Читать книгу Кисть Провидца (Дмитрий Анатольевич Ганин) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Кисть Провидца
Кисть Провидца
Оценить:

5

Полная версия:

Кисть Провидца

Он раскрыл тетрадь на конце — и Мещерский увидел то, чего не ожидал, хотя должен был: страниц тридцать первой не было. И тридцать второй, и тридцать третьей, и тридцать четвёртой. Их вырвали — аккуратно, по линейке, одну за другой, так, как вырывают страницу, которую нельзя оставить. На месте вырванных листов зияла щель, и по краю щели, на обороте тридцатой страницы, иней проступал заново — писал заголовок поверх отсутствующей бумаги, не удерживаясь на ней, как не удерживается узор на воздухе.

— Волков, — сказал Мещерский не спрашивая.

— Пятнадцатого числа, в ночь, — подтвердил Пашин. — У него были полномочия на четырнадцать часов. Он был в этой комнате четыре. Он вырвал реестр и ушёл. — Пашин сжал губы. — Только вот что я вам скажу, Илья Андреевич, и это, пожалуй, единственное, что меня спасало от бессонницы все эти ночи. Он вырвал страницы — а способ вырвать нельзя. Способ пишется только там, где холод. На вырванных страницах, если он их дома развернул, иней растаял в первый час — он выносит сухие листы, с вмятинами, как от штифта. Он умеет считать только написанное. А написанного у него нет.

В этот момент иней на обороте тридцатой страницы сгустился — и вместо заголовка «Способ» на поле, которое никогда не было полем для записей, проступили строки. Другим шрифтом. Не Бирюковым.

Пашин читал вслух, медленно, потому что читать это вслух было единственным способом удержать смысл — забыть его можно было, только не произнеся:

«Он приходил. Читал трижды. У него не было адресата, и он ушёл с пустыми руками.

Теперь в комнате двое. Двоим холоднее.

Тому, кто пишет холсты: не отказывайся за других. Адресат отказывается сам. А тот, кто отказывается за адресата, становится адресатом, — и очередь смыкается у него на пороге.

Полоса без адреса ищет не холст. Полоса ищет того, кто её отнял. Не отказывайся первым».

Иней опал и на этих строках — но не сразу: последняя строка продержалась дольше всех, как будто её удерживали, пока он не дочитал, — и Мещерский успел прочесть её трижды, хотя ему позволялся один раз, потому что она была не о нём, а про его полосу, и иней, видимо, считал это одним и тем же.

Они закрыли тетрадь, завернули в вощёную бумагу, задвинули в шкаф. Пашин запер шкаф, запер комнату, запер двойную дверь — и на лестнице, уже в тепле, где иней невозможен в принципе, сказал то, ради чего, наверное, и вёл Мещерского наверх:

— Понимаете, в чём беда, Илья Андреевич. Я одиннадцать лет думал, что сторожу тетрадь. Теперь понимаю: тетрадь — это реестр, а реестр живой. Пока есть прориси — он пишет. А вы сняли с флигеля пять обещаний и принесли их в город, где у каждого из нас есть имя, адрес и дверь, которую держать открытой. — Он помолчал. — Найдите адресатов. До того, как их найдёт полоса.

Вечером в мастерской Мещерский зажёг лампу и долго не подходил к гвоздю.

Полоса лежала поперёк белого, как всегда, — но по краям её, там, где раньше была ржавчина, лёг иней. Тонкий, кристалльный, зимний. И когда он подошёл вплотную и стал смотреть, не дыша, полоса зашептала — тонко, как трещит лёд на реке, когда под ним идёт вода: слово за словом, не словами, а словами заранее, — и Мещерский, не разуверившись ни в чём из прочитанного, впервые понял, почему у его книги, если бы она была, было бы это название.

Глава 12. Адресаты

Пашин пришёл через два дня — с папкой, толще своей, и с лицом человека, который неделю не находил, чем утешиться, и нашёл только работой.

— Одиннадцать человек, — сказал он, не снимая пальто. — Дело сорок четыре бис. Я поднял все листы. У меня для вас две новости, Илья Андреевич, и я не знаю, какая хуже. Первая: из одиннадцати живы четверо. Двое стариков, подписавших молчание, один исчезнувший — он объявился в сорок девятом под чужой фамилией в Твери, мы его досмотрели: чист. И четвёртый — не человек из списка. Человек из списка умер. Жив четвёртый — это тот, кто пришёл к нам вместо него. Не спрашивайте как: сам не знаю. Вторая новость такая: из пяти прорисей, взятых вами из флигеля, реестр знал адресатов на три. Реестр вырван — но вырван был лист. А Бирюков, Илья Андреевич, вёл реестр в двух экземплярах. Второй экземпляр он не сдавал в архив. Он держал его у человека, которому обещал беречь.

— У которого?

