Читать книгу Кисть Провидца (Дмитрий Анатольевич Ганин) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Кисть Провидца
Кисть Провидца
Оценить:

5

Полная версия:

Кисть Провидца

Она открыла альбом — не для красоты, а чтобы идти по строчкам пальцем, — и Мещерский услышал за окном, как на Лесном заводе скрипит пилорама, и понял, что запомнит этот скрип на всю жизнь, потому что под него человек узнаёт то, что потом уже нельзя перевыдумать.

— Академик писал мне: «Орлова, у вашего художника в дурных работах есть свойство, которое в хороших отсутствует. В хороших он пишет то, что видит. В дурных он пишет то, что будет видно. Я старею, я болен, я не хочу умирать неузнанным предметом. Я прошу вас: если у вас есть недопроданное из этого ряда — я куплю всё. Я собираю свои предсказатели, Орлова. Не художников. Мои». — Вера закрыла альбом. — Это письмо лежало у меня четыре года. Я не поняла его тогда. Сейчас поняла и вернулась в то, о чём говорила тебе в четверг: вопрос — записывать или назначать. Я думала, я поставила его тебе. А он стоял перед этим человеком, больным, старым, — и он выбрал «назначать». Он собирал не картины, Илья. Он собирал то, что умеет назначать. И я не знаю, сколько их было по стране, таких, как ты, и сколько из них собиралося в его дом.

В мастерской стало тихо. Электросамовар под боком, всегда гудящий, вдруг затих, и это молчание тоже запомнилось Мещерскому.

— Скажи мне, Вера, — начал он и осёкся, потому что вопрос был из тех, которые нельзя задавать дважды, — скажи: сколько он купил. Всего.

— Двадцать шесть, — ответила Вера ровно. — За девять лет. И из них одиннадцать сбылись. Я сверила со своими записями: одиннадцать из двадцати шести. Остальные пятнадцать — не сбылись. — Она подняла на него глаза. — Вот теперь, Илья, главный вопрос вечера, ради которого я ела мороз по дороге. Пятнадцать несбывшихся. Что по-твоему случилось с пятнадцатью?

Он не знал. Он сидел и не знал — и это было то самое честное незнание, из которого потом вырастает всё, что он умел.

— Даю вариант, — сказала Вера. — Один из двух. Либо пятнадцать не сбылись, потому что дурная картина не обязана сбываться. Либо — и я верю в это второе, запиши, что я верю в это второе, — пятнадцать не сбылись, потому что их никто не дописал. Ты оставил их черновиками, недоконченными, вот этими своими пробниками из альбома — и они висели, ждущие, и не дождались руки, которая довела бы их до неба. — Она развела руками. — А теперь скажи мне, Илья, одну вещь. Пожар, который ты отнял с Полюстровской, — в очередь, на второй холст. Он ждёт. Он стоит на гвозде, лицо к стене, и ждёт. Скажи мне: если он доживёт до руки, которая допишет его — чья это будет рука? Твоя? Или руки того, что собирали в домах, как собирают твои дурные холсты?

Она оставила ему альбом, письма и коробку — всё, — и уехала, и, уходя, сказала от двери, с той же своей прямой спиной: «Женщину с авоськой, Илья, я бы на твоём месте с гвоздя сняла. Всё, что стоит у тебя лицом к стене, — это не спрятано. Это повешено».

Он остался один с лодкой.

Он достал её из пакета — четвёртую слева, как обещала, — и поставил на мольберт. Северная дамба стояла на нём так, как он писал её в сорок восьмом, восемнадцатилетним: вода лежала тёмная, неподвижная, и в воде — он наклонился и увидел это тем же взглядом, каким увидел в февральском каталоге зарево, — в воде под килем было лицо. Не утопленника. Утопленницы. Лицо было написано на два тона светлее воды и смотрело из-под поверхности вверх, к небу, которого она уже не увидит.

Он стоял перед ней долго. Потом нашёл в старой рабочей тетради, где вел тогда заметки для себя, запись сорок восьмого года: «Дамба. Писал воду и мальчишку в лодке. Вышло лицо девочки в воде — писать не хотел, рука сама. Может, стереть». Под записью — дата. Тринадцатое июня сорок восьмого. А на дамбе перевернулась лодка — он не знал точно когда, Вера сказала «весной прошлого года», — и девочка, про которую писала мать, лежала теперь в его собственной воде, восемь лет лежала, и ждала, как ждут вещи, которые забыли вынуть.

Он не стёр лицо. Он уже знал, чем кончается стирание, — но стирание было не то слово, которое ему было нужно. Он сел на табурет перед мольбертом и стал думать о том, что Вера оставила вместо ответа: если пятнадцать не сбылись, потому что их не дописали, — тогда у него в руках есть действие, которого он не пробовал. Не отменить. Не перенаправить, как белилами по полосе, — а допустить, чтобы не сбылось. Оставить недописанным навсегда.

К полуночи у него был план, и план был прост, как всё, что потом выходит дороже простого: он возьмёт лодку — лодку, которая уже сбылась и у которой уже утонула её девочка, — и допишет её. Набело. Дописать сбытое, думал он, — это не назначить новое и не отнять старое: это закрыть счёт. У довершённого события больше нет адреса, куда уйти; оно кончилось, оно больше не ждёт. Он вычитал это в собственной арифметике — из моста, который сгорел в печи и не изменил миру, из полосы, которая ушла искать стену. Всё живое и ждущее у него было недописанное. Значит, надо было дописать — и тогда полоса на белом холсте, стоящая в очереди, останется в очереди навсегда: очередь должна подойти к кассе, у которой уже нет окошка.

Он взял кисть.

Он писал до утра: воду у дамбы, дно, киль, на котором стоит тёмная рябь, мальчишку в лодке — мальчишку он переписал с себя, восемнадцатилетнего, того самого, что писал эту воду восемь лет назад, — и небо, высокое, июньское, с честными облаками. Он писал то, что помнил о том дне, и тем самым писал не будущее, а прошлое, — и это было новое, никем ещё не испытанное направление кисти, и он чувствовал, как холст принимает его руку охотно, почти с благодарностью, как принимает воду колодец, к которому долго шли.

К шести утра лодка была дописана.

Он отложил кисть, отошёл к окну, повернулся к мольберту спиной — так, как писари оставляют подписанную бумагу, чтобы глаз, отвыкнув, увидел её свежо, — и через минуту обернулся.

Лица в воде не было.

Не стёртого, не зарисованного, не перекрытого. Не было — и вода на его месте лежала ровная, тёмная, ничья, как лежит вода, в которой никто никогда не тонул. Он подошёл вплотную, стал искать — след, грунт, подтёк, любую память о том, что было под килем восемь лет. Не нашёл.

И тогда он понял, что дописал не прошлое.

Он понял это по мальчишке. Мальчишка в лодке смотрел теперь не на воду и не на дамбу — он смотрел на то место, где было лицо, и смотрел туда, как смотрят на то, что только что ушло под воду, — со страхом, ещё не обратившимся в горе, со страхом, который длится между «крикнул» и «увидел». Дописанное полотно остановило утопление не в том месте, где оно случилось. Оно остановило его за одно мгновение до того — и застряло в этом мгновении, как стрелка, на которой замкнули сеть. Лодка стояла навсегда в последней секунде, где девочка была ещё жива, — и не было секунд следующих.

Он отступил на шаг. За спиной его, на втором гвозде, полоса к утру стала шире.

Глава 4. Собрание

Полосу он увидел сразу — она не дала себя искать.

Она больше не была полосой. За ночь она выросла вниз по холсту, как растёт по стеклу трещина, которую никто не заметил при падении, — тонкой, ровной, с ответвлениями, и теперь то, что висело на втором гвозде, было не обещанием, а пейзажем: дым над крышами, но не его крышами, не его кварталом. Он листал город по памяти — Пироговскую, Лесной, набережную, старый шатёр над водокачкой, — и ни в одном квартале не нашёл этих крыш. Скаты были чужие. Ограда за крышами была каменная, с башенками-пинаклями, каких в его частях города не было, и за оградой тянулись липы — голые, февральские, в инее.

Он понимал, что смотрит на место, которого не писал. И понимал, кто его написал.

К Вере он поехал с холстом под мышкой, не дожидаясь вечера, — и по дороге, в трамвае, укрывая холст газетой, ловил себя на том, что чувствует себя не носителем картины, а носителем повестки: так носят документы в контору, где уже знают, что придётся подписывать.

Вера открыла ему в полденте, не спрашивая, кто, — видимо, по звону в двери узнала манеру, — и, увидев холст, молча отступила в глубину прихожей, чтобы стало куда войти.

— Липы, — сказала она через минуту. — Смотри на липы, Илья. И на ограду.

— Ты узнала.

— Я была там дважды. Мне присылали машину за работами, а однажды я настаивала ехать сама — за одной рамой, которую не доверила шофёру. — Она провела пальцем по воздуху над холстом, не касаясь. — Это его дача. Дом академика. Флигель за оградой — в флигеле он держал собрание. Я видела его только раз, издалека, из машины, но ограду запомнила: такие ограды не рассказывают, такие ограды спрашивают.

— Дым, — сказал Мещерский. — Над флигелем дым. Илья не писал дыма. Он проступил сам, той же ночью, когда я дописывал лодку.

Вера села. Она села не в кресло — на сундук у стены, как садятся, когда кресло — для гостей, а этот разговор будет не гостевой, — и долго молчала, глядя на дым, а потом заговорила, и в голосе её не было ни страха, ни торжества распознанного, а была усталость человека, который складывал числа всю ночь и теперь обязан сказать сумму.

— Ты закрыл кассу, — сказала она. — Я тебе говорила: очередь должна подойти к окошку, у которого нет кассира, и ты сделал это — с лодкой. Дописал сбытое, закрыл счёт, освободил одну кассу — и думал, что закрыл очереди вообще. А закрыл ты только свою. Отнятое, Илья, не искало твоих стен. Оно искало стену — любую, где очередь ещё открыта. И в этом городе есть дом, где очередь открыта больше всего: двадцать шесть холстов, ждущих под антресолями, в флигеле, за каменной оградой. — Она подняла на него глаза. — Ты отменил пожар на Полюстровской, ты закрыл счёт на лодке — и отнятое пошло туда, где его все ещё можно дописать. Оно нашло собрание. Оно ищет кассу, Илья. Оно ищет дом, где ещё принимают.

Он поставил холст у стены, лицом к гостиной, и сел напротив — и они молчали, пока часы у Веры не отбили полдня, потому что оба поняли одно и то же и не хотели говорить это вслух: полоса писала не место. Полоса писала адрес. И адрес был у того, кого больше нет, чтобы получить письмо.

Потом Вера встала, сняла с антресолей папку — толстую, в коричневой клеёнке, с завязками, — и положила на стол.

— Письма. Не мне — вообще. Корреспонденция, которая ехала к нему со всей страны, и его копии — он копировал свои ответы, чтобы иметь след, и я никогда не понимала, зачем человеку нужен след от того, о чём нельзя говорить. Теперь понимаю. Он вёл счёт. — Она развязала бечёвку. — Я прочла их ночью, все. Ты должен прочесть тоже — не сейчас, сегодня, дома. Но три я вынула, и три я тебе прочту вслух, потому что они объясняют слова, которые ты и я теперь употребляем, а слова эти — не наши. Мы их не придумали. Они пришли к нам из этого дома.

Она развернула первый лист — копию, машинку с чужой, строгой рукой, — и начала читать, ровно, как читают показания.

— «Орлова. Отвечаю на ваш вопрос о термине. В дурных работах ваши художники пишут прориси. Так назывался у иконников первый слой — земля, по которой потом ложился лик. Прорись — это не подготовка к картине. Прорись — это картина, отложенная в срок. Я разыскиваю прориси по всей стране уже одиннадцать лет, и вы первая, кто задал мне этот вопрос, а это значит, что вы видите больше, чем говорите. Прориси не сжигают, Орлова. Прориси выдерживают. Как выдерживают краску, как выдерживают вино, как выдерживают солдат в резерве. Несбывшееся — это не ошибка предсказания. Несбывшееся — это прорись, которую ещё не довели до набела. Ваши пятнадцать не сбылись не потому, что художник ошибся. Они не сбылись, потому что никто не пришёл их дописать». — Вера опустила лист. — Слышишь, Илья? Набело. Прорись. Я думала, ты выдумал свои слова. Он пользовался ими одиннадцать лет назад. Может быть, пользовались до него — сто лет назад, триста. Это не твой язык. Это ремесло. И у него есть старая грамота.

— Пятнадцать, — сказал Мещерский тихо. — Он считал те же числа.

— Он считал больше. — Вера взяла второй лист, но читать не стала — просто положила перед ним раскрытой. — Вот это — тебе. Оно адресовано не мне. Оно адресовано «тому, кто допишет». Он знал, что наследником станет не я. Он знал, что письмо пойдёт с вещами, и вещи пойдут тому, кто придёт за смыслом. Прочти сам. Вслух его нельзя. Оно слушает.

Мещерский взял лист. Бумага была тонкая, машинописная, с правками от руки — академик правил копию своей же рукой, словно сдавал рукопись в набор.

«Тому, кто допишет.

Если вы читаете это, значит, я умер, а прориси мои живы, и вы — тот, кто держит теперь кисть или знает того, кто держит. Я собирал их одиннадцать лет и собрал двадцать шесть, и не одна из них не сгорела при мне, потому что дом, где они стоят, построен так, что в него не входит слово «случайность».

Я умру, а счёт останется. Не думайте, что счёт умирает вместе с художником: счёт — это не handwriting, это не рука. Это разница между тем, что уже записано, и тем, что ещё не дописано, и пока жива эта разница — жива и очередь. Вы должны знать три вещи, и все три — про деньги, потому что у кисти, как у всякого ремесла, есть цена, и цену эту платят не всегда деньгами, но всегда — чьим-то будущим.

Первое. Прорись, которую дописали набело, закрывает свою кассу — событие застывает в последней секунде перед собой и больше не идёт. Вы уже знаете это, если читаете дальше второй строки, — значит, знали. Но застывшее событие не исчезает. Оно остаётся в мире недовыплаченным векселем, и вексель этот вешают на того, кто его подписал.

Второе. Отнятое не исчезает. Оно встаёт в очередь и ждёт, и очередь его терпелива, и очередь его не кончается, потому что в мире всегда есть стены, которые ещё принимают. Мой дом принимает. Мои двадцать шесть принимают всегда — они ждут слишком давно.

Третье. Если вы читаете это — значит, прориси уже начинают платить, и платить вам. Не бегите от платящего. Платящий — это ещё и память: в моём флигеле стоят двадцать шесть ответов на вопросы, которые вам сейчас страшно задать. Кто-то был до вас. Кто-то уже платил. Найдите записи тех, кто был, — не мои: мне не отдали. Тот, кто был до вас, оставил след не в бумаге. Он оставил след в холстах.

Прощайте. Дописывайте осторожно. Никогда — набело, если холст ещё дышит».

Мещерский дочитал и положил лист на стол аккуратно, как кладут обратно на место вещь, которая, может быть, смотрит. В третьей строке, в слове «handwriting», была чужая рука — не академика: так пишут те, кто вписывает в чужой текст своё, — и он не стал спрашивать Веру, откуда в копии 1949 года это слово: по опыту он уже знал, как отвечают, если спрашиваешь про чужие языки.

— Он знал про векселя, — сказал он. — Он знал всё, что я узнал за два дня, и знал раньше — с точностью до формулировки. И он всё равно собирал. — Он посмотрел на холст у стены. Дым над флигелем за день не потемнел — но окреп, и теперь в нём, если смотреть долго, проступал второй столб, тоньше первого. — Два пожара, Вера. Полоса пишет уже два столба. Она торопится. Она раскладывает заказ на части, как перекупщик раскладывает товар.

— Она не торопится, — сказала Вера. — Она не умеет торопиться, она умеет только называться. Два столба — это не два пожара, Илья. Это один пожар с двумя руками. Как твой холст, когда ты стираешь: у стертого лица — одно повреждение, но у него два автора. — Она встала, подошла к окну. За окном шёл мокрый снег, и на стекле он таял и стекал, и в этом стекле, если не отворачиваться, можно было увидеть отражение холста. — Ты поедешь туда.

— Не вопрос.

— Поедешь не за этим. Ты поедешь туда, чтобы вынуть из очереди двадцать шесть прорисей до того, как отнятое к ним подойдёт. И я скажу тебе, что страшнее всего в этом, потому что я считала и это. — Она обернулась. — Чтобы вынуть очередь из чужого дома, ты будешь дописывать. Дописывать — значит останавливать в последней секунде. В флигеле академика стоят двадцать шесть прорисей, и часть из них — с людьми. Что будет с людьми в двадцати шести застывших секундах, Илья? С теми, кто в этих холстах ещё жив, ещё идёт, ещё сжигает и ещё не сгорел? Ты их всех поставишь на паузу. Всех. В один день. — Она снова повернулась к окну. — Я не знаю, как это будет. Я не знаю, что увидит человек, который вдруг застынет в своей последней живой секунде и будет стоять в ней всегда, пока кто-то не придёт и не решит его судьбу. Я знаю только, что кто-то однажды это увидит. И это будет тоже платёж.

Дома, ночью, он не спал.

Он думал о двадцати шести застывших секундах, о векселе, подписанном его кистью, о слове «набело», которое было старше его, и о том, что письма академика — копии, машинка, след, — писались человеком, который знал: след нужен не ему, а тому, кто придёт после. След был не памятью. След был поручением.

К трём часам ночи он подошёл к белому холсту на гвозде — к полосе, которая не спала вместе с ним, — и включил лампу.

Полоса изменилась.

Вниз от дымов, по обе стороны, шли теперь тени окон. Проступали медленно, по одному в час, как проступают в оттепели вишни на обоях, — но уже проступали: тёмные четырёхугольники с едва заметной кромкой, с подоконниками, с переплётами. Дом обретал свет, ещё не имея людей, — и Мещерский смотрел на эти окна и знал, что свет в них горит не полностью.

Свет ещё не решил, которому окну гореть.

Глава 5. Флигель

Дорога к даче академика заняла два дня.

Первый день Мещерский ехал поездом до станции, где кончался рельсовый путь, второй — на попутных машинах, через занесённые перелески, мимо полузаброшенных деревень, где люди смотрели на него так, словно знали, куда он едет и зачем. К вечеру второго дня он вышел на опушку, где начиналась ограда с башенками, и увидел, что дом стоит пустой: окна были заколочены, сад одичал, а на воротах висел амбарный замок.

Он обошёл дом кругом, ища вход, и нашёл его с тыльной стороны — чёрный ход, ведущий в пристройку, которую академик называл «флигелем». Дверь была не заперта — словно ждала его все эти годы.

Внутри пахло пылью и старыми холстами. Свет едва пробивался через запылённые окна, и в этом свете Мещерский увидел то, что искал: стены были увешаны картинами. Не двадцать шесть — больше. Гораздо больше.

Он начал с ближайшей. Это была прорись — первый слой, недописанный, ждущий. На ней был пожар — такой же, как тот, что он стёр с Полюстровской, только здесь пожар ещё не случился, а только готовился: искра, упавшая на крышу, дым, поднимающийся от чердака.

Следующая картина была другой. На ней был человек — женщина, падающая с лестницы. Лестница была написана подробно, каждая ступень, каждый перила, а женщина — только силуэтом, как будто время замерло за секунду до падения.

Третья картина была пустой. Совсем пустой — только полоса на верхнем крае, такая же, как та, что теперь жила в его мастерской, ожидая своего часа.

Мещерский работал до рассвета, снимая картины со стен, пересчитывая их, записывая в блокнот то, что видел: даты, подписи, состояние прорисей. Их было тридцать две — не двадцать шесть, как говорил академик, а тридцать две, и каждая хранила в себе обещание будущего, которое ещё не случилось.

К утру он понял, что не сможет увезти их все. Не физически — морально. Эти картины были не его, они принадлежали тому, кто оставил их здесь, тому, кто собирал их годами, оберегая от чужих глаз.

Он выбрал пять — те, что казались самыми опасными, те, где события были ближе всего к исполнению. Среди них была и пустая картина с полосой — та, что ждала своего часа, чтобы стать чьей-то судьбой.

Перед уходом он написал записку и оставил её на столе в центре флигеля:

«Я взял пять. Остальные останутся здесь, пока не придёт тот, кто имеет право их забрать. Я обещаю хранить взятое как должно. И. М.»

Когда он вышел из флигеля, полоса на его холсте изменилась — она стала ярче, увереннее, словно знала, что часть её работы теперь лежит в его сумке.

Дорога обратно заняла меньше времени — словно мир торопился избавиться от того, что хранил слишком долго.

В мастерской Мещерский разложил картины на полу, как раскладывают колоду карт, и долго смотрел на них, пытаясь понять, с какой начать. Все они требовали внимания, все ждали, когда их допишут — или отменят.

Он выбрал ту, что была пустой. Полоса на ней теперь казалась ему знаком — знаком того, что некоторые вещи лучше оставить недосказанными, некоторые события — ненаписанными.

К вечеру он начал работу. Не с полосы — с нижнего края, с того, что было до полосы, с того, что можно было изменить, не отменяя будущего, а просто… не давая ему начаться.

И впервые за всё время он не знал, что напишет. Впервые он писал не то, что видел во сне, не то, что предсказывали его кисти, а то, что выбирал сам.

Глава 6. Двойник

Мещерский работал над первой прорисью три дня.

Полотно обещало пожар — не такой, как Полюстровской: меньше, локальнее, но такой, за которым стояли люди. И Мещерский решил не отменять его — он уже знал, чем кончается отмена, — а перенаправить.

Он писал медленно, тщательно прорабатывая каждую деталь. Вместо горящего склада он изображал пожар в лесу — далеко от людей, где огню было бы где разойтись и некого было бы тронуть. Он менял направление ветра, расположение деревьев, время суток.

К вечеру третьего дня картина была закончена.

Мещерский отступил на шаг, чтобы рассмотреть результат. Полотно выглядело убедительно — настоящий пожар, бушующий в лесной глуши. Но что-то было не так. Какая-то деталь ускользала от взгляда.

Он присмотрелся внимательнее и понял. В левом углу холста, там, где должен был быть тёмный лес, проступали очертания дома. Едва заметные, словно нарисованные дымом, — но они были.

Мещерский взял кисть и попытался стереть непрошеную деталь. Но чем сильнее он нажимал, тем чётче становился дом.

В дверь постучали.

— Илья, — голос Веры был тихим, почти шёпотом. — Я знаю, что ты не спишь. Можно войти?

Мещерский отложил кисть.

— Входи.

Вера вошла, держа в руках газету, и развернула её на нужном месте.

— Лесной пожар в районе Сестрорецка. Начался сегодня утром.

Мещерский молча смотрел на заголовок. Он знал, что так и будет. Перенаправить событие оказалось не легче, чем отменить.

— Но дом… — начал он.

— Дом стоит в стороне от пожара, — перебила его Вера. — Никто не пострадал.

Мещерский кивнул. Он понимал, что это ещё не конец. Отнятое не исчезает — оно ищет новую стену. И в этот раз оно нашло не просто стену — оно нашло двойника: огонь в лесу тянул за собой дом, которого он не писал.

Он снова посмотрел на холст. Дом проступал всё чётче.

— Я должна сказать тебе ещё одно, — Вера села на край стола. — В письмах академика, в тех, что я тебе отдала, мелькает ещё одно имя. Художник, который жил в тридцатые годы. Бирюков. Он тоже писал прориси — но не пытался их отменять. Он их фиксировал.

— Фиксировал?

— Будущее. Он писал картины, которые сбывались, но не менял их. Считал, что будущее уже написано — нам остаётся только его увидеть. Судьба его неизвестна. Академик писал о нём так, как пишут о человеке, которого не догнали.

Мещерский задумался. Может быть, это был правильный путь? Не пытаться изменить то, что предначертано, а просто наблюдать?

Но он уже знал ответ. Он не мог просто наблюдать. Он должен был действовать.

— Я продолжу, — сказал он наконец. — Я должен узнать, какова цена каждого изменения. И я должен понять, как остановить это.

Вера кивнула. Она знала, что спорить бесполезно.

— Тогда я останусь с тобой, — сказала она. — Не уйду, пока ты не закончишь.

Мещерский улыбнулся. Впервые за долгое время он почувствовал, что не одинок.

— Спасибо, — просто сказал он.

И вернулся к работе. Потому что знал: каждое его решение имеет цену. И он должен был заплатить эту цену — даже если она окажется слишком высокой.

Глава 7. Тикающие часы

Мещерский работал над второй прорисью неделю.

На этот раз он решил не перенаправлять событие, а остановить его в последнюю секунду перед исполнением. Картина изображала крушение поезда — состав, идущий под откос.

bannerbanner