Хроники_Последней_Эпохи_Пархомов_Дмитрий_Александрович

Оглавление

Глава 1. Изгоняющий

Глава 2. Сплав душ

Глава 3. Сноходец

Глава 4. Оставь надежду всяк сюда входящий

Глава 5. Фимбульвинтер

Глава 6. Лжепавел Второй: Рок-Молитва

Глава 7. Летающий снайпер

Глава 8. Загож: Волк в руинах

Глава 9. Всадники Апокалипсиса

Глава 10. Город Дит

Глава 11. Передышка у Стикса

Глава 12. По заветам Наполеона

Глава 13. Последний аккорд

Глава 14. Марш по нижним кругам Ада

Глава 15. Армия света

Глава 16. Финальная дуэль

Глава 17. Последний день последней битвы этого мира

Глава 1. Изгоняющий

В начале не было ни света, ни тьмы – только бездонная, почти осязаемая тишина. В ней дрожал тончайший гул, словно само ничто дышало кому-то в самое сердце, не давая умереть окончательно.

Стеклянный обрыв под ногами казался предательски хрупким – каждый вдох мог стать последним. В отражении внизу – перевёрнутое небо: чёрные реки текли вверх, к холодным звёздам, деревья росли корнями ввысь. Люди – крошечные фигурки – ползали по потолку этого мира, не подозревая, что давно ходят по небу вверх ногами. Над головой висел другой я – исполинский, крылатый. Лицо его не останавливалось ни на миг: то детское и доверчивое, то старческое, выжженное до костей, то моё собственное – но постаревшее на тысячу лет невысказанной боли.

Он молчал. Просто смотрел вниз – туда, где уже начиналась медленная, почти ласковая агония города.

Дым поднимался снизу. Не дым – живое, жирное, пульсирующее существо с алыми прожилками, будто кто-то вспорол небо ножом и оттуда сочилась не кровь, а сама память о боли. Фигуры рождались из него: сначала рогатые силуэты, потом лица без глазниц, потом целые армии. Знамёна их были сотканы из невысказанных детских криков и материнского плача, который уже никогда не кончится.

Демоническая инкурсия.

Они не наступали – текли, как чёрные чернила по мокрому пергаменту судьбы. Просачивались в щели домов, в уши спящих детей, в лёгкие молящихся, в сердца тех, кто ещё цеплялся за надежду. Там, где проходили, оставались оболочки: люди продолжали улыбаться, здороваться по утрам, варить кофе – но внутри глаз поселилась пустота, выжженная до самого дна.

Зачем пришёл – знал точно.

Голос в Раю прозвучал коротко и беспощадно, как удар клинка:

«Ты – последний, кто ещё помнит вкус свободы дышать без их позволения. Последний, кто может произнести "нет" и не сгореть от собственного голоса. Иди. Если падёшь – станешь последним, кто падёт».

Вопрос «почему именно я» даже не возник. Ответ давно жил внутри – старый, никогда не заживающий шрам.

Однажды умер – и вернулся. Однажды стоял на краю – и не прыгнул. Однажды посмотрел смерти в лицо и сказал ей: «Ещё не время». И она дрогнула. Отступила.

Теперь – здесь. На тонком стекле реальности. Тьма пожирает город – медленно, с наслаждением, пробуя на вкус каждую душу, каждую невысказанную молитву.

Левая рука – пустота. Правая – слово.

Не меч. Не посох. Не крест. Просто слово. Одно-единственное. Но именно в нём – вся разница между «ещё дышу» и «уже не существую».

Шаг – в пропасть.

Воздух разорвался, как старая истлевшая ткань. Падение сквозь слои бытия: обыденный мир, мир снов, мир, где даже сны видят кошмары о себе самих. С каждым уровнем тьма густеет, голоса становятся ближе, роднее. Тело тяжелеет – словно в вены вливают расплавленный свинец и одновременно выжигают изнутри всякую надежду.

Земля исчезла раньше, чем коснулся её. Остался только костёр из человеческих костей. На нём жарились чужие воспоминания – детский смех, последний поцелуй, предсмертный шёпот матери, который никто так и не услышал.

Встать.

Тени сомкнулись вокруг – высокие, с лицами из одних голодных ртов. Бросаться не спешили. Ждали – с жутким, почти любовным терпением хищника, который уже знает вкус добычи.

Самый высокий – с короной из сломанных нимбов – заговорил. Голос – одновременно шёпот и крик, разрывающий душу:

«Ты пришёл слишком поздно. Мир уже подписал капитуляцию. Его подпись – кровь младенцев. Его печать – слёзы матерей, которые никогда не высохнут. Что можешь противопоставить этому?»

Улыбка вышла медленно, почти нежно – так улыбаются тем, кого уже ничто не спасёт.

И прозвучало то самое слово.

Не громко. Не красиво. Просто правда – простая и острая, от которой даже тьма на миг морщится.

«Нет».

Тьма вздрогнула – как живое существо после пощёчины.

Сначала задрожали мелкие тени – те, что шептали ложь детям во сне. Потом закачались те, что питались страхом одиноких матерей. Потом – те, что росли на зависти и мелкой будничной злобе.

А затем заговорил уже не криком и не заклинанием. Просто голосом человека, который однажды посмотрел смерти в глаза и сказал: «Ещё не время».

«Вы пришли забрать то, что вам никогда не принадлежало. Но здесь ещё дышат те, кто помнит, как это – дышать по-настоящему. Здесь ещё любят сквозь боль. Здесь ещё стоят те, кто не встал на колени перед вашим "вечно". И пока хотя бы один делает вдох – вы уже проиграли».

Тьма ответила разом: тысяча голосов, тысяча когтей, тысяча алых глаз, полных ярости и голода.

Но слушать уже не стал.

Шаг вперёд.

Каждый шаг – слово. Каждое слово – удар.

Тьма отступала – не от силы, а от того, что здесь ещё оставался последний, кто мог сказать «нет» и не сгореть от собственного голоса.

Сердце инкурсии – чёрный трон. На нём сидел Тот, Кто Называет Имена.

Взгляд Его.

Впервые за миллионы лет в глазах промелькнуло живое – страх.

Потому что знал: если назову своё имя – он не сможет его повторить.

Рот открылся.

Не истинное имя. Только то, чем окрестили в насмешку и страхе – Проктолог дьявола.

Теперь – в самом сердце их цитадели. Чёрный костёр из костей. Воздух пахнет серой и детскими слезами. Трон пуст. Тот, Кто Называет Имена, отступил. Армия – осталась.

Тени – стена. Тысяча ртов, тысяча когтей, тысяча алых глаз. Не кричат. Поют – низкий вибрирующий хор, от которого кровь сворачивается в жилах.

Улыбка.

Правая рука поднимается. Пальцы складываются в крест.

«In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti».

Свет не вспыхнул. Рванулся из ладони – молния из разорванного неба.

Из чистой воли родился посох – чёрный, с серебряными прожилками, увенчанный крестом, горящим белым пламенем. В левой руке материализовался полуторный меч: клинок покрыт рунами, текущими, как живая ртуть – «Ego sum via et veritas et vita». На левом запястье – старые потёртые часы с римскими цифрами. Циферблат – щит. Поворот заводной головки – и раскрывается круг света диаметром в метр, непроницаемый для тьмы.

Тени бросились.

Первая волна – рогатые твари с когтями длиннее рук. Шаг влево, поворот на носке – пируэт в танце смерти.

«Domine, libera nos a malo!»

Меч вспыхнул. Синий разряд сорвался с клинка – шипящий, точный. Первый демон взорвался чёрным пеплом.

Второй прыгнул сверху. Посох поднялся.

«Fiat lux!»

Белый луч из навершия – чистый, как первый день творения. Демон рухнул, дымясь, с дырой в груди размером с кулак.

Третья волна – фаерболы со всех сторон. Крутануться. Часы раскрылись полностью.

«In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum».

Огонь ударил в щит – отскочил, превратившись в белые искры. Выпад – меч вошёл в грудь ближайшему. Руны вспыхнули. Тварь рассыпалась пеплом.

Они сомкнули кольцо.

Короткий злой смех.

«Exorcizamus te, omnis immundus spiritus!»

Удар посохом о землю. Круг света разошёлся волной – десятки теней сметены, кричат, растворяются, как дым на ветру.

Огромный демон – крылья из разорванных нимбов – ринулся прямо. Прыжок вверх, сальто назад. Приземление на его спину.

«Vade retro, satana!»

Меч вошёл в основание шеи. Руны вспыхнули красным. Демон рухнул, разрубленный надвое, тело дымится и тает.

Круг пепла вокруг.

Тьма отступила.

Но из глубины донёсся шёпот:

«Ты не победишь. Мы вечны. Ты – лишь вспышка».

Посох поднялся.

«Ego autem sum lux mundi».

Свет разорвал тьму, как нож ткань.

Они побежали.

А шаг вперёд продолжился.

Тени расступались, оставляя пепел и тишину, пропитанную предсмертными стонами. Дальше – сквозь дымящиеся руины, где воздух дрожал от не выкрикнутой боли. Посох светился ровным белым огнём, меч пел тонкой жалобной нотой, часы тикали – медленно, как сердце, решившее не умирать сегодня.

В самом сердце чёрного костра – она.

Маленькая девочка, лет семи, на коленях в круге из ещё тёплых человеческих костей. Белое платьице разорвано, заляпано кровью – не её. Глаза – чёрные бездонные ямы без белков и зрачков, в которых отражалась вся боль мира. Рот растянут в улыбке, которой не должно быть на детском лице – острые почерневшие зубы. Дёргалась, как сломанная кукла на невидимых нитях. Шипела низким древним голосом – кровь стыла в жилах.

Демон внутри почувствовал приближение раньше шага. Голова повернулась на 180 градусов – медленно, с влажным хрустом позвонков. Изо рта потекла чёрная слюна, шипя на камне.

«Proxime venisti… Pectorale Diaboli…»

Посох поднялся. В воздухе загорелся пылающий крест – такой яркий, что тени отпрянули.

«In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Exorcizamus te, omnis spiritus immunde!»

Круг света разошёлся волной, окружив девочку. Взвыла – уже не детским голосом, а хором всех загубленных детских душ. Бросилась вперёд, как дикий зверь. Челюсти клацнули в сантиметре от горла. Отшатнуться, выставить часы – круг света вспыхнул, отбросил её назад, как тряпичную куклу.

«Adjuro te, spiritus nequissime, per Deum omnipotentem!»

Закрутилась на месте, царапая воздух несуществующими когтями. Тело выгнулось дугой – кости трещали, как сухие ветки. Рванулась снова – быстрее, чем ожидалось. Зубы почти сомкнулись на запястье.

«Vade retro, satana! Nunquam suade mihi vana!»

Крест на посохе вспыхнул ярче – не светом, а болью очищения. Невидимая сила швырнула девочку на землю. Извивалась, рычала, тянулась зубами до последнего.

Опуститься на колени рядом – не победителем, а человеком, слишком хорошо знающим вкус детских слёз.

«Dominus vobiscum. Et cum spiritu tuo».

Полный обряд. Голос громче хора теней и крика всей преисподней:

«Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii… Ut Ecclesiam tuam secura tibi facias libertate servire… Per Dominum nostrum Jesum Christum!»

Воздух задрожал. Изо рта девочки вырвался чёрный дым – густой, как смола, воняющий серой и предательством. Демон выходил. Конвульсии, попытка дотянуться зубами – последняя отчаянная попытка утащить с собой хоть кусочек света.

Отступать нельзя.

«Libera nos a malo!»

Свет взорвался – не вспышкой, а криком Вселенной, уставшей терпеть тьму.

Демон вылетел чёрным вихрем, завывая именами всех сломанных им душ. Удар посохом о землю – круг света сомкнулся, сжав тварь в ослепительный шар.

«In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti – Vade in pace!»

Шар лопнул. Чёрный дым рассеялся. Остался лишь запах серы и настоящая тишина – та, в которой впервые за долгое время слышно собственное сердце.

Девочка обмякла. Глаза снова человеческие – огромные, испуганные, полные слёз, которые она ещё не умела прятать. Тихо заплакала, прижавшись к земле – не от боли, а от внезапного ощущения, что её снова любят.

Рука легла на плечо – осторожно, словно боясь разбить.

«Ты свободна, дитя. Ты дома».

Подняла глаза – чистые, живые – и впервые прошептала человеческим голосом:

«Спасибо… дядя ангел…»

В этот миг внутри что-то треснуло – не от боли, а от слишком сильного света.

Битва ещё не кончилась. Но одна маленькая душа спасена. Этого уже хватило, чтобы весь ад задрожал.

Пепел оседал медленно, как снег из перевёрнутого неба. Девочка спала на руках – дыхание ровное, глаза закрыты, скверна вышла полностью. Осторожно уложил на обломок колонны, укрыл плащом и прошептал:

«Domine, custodi hanc parvam».

Теперь – артефакт.

Демоны пришли не просто убивать. Пришли за Кольцом Последнего Света – реликвией, хранившейся в руинах древнего храма задолго до того, как люди научились читать и писать. Кольцо, пропитанное сутью этого места, могло запечатать портал в ад. Архидемон знал: пока оно здесь – ворота не удержать вечно. Поэтому пришёл сам. Поэтому нужно было найти его первым.

Шаг вглубь разрушенного святилища.

Колонны, когда-то белые как кость, теперь изъедены чёрной плесенью. Алтарь расколот надвое. В воздухе – запах старого ладана и свежей крови. Где-то вдалеке гудел портал – низкий вибрирующий звук, от которого ныли зубы.

Посох поднят. Свет от креста на навершии осветил пол – следы когтей, глубокие, дымящиеся, вели к центру зала.

Там, среди обломков – нечто.

Приблизиться.

На каменной плите, в центре выжженного круга – кольцо. Простое золотое, без камня. Но внутри пульсировал свет – тихий, как дыхание спящего ребёнка. Свет древнего храма. Свет, который не гаснет, даже когда боги уходят.

Рука протянута.

Земля вздрогнула.

Из трещины поднялся он – архидемон. Не гигантский, не рогатый, не крылатый. Просто фигура из чёрного стекла, внутри которой текла лава. Лицо – маска без черт, только два белых провала вместо глаз. Голос – одновременно шёпот и гром:

«Ты пришёл за тем, что уже моё, Проктолог».

Посох сжат.

«Ещё не твоё. Пока дышу – оно не твоё».

Смех – от которого кровь сворачивается в жилах.

И удар.

Глава 2. Сплав душ

Я очнулся на холодном асфальте – резко, с хрипом, словно меня выдернули из горящего здания за волосы и швырнули на бетон.

Ни стеклянного неба. Ни порталов. Ни хора голосов, разрывающих душу. Над головой – обычное, равнодушное небо, бледное, с белой полосой самолёта. Где-то хлопнула дверь, кто-то выругался матом, из окна лилась дешёвая попса. Жизнь текла своим мелким, упрямым руслом.

Наш мир.

Я сел, хватая ртом воздух, и тут же почувствовал – я не один. Внутри черепа поселился второй пульс – медленный, тяжёлый, чужой.

Экзорцизм сработал. Но не по канону.

Архидемона вырвало из его царства, оборвало якоря, швырнуло прочь от трона и легионов. Он был изгнан. Разбит. Но в миг, когда он произнёс моё истинное имя, случилось то, о чём не предупреждают ни в Раю, ни в Аду.

Истинное имя – это не звук. Это координата. Нас обоих выбросило в одну точку пространства-времени. В одно тело.

Столкновение душ на такой скорости – не путешествие. Это слияние двух звёзд, которое не рождает сверхновую, а сплавляет их в нечто безымянное. Мы горели. Свет и тьма плавились, теряли очертания, пока не превратились в единый металл – не союз, а неразделимость.

Я остался за штурвалом. Я дышал. Двигал руками. Смотрел глазами.

Он стал вторым голосом. Мыслями под моими мыслями. Тенью за затылком. Постоянным, медленным давлением внутри черепа – словно чьи-то пальцы постепенно сжимаются на горле, но пока не душат.

Я встал, пошатываясь, и пошёл – просто чтобы не стоять. Люди обходили меня, избегая взгляда. Для них я был очередным странным типом. Для себя – обломком войны, занесённым в мир, который даже не подозревал о ней.

«Они живы, – произнёс он внутри, почти с любопытством, почти с нежностью. – Посмотри, сколько их. Сколько хрупких, ломающихся мест. Сколько боли, которую можно выпить одним глотком».