— У портнихи с Апраксина двора. Матвеевой Марии Львовны. Она умерла в сорок четвёртом — тиф. Но перед смертью, за неделю, отдала свёрток соседке, и соседка прятала его тринадцать лет за иконой и не знала, что прячет, потому что Бирюков велел ей никогда не разворачивать, а она, Илья Андреевич, исполняла это тринадцать лет, как молитву. На прошлой неделе она умерла. Она была последней, кто держал слово, и, умирая, велела дочери отнести свёрток туда, где холодно. Дочь отнесла. В архив. На моё имя. — Пашин снял пальто и положил на стол второй свёрток — маленький, тяжёлый, пахнущий воском и старым деревом. — Я не разворачивал. Я боялся развернуть одному. Холод в архивной комнате держится на шести градусах, и иней, как вы знаете, пишет только на свежем. Но свёрток — это не бумага. Это книга. Поймите меня правильно, Илья Андреевич: я держу руку на груди тринадцать лет. Я теперь боюсь не Волкова. Я боюсь открыть то, что тринадцать лет ждало, чтобы начать.

Мещерский не стал расспрашивать дальше. Он развязал бечёвку — бечёвка была новая, узлы сохранили форму чужих пальцев, — и на столе между ними легла вторая тетрадь. Такая же коленкоровая, но тоньше, с тем же почерком, с тем же навыком казённых строк.

Вторая тетрадь была реестром.

Она велась иначе, чем первая: не правилами, а списками. На каждой странице — прорись. Описание. Дата написания. Имя художника, который писал. И — отдельно, подчеркнуто, с оттягом в правый край строки — имя того, кому обещано.

Адресаты были.

Мещерский листал реестр медленно, и Вера, пришедшая к вечеру, листала вместе с ним, и они оба молчали, потому что реестр читался не как список — реестр читался как звонок по адресу: вот этот человек, эта улица, это обещание, которого тот не знал, что оно ему сделано. Пять прорисей, взятых из флигеля, значились в реестре на страницах с загнутыми уголками — Бирюков загибал уголок на тех, чей срок приближался, — и загнутых было не три.

Их было четыре.

— Пятая, — сказала Вера, глядя на пустую страницу, где должно было стоять пятое имя, — пятая не загнута. И имени у неё нет.

— Не записана, — сказал Пашин тихо. — Или не раскрыта. Бирюков писал: прорись, у которой не нашлось адресата в течение десяти лет, признаётся беспризорной. Беспризорные, по его правилам, — самые опасные: они обещают первому, кто подойдёт. — Он посмотрел на Мещерского. — Вы знаете, что у вас в мастерской, Илья Андреевич? У вас в мастерской полоса без адреса. И пустая прорись из флигеля. Две беспризорные. В одной комнате.

Мещерский не ответил. Он смотрел на четвёртую из загнутых — на прорись с падающей женщиной, ту самую, которую он помнил лучше всех: лестница, ступени, перила, силуэт. Против неё, в графе адресатов, стояло имя, и имя это Мещерский прочёл, и перечёл, и перечёл в третий раз, потому что имя было не чужое.

Имя было: «Орлова Вера Никитична».

Он поднял голову. Вера стояла у окна — с прямой спиной, как всегда, — и смотрела не на реестр, а на улицу, и он понял по её лицу, что она уже прочла. Прочла раньше него. Прочла, может быть, ещё тогда, в первый четверг, когда принесла письма академика и, стоя в дверях, сказала про гвоздь: «Всё, что стоит у тебя лицом к стене, — это не спрятано. Это повешено». Она знала. Она знала с сорок первого, что где-то есть холст, где она идёт по лестнице и не доходит до последней ступени, — и не сказала ему, потому что знание, по правилам ремесла, нельзя передавать раньше срока.

— Вера, — начал Мещерский и не знал, как продолжить.

— Не надо, Илья, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не отказываюсь и не соглашаюсь. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, прежде чем вы мне предложите способ. — Теперь она обернулась. Лицо у неё было спокойное, рабочее, как в те дни, когда она приносила ему на подпись договоры с покупателями. — Реестр говорит, что я обещана. Реестр не говорит, за что. Я заказывала у Бирюкова портрет. Сорок первый год. Он писал меня на лестнице — не потому, что я падала: потому что на лестнице в моей мастерской было лучше всего света. Портрет не был прорисью. Портрет стал прорисью. В этом разница, Илья, и в ней вся беда ремесла: никто не обещает себя. Обещает свет. Обещает лестница. Обещает тот час, в который ты встал неудобно. — Она подошла к столу и положила руку на реестр — не на своё имя, на другую страницу. — Читайте дальше. Дальше интереснее.

Дальше реестр говорил то, чего Мещерский не ожидал.

Против четвёртой прориси, под именем Веры, была приписка — не Бирюкова, чужая рука, мелкая, торопливая: «Дублирующий адресат: С. Соколов Д. И. Обещание живо, пока живы оба. Погаснет при одном». Мещерский перечитал дважды — и Пашин, наклонившись, перечитал тоже, и по тому, как он выпрямился, Мещерский понял: Пашин узнал имя так же, как узнал его Мещерский.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner