитрий Анатольевич Ганин
© Дмитрий Анатольевич Ганин, 2026
ISBN 978-5-0071-5790-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Золото вечности» — роман о цене тайны, которую хранят сорок лет, и о цене чуда, которое нельзя показать. В его центре — не погоня и не расследование, а вопрос, который старше Кёльна XIV века: что происходит с человеком, который умеет откладывать смерть? Бессмертие здесь — не награда и не мечта, а сделка, за которую платят не покупатель и не продавец, а все вокруг. Книга о том, что тайна, спрятанная от мира, незаметно прячется и от тех, кто её хранит: братья по ремеслу перестают быть семьёй и становятся мастерской, где каждый — инструмент. И о том, что счёт — уголь, капли, мёртвые старики — в итоге всегда сводится к одному числу: сколько стоит жизнь. Это история о правиле одной комнаты — говорить вслух то, что видишь, — и о том, что даже в мире, где смерть можно отложить на три капли, человеческое остаётся тем, что нельзя выварить ни в какой реторте.
ПРОЛОГ
Кёльн, октябрь 1316 года
Костёр поставили на Рыночной площади рано утром, чтобы к полудню всё было кончено и народ мог расходиться по делам.
Алхимика звали Хенрих фон Мерлау. Свидетелей его делинкта не нашлось, зато нашлись предметы: свинцовый прут, наполовину пожелтевший, и склянка с красной жидкостью, «от которой, по его словам, стареющий человек становится снова юным». Свинец выставили на помосте — когда-то он лежал в мундиальной печи, теперь лежал на солнце, и очередь из горожан ходила мимо него, как мимо чудотворной иконы, и подносила палец к желтизне на пруте. Желтизна не сходила.
Толпа собралась злая. Не потому, что ненавидела алхимию, — а потому, что на площади стоял осенний холод, а костёр обещал быть большим.
Хенриха вели босиком. Он падал дважды: второй раз — перед помостом, и его поднимали под руки двое, и в этот миг его глаза нашли в толпе единственное знакомое лицо — смеющегося оборванного мальчишку лет двенадцати, своего вчерашнего осведомителя. Мальчишка получил за донесение три пфеннига и кусок колбасы и теперь стоял с колбасой в руке.
Хенрих не сказал ничего дурного о мальчишке. Он вообще почти не говорил. В последний момент — когда верёвку уже намотали на шею, прежде чем стянуть её к столбу, — он вдруг рванулся и крикнул так громко, что его услышали в третьих рядах:
— Он нашёл его! Понимаете? Он нашёл его, он ПРАВ!
Что он «нашёл» и кто «прав» — толпа не разобрала, а те, кто разобрал, сделали вид, что не слышат. Инквизитор Энгельберт фон Тринхайм, сидевший поодаль на сервированной каменице, заметил только, как двое горожан переглянулись и один из них украдкой перекрестился не на самого осуждённого, а на нечто в сторону северных ворот — туда, где за крепостной стеной начинались кварталы бедноты.
Энгельберт помнил этот взгляд семь лет. Он не знал, что вспоминает его всю оставшуюся жизнь.
К вечеру площадь вымыли. Свинцовый прут в верёвках и цепях унесли в церковную казну — как вещдок ереси. Красной склянки к вечеру не было: она исчезла с помоста между полуднем и вечерней, и никто не смог сказать, кто из восьми человек, находившихся в тот час на площади, дотронулся до неё.
А в квартале за северными воротами, в доме под солеварней, магистр Бертольд в эту самую ночь варил то, что Хенрих фон Мерлау называл своим «найденным», — и голосовал это ещё одно десятилетие: девять лет труда, чтобы получить три капли.
Три капли. Столько стоит одна жизнь.
❦
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДОЛГОВАЯ ЯМА
Иону продали как тряпичника, а забрали как алхимика — так вышло само собой, без злого умысла с любой из сторон.
Он родился в Гельдерне в семье, у которой была одна корова и два мнения о каждом предмете, — и в четырнадцать лет узнал, что оба мнения совпадали в том, что лишний рот надо где-то содержать. Так он оказался в Кёльне, в долговой яме с потолком из серых балок и с глиняной печкой, которая жарила только в одну сторону — на кошель тюремщика. Долг был одиннадцать гульденов: три — за проезд, восемь — за то, что в первый же месяц Иона украл у ночного сторожа бутылку рейнского и выпил её один, против всех правил приключений.
Восемь гульденов в долговой яме отрабатывают примерно четыре года. Иона отработал два — когда в ноябре 1316 года (точную дату он потом так и не вспомнил) снизу до него долетел голос:
— Хозяин говорит: этот. Который писал бы.
— Он не пишет, — лениво отозвался надзиратель. — Он тряпичник.
— Тогда пусть научится. У него две недели на испытание, и плата — долг сгорает.
Так Иона оказался в лаборатории под солеварней. Печь, кованые щипцы, наковальня, ряды пузырей с жидкостями семи цветов — он не знал ни одного названия. Магистр Бертольд был высок, сед, суров и разговаривал как человек, у которого язык прирос к зубам от десяти лет молчания. Первое, что он сказал Ионе, было:
— Ты умеешь считать?
— До сорока, — сказал Иона.
— До сорока хватит, — сказал Бертольд. — Больше здесь не бывает нужды. Считать придётся капли.
Иона ждал, что его посадят таскать уголь. Вместо этого Бертольд сел напротив и положил на стол кусок пергамента с рядами знаков — крестов, кружков, греческих букв, маленьких облаков с хвостиками.
— Это не буквы, — сказал Бертольд. — Это имена вещей, которые нельзя называть вслух. Ты будешь переписывать. Рука у тебя дрожит?
— Нет, — сказал Иона.
— А голос?
— Голос?
— Когда ты читаешь, — Бертольд смотрел на него так, как смотрят в скважину, — тебе не хочется прочесть вслух то, чего не понимаешь? Проговорить, как поп?
Иона, помолчав, сказал:
— Хочется.
— Тогда научись молчать раньше, чем научишься читать. Иначе из тебя выйдет не писец, а свидетель.
Через месяц Иона переписал тридцать один свиток. Он понимал в них примерно одно из двадцати слов и обнаружил, что это — самое блаженное состояние, какое он знал: быть среди тайны, не неся за неё ответа.
На исходе второго месяца — в ночь накануне Нового года — Бертольд отпустил надзирателя и сказал Ионе, что долг тот сгорел. Потом достал из-под печи, где держал прохладным, маленькую склянку в восковом чехле, поднял к свечке и сказал:
— Видишь? Это была его кровь. Хенриха. Того, что сейчас видишь — то есть не видишь, — на помосте. Я купил её у палача за двенадцать гульденов. В ней — полторы капли того, что он называл «нашёл».
— Что это было? — спросил Иона.
— Красный лев, — сказал Бертольд. — Первая ступень Великого Делания. То, из чего делают всё остальное. Он был первый в Кёльне, кто дошёл до неё в одиночку и выжил. — Бертольд поставил склянку обратно под печь. — Он выжил девять дней. Потом его нашли.
Иона хотел спросить «кто нашёл» — и не спросил. В эту ночь он впервые понял, что лаборатория под солеварней — не мастерская и не учёный дом. Это убежище. Убежище с одной дверью, которую открывают только изнутри, и с одним правилом, о котором Бертольд сказал ему в конце той же ночи, глядя ему прямо в глаза:
— Здесь есть пять человек. Тебе с сегодняшнего дня — шестой. Пятый — тот, кого ты пока не знаешь, и кого лучше не знать до поры. Запомни одно: то, что мы варим, — не золото. Золото нам не нужно. Мы делаем то, за что Хенриха сожгли, — но доводим до конца. А доведя до конца, — Бертольд вдруг заговорил так, как если бы сорок лет молчания вдруг прорвало, — мы не умрём, Иона. Никто из нас.
Иона не смог ответить. Он не был уверен, что слышал это наяву.
❦
ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЯТЬ, КОТОРЫЕ ЗНАЮТ
Канонника звали Годфрид, и он был из тех людей, о которых говорят «он вышел в отставку», когда имеют в виду «его вывели».
Когда-то он был капелланом при дворе графа Юлихского, двадцать лет переписывал письма с латинского на немецкий и обратно, и однажды перевёл в обратную сторону слово, которое переводить было нельзя. Граф простил. Архиепископ — нет. Годфрид снял рясу сам, раньше, чем её сняли бы с него, и с тех пор жил на самом краю квартала за солеварней, в двух комнатах, из которых одна была битком набита бумагой, а вторая — тем, что бумаге полагается.
Бертольд привёл Иону к нему в канун Богоявления. Стучали трижды, пауза, потом дважды — Ионе это уже не показалось странным, он за два месяца у атанора успел выучить, что здесь всё делается трижды и дважды и никогда просто так.
— Он считается? — спросил Годфрид, глядя на Иону поверх очков, которых в этом веке ещё не придумали, но которые Годфрид почему-то носил.
— Считается, — сказал Бертольд.
— Тогда пусть войдёт. Кофе не предложу — его тут нет, и это к лучшему: от него шум в голове, а шум здесь мешает.
Годфрид оказался первым человеком за два месяца, который сказал Ионе больше двадцати слов подряд. Он говорил о бумаге, о ценах на пергамент, о том, что для переписи «Розариума» Арнальда лучше брать телячью кожу, а не баранью, потому что бараний пергамент к лету желтеет, и Иона вдруг понял, что скучал по человеческой речи, как по мясу.
Вторым был переписчик, и вот его Иона узнал сразу — не лицом, а запахом.
Его звали Тило, ему было лет двадцать пять, и пахло от него чернилами так сильно, что казалось: кровь у него разведена на галловых чернилах. Он сидел в углу и переписывал что-то мелким ровным почерком, и почерк этот был так хорош, что Иона понял раньше, чем ему объяснили: Тило зарабатывал подделкой документов. Он писал грамоты, индульгенции, вольные письма для крепостных, которые сбегали на юг, — и писал их так, что канцеляристы в Трире готовы были поклясться, что бумагу держал сам нотариус.
— Он немой? — спросил Иона у Годфрида.
— Нет, — сказал Годфрид. — Он боится своего голоса. У него голос пишется лучше, чем звучит. Спроси его о чём-нибудь на бумаге — получишь ответ размером с проповедь. Спроси вслух — получишь кивок.
Марта пришла последней, через час, и вошла без стука — по тому, как оглянулись остальные, Иона понял, что право входить без стука здесь на неё уже кто-то потратил.
Ей было за пятьдесят, она была вдовой пивовара с Винной улицы и вдовой, судя по всему, давно и удобным образом: пиво после мужа пошло хуже, а вот травы — лучше. В квартале за солеварней её звали по-разному. Женщины, у которых не шли дети, звали её «тётя Марта». Церковный проповедник на площади Стефана звал её «ведьмой» — правда, тихо, и всегда, надо отдать ему должное, когда Марта не слышала. Годфрид звал её «мой лучший аптекарь». Бертольд звал её «наша рука».
— Новенький, — сказала она Ионе. Она смотрела на него так, как смотрят на мясо, решая, какой кусок вырезать первым. — Давно?
— Два месяца.
— И что ты уже понял про печь?
— Что она пахнет не свинцом, — сказал Иона. — Я подумал, что мне мерещится.
Марта перестала смотреть на него как на мясо.
— Скажи это Бертольду при мне, — сказала она. — Говори всегда так. Говори вслух то, что видишь, — и ты доживёшь до сорока, что для шестого человека в этой комнате — хорошая надежда.
Первое собрание началось в полночь, вокруг атанора, и Иона впервые увидел, как выглядят «псалмы-шифры», о которых шепнул ему Бертольд.
Годфрид открыл Книгу Псалмов — настоящую, церковную, с потёртой обложкой — и начал читать вслух Сладостный псалом. Но читал он его по-особенному: пропуская каждую четвёртую строку, а на месте пропущенных делая паузу. И в эти паузы Бертольд — так, словно продолжал мысль псалма, — произносил фразы на латыни, вперемешку с греческим и с тем самым «языком облаков с хвостиками», который Иона переписывал два месяца.
Это был шифр. Вся служба — шифр: гласные псалма несли бессмыслицу, паузы несли правду. Любой, кто подсмотрит или подслушает, услышит вечернее чтение. Никто не услышит — того, что шло в паузах.
В середине службы Тило встал, подошёл к столу и положил на него новый пергамент — чистый. Годфрид оборвал псалом на середине — что само по себе было страшно, если ты верующий, — и сказал вслух, обычной человеческой речью, единственную фразу за весь вечер, которой в шифре не было места:
— Брат Иона. Ты держишь в руках пергамент, за который в Трире дают пять гульденов. Через год — если мы доживём до года — ты будешь держать в руках пергамент, за который дают эшафот. Одно и то же дело, разница — в том, что на нём написано. Ты понимаешь, почему Хенриха фон Мерлау сожгли не за то, что он варил, а за то, что он продал?
Иона сказал честно:
— Нет.
— Хорошо, — сказал Годфрид. — Если бы ты сказал «да», я бы насторожился. Скажи теперь вот что: как думаешь, что он продал?
Иона вспомнил красный прут на помосте, очередь горожан, палец, дотрагивающийся до желтизны. Вспомнил склянку, которая исчезла между полуднем и вечерней.
— Он продал показ, — сказал Иона. — Ему надо было не золото. Ему надо было, чтобы это увидели.
Марта из тени сказала:
— Правильно. Запомни, что сказал мальчик.
А потом Бертольд наклонился к атанору, снял крышку, и все пятеро — впервые за вечер — наклонились одновременно, как наклоняются к колыбели.
В печи было что-то красное. Не огонь. Огонь и рядом не стоял: огонь — жёлтый, злой, живой. Это было красное и тёплое, как кровь, и оно не двигалось — просто стояло в самой глубине, где уголь уже выгорел, и светило ровно, без дрожи.
— Первая ступень, — тихо сказал Бертольд. — Красный лев. То, что было у Хенриха. То, что он позволил себе показать городу.
— И город его за это сжёг, — сказал Годфрид.
— И город его за это сожжёт нас, — сказал Бертольд. — Если мы будем действовать как он. Он показал — и умер. Мы не покажем — и, если Господь смилостивится, не умрём. Работа начинается, брат Иона. Кофе здесь нет, зато есть бессонница, и она бесплатная.
Иона смеялся потом, спустя годы, вспоминая, что первую шутку в этой комнате сказал не самородок-канонник и не хитрая вдова-травница, а старый молчун Бертольд. Но в ту ночь он не засмеялся. Он смотрел в печь на красное, неподвижное, тёплое — и думал о том, что где-то в двух кварталах отсюда, в церковной казне, в верёвках и цепях, лежит свинцовый прут, на который горожане ходили смотреть, как на икону.
И что тот, кто выходил за склянкой в тот вечер с площади, — возможно, тоже был из этих пяти.
Или был из тех, кто их искал.
❦
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЗАПАХ
Печь пахла не свинцом. Иона понял это в первый же рабочий день — а понял по-настоящему только тогда, когда понял, что молчать об этом можно, а жить с этим — нельзя.
Работа у атанора была устроена так. Бертольд не разрешал Ионе варить. «Сначала руки, потом глаз, потом ум, — говорил он. — Руки возят уголь и чистят реторты. Глаз — учится видеть цвет. Ум приходит последним, и его приход никто не заказывает». Пять дней в неделю Иона таскал уголь из подвального хода, который вёл к северной стене солеварни, промывал реторты в бочках с зольной водой, толок в ступе мергель и слушал.
Слушать было чему. Бертольд работал молча, но его молчание говорило: если магистр отходил от печи на два шага — шаги шли ровно, всё шло по плану. Если магистр вставал в третьем шаге и возвращался — в реторте начиналось то, чего он ждал или чего боялся, и Иона учился различать по звуку: кипит, шипит, трещит, «поёт». «Поёт» было лучше всего: это значило, что масса достигла той стадии, когда плавится сама собой, как воск.
Марта приходила по средам и субботам, приносила травы и то, что называла «гостинцами из-под земли»: ртуть, сера, купорос, — всё это добывалось или покупалось так, чтобы след обрывался на третьем человеке. Она же варила Ионе отвар «от бодрости», потому что он недосыпал, и отвар «от гордости», потому что, по её словам, «гордость у тебя идёт с солодовым запахом, я её чую за две комнаты».
Годфрид приходил, когда приходили новые бумаги. Тило не приходил вовсе — он жил в лаборатории, в нише за стеллажом, где стоял топчан, свеча и сорок переплетённых тетрадей. Тило не говорил. Он писал. У него была такая система: если кто-нибудь из пятерых хотел сказать что-то, что нельзя было сказать вслух даже здесь, он писал это на узкой полоске бумаги, свёртывал полоску в трубочку и опускал в керамическую чашу у входа. Каждое утро Тило вынимал трубочки, читал, отвечал таким же способом. Иона в первый месяц не понимал, зачем это, — пока не увидел, как Бертольд сам, ни слова не говоря, опустил в чашу трубочку.
На узкой полоске, под разворотом, было написано: «Уголь на этой неделе куплен у человека, который продавал уголь Хенриху».
Так начиналась третья глава истории — та, которую потом будут называть «запахом».
Запах был такой. Атанор пах в первые часы варки горелой глиной, потом — мокрым камнем, потом — тем, что Иона не мог назвать. Не сера, не ртуть, не жжёный рог. Что-то среднее между палёным хлебом и кровью из носа. Он не сразу обратил внимание — пока не заметил, что Бертольд, входя в лабораторию, всегда останавливался на пороге и дышал три раза. Как лошадь у конюшни, которая чует волка.
На исходе первой недели февраля, в сумерки, Иона задал вопрос — тот, который Бертольд запрещал задавать раньше срока:
— Магистр. Печь пахнет не свинцом. Что в ней?
Бертольд не оборвал работу. Он вытащил щипцами пробирную ложечку, дал остыть, посмотрел на цвет, положил ложечку на полку — всё это ровно и медленно, как всегда. И только потом сказал, не оборачиваясь:
— Ты прав. И неправ. Прав — что не свинец. Неправ — что «что». В печи — соль. Соль из флегмы Хенриха. Помнишь, я говорил тебе про кровь? Кровь была только перенос. Главное было в ней — масло. Красное масло, которое не смешивается с кровью и лежит в ней, как луна в колодце. Я его извлёк этой осенью. И оно — вот оно, — он кивнул на печь, — в огне оно живёт дольше, чем все, кто его варил.
— Оно горит?
— Оно не горит, — сказал Бертольд. — Оно светит. Горит — то, что имеет конец. Это не имеет.
Иона молчал. Потом сказал:
— И Хенрих из-за этого сгорел.
— Хенрих сгорел из-за того, что показал прут, — сказал Бертольд. — Прут — это крошка. Труха. Отход. Он думал: если покажу кусочек — поверят в целое. Город поверил. Город ещё и увидел, что это работает. А то, что работает и работает на продажу, — уже не тайна. А то, что не тайна, — уже ересь, потому что церковь не может позволить, чтобы бессмертие продавали за деньги. Понимаешь? Это не вера. Это налоговая книга. Бессмертие — единственный товар, который нельзя обложить десятиной, и потому его нельзя разрешить.
Теперь Иона молчал дольше. Потом спросил — и не про то, что собирался.
— Магистр. А зачем Хенрих кричал на помосте — «он нашёл его»?
Бертольд впервые за разговор повернулся к нему. И Иона увидел в его лице не страх и не гнев — усталость семидесятилетнего человека, который сорок лет тащил на плечах нечто, о чём нельзя рассказать даже тому, кто спит рядом.
— Он кричал «прав», — сказал Бертольд. — Не «он прав». «Он ПРАВ». Это ты поймёшь позже. Или не поймёшь. Ложись, Иона. Завтра реторты.
Ошибку Иона совершил на следующей неделе, и она была такой, какой делают все: по невниманию, в усталости, в последний час перед тем, как Бертольд отпускал его наверх.
Он вынес реторты на промывку к бочкам. Нес их связкой, четыре штуки, завернув в мешковину. На повороте подвального хода, у ступеней, которые вели наверх, он споткнулся — мешковина зацепилась за торчащий гвоздь, — и реторты ударились друг о друга. Не разбились. Но из одной — той, что была с осадком, — на каменный пол выплеснулось несколько капель красноватой жидкости.
Иона этого не видел. Он шёл дальше. А когда через час вернулся промывать вторую связку — на полу, там, где капли, лежали две мыши. Мёртвые. Обе мордочками к стене, как будто бежали от чего-то и не успели.
Он стоял над ними, наверное, минуту. Потом сделал то, что велела бы ему все пять, — сделал бы правильно, немедленно, без сомнения: смыть водой, залить зольной щёлочью, замести, молчать. Вместо этого Иона сделал то, что делал всю жизнь, — то, за что Бертольд его и взял.
Он сходил к Годфриду и сказал вслух.
Годфрид выслушал, не перебивая. Потом встал, поднял с полки свечу и сказал:
— Пойдём покажем Марте. А потом — Бертольду. И запомни, брат Иона: ты сделал сегодня вещь, которую в мирное время называют глупостью, а в военное — доблестью. Здесь, брат, военное время. Просто многие его ещё не заметили.
Марта пришла к мыши первой — по-хозяйски, с глиняной плошкой. Она осмотрела зверьков, тронула их пальцем, поднесла палец к носу и сделала лицо, какого Иона у неё ещё не видел: лицо человека, который узнал запах знакомого покойника в чужом доме.
— Не мгновенно, — сказала она. — Смотри: они бежали. Они услышали, почуяли и бежали, а умерли в беге, в трёх шагах. Значит, вещь убивает не сразу, а через четверть часа. Значит, доза в трёх каплях — смертельна для мыши. Значит… — она замолчала, и Иона увидел, как у неё шевельнулись губы, будто она считала в уме что-то, что считать вслух не собиралась.
— Значит — что? — спросил он.
— Значит, что Бертольд месяц варит то, о чём не рассказал даже Годфриду, — сказала Марта. — И что если ты пойдёшь к нему с этой мышью сейчас, он скажет тебе: «спасибо». И это будет последнее «спасибо» за месяц. Потому что ты сегодня стал тем, кто знает.
Она поднялась, отряхнула колени и сказала тихо, как говорят в церкви:
— Иди, брат. И помни — правило нашей комнаты: говорить вслух то, что видишь. Ты сделал правильно. Просто завтра тебе будет за это страшно, и это тоже правильно.
Бертольд слушал рассказ Ионы молча, стоя у печи. Когда Иона дошёл до мышей, магистр снял рукавицу и медленно повёл ладонью над атанором — на высоте ладони, на расстоянии ладони от глины. Иона смотрел на эту руку и не мог понять, что она чувствует — жар или что-то ещё. Потом Бертольд опустил ладонь, снял с полки пробирную ложечку, посмотрел на цвет в ней — и положил обратно.
— Скажи Марте, что она права, — сказал он. — И что она ошибается. Права — что мыши бегут. Ошибается — что доза в трёх каплях смертельна. Доза в трёх каплях смертельна для мыши, потому что мышь весит меньше, чем то, что она несёт в себе страха. Человек весит больше. — Он помолчал. — Человек весит как раз столько, чтобы доза в трёх каплях не убить его, а — изменить.
— Изменить как? — спросил Иона.
— Не в этом работа, — сказал Бертольд. — В этом — цена. Иди.
Иона шёл наверх, по каменным ступеням, и на третьей ступени его накрыла мысль, которая потом будет накрывать его всю жизнь, с разной силой, в разные годы, как волна, о которой забыл: если в печи — то, что убивает мышь на бегу, и то, что «изменяет» человека, — то что варит в печи Бертольд? И для кого?
Ответ был за сорок лет до этого вопроса, в 1276 году, в Париже, где юный Бертольд впервые услышал фразу, которую потом повторил своему ученику Хенриху, а Хенрих — кричал с помоста.
Но это была другая глава. И другим человеком.
❦
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. СЧЁТ УГЛЯ
Отец Ансельм получил первое донесение о «запахе под солеварней» через девять дней после того, как этот запах родился, — и заметил его не потому, что был прозорлив, а потому, что был скуп на собственное внимание и потому тратил его только на счёт.
Донесение написал не осведомитель. Донесение написал дьякон приходской церкви Святого Куниберта — старик, записывавший покойников в приходскую книгу, и записал в феврале одного человека слишком много: умерла мышь. Дьякон не имел в виду мышь. Дьякон имел в виду, что за декабрь и январь в приходе умерло одиннадцать душ, а в феврале — только три, и пришёл к Ансельму жаловаться на скуку: книга пустая, писать нечего.
Ансельм выслушал его, поблагодарил за приходские записи, предложил мёду — и ни о чём не спросил. Про мышь он узнал тремя днями позже, из другого источника, к которому у него, кроме дьякона, была и вторая нить: пекарь из квартала за солеварней, человек, чей сын служил в соборной школе и за двух обедов в неделю рассказал падре, что в доме под солеварней, где никто не живёт, уголь возят каждую неделю.