Я сжал зубы до ломоты в висках.

«Мы не будем этого делать».

Сухой смешок – уже без прежней злобы.

«Ты всегда так говорил. И всегда проливал больше крови, чем я. Только теперь ты делаешь это… аккуратнее. О, герой с чистыми руками! А помнишь, как ты разорвал того папашу на части? "Ради необходимости", да? Как мило.»

Я остановился у витрины. В отражении – обычное лицо: усталое, человеческое, без нимба и рогов. Только глаза – слишком старые для тридцати с небольшим.

Светлая часть меня дрожала – не от страха, а от невыносимой ответственности. Здесь каждая жизнь была настоящей. Не символом. Не фигурой в космическом уравнении. Здесь нельзя было «спасти мир ценой одного города». Здесь можно было только чтить каждое дыхание – или предать себя до конца.

«Здесь никто не заслуживает ада», – сказал я вслух, зная, что он слышит.

Ответ пришёл холодно, но уже с усталой трещиной:

«Кроме тех, кто его строит – медленно, день за днём, с улыбкой и бумагами».

«Я чувствую их. Медленных палачей. Тех, кто ломает других годами – тихо, аккуратно, с любовью в голосе. Дай мне хотя бы одного».

Я ощутил, как он тянет – не тело, а волю. Пальцы внутри черепа проверяют, насколько крепко я держу руль.

Я сел на скамейку и закрыл глаза.

«Послушай, – прошептал я внутрь. – Мы не выживем, если будем рвать в разные стороны. Ты это знаешь. Я знаю. Давай хотя бы попробуем… не убивать друг друга сразу».

Тишина тянулась невыносимо долго.

Потом – не ярость. Не насмешка. Усталость. Глубокая, почти человеческая.

«Я создан, чтобы разрушать, – сказал он тихо. – Ты – чтобы сдерживать. В том пламени мы стали одним. Но я всё ещё здесь. И я хочу существовать. Даже так… в твоей голове, в твоих руках, в твоём дыхании».

Это было страшнее любой угрозы. Потому что это была правда.

Я вдохнул до боли в рёбрах.

«Тогда договоримся.

Первое: ты не берёшь тело без моего согласия. Второе: ты говоришь – я слушаю. Даже если мне тошно. Третье: никакой смерти ради удовольствия».

Короткая пауза. Потом – почти мягко:

«А ради необходимости?»

Я посмотрел на свои руки – обычные, с мозолями от меча, которого здесь нет.

«Тогда решаем вместе. Оба. Без обмана».

Мир продолжал дышать. Подъехал автобус. Ребёнок засмеялся за углом. Кто-то тихо плакал в телефон. Никаких знамений. Никакой музыки сфер.

И я понял: моё место теперь – между.

Между светом, который чтит каждую жизнь – даже самую сломанную, самую виноватую. И тьмой, которая видит, где эту жизнь ломают – и уже не может просто смотреть.

Если я оступлюсь – он возьмёт тело. Я чувствовал его жажду – терпеливую, расчётливую, как нож под подушкой любимого человека.

Но пока…

Мы шли вместе.

По обыкновенному миру.

И ад – впервые за вечность – молчал.

Память возвращалась рваными клочьями, как старые письма, которые кто-то годами прятал от света и теперь разрывает на куски.

Запах дешёвого кофе из автомата. Скрип офисного кресла. Привычка проверять карманы перед выходом. Лица свидетелей, которые уже ничего не ждут. Это тело жило своей жизнью задолго до меня – и я просто вошёл в неё, как в чужую куртку, пропитанную чужим потом и чужой кровью. Оказалось, она сидит идеально.

Я был детективом. Не героем. Не мстителем. Просто следователем по тяжким в одном из тех городов, где счастливый конец – это когда труп хотя бы опознали.

«Удобно, – заметил он с лёгкой, почти ласковой иронией. – Тебе досталась голова, а мне – вся грязь, в которую эта голова ныряет каждый день».

Я промолчал. Он был прав.

Первое дело пришло на третий день.

Женщина. Тридцать два. Съёмная однушка. Без взлома. Без борьбы. Всё слишком аккуратно. Слишком… бережно.

Я стоял над телом и не мог дышать.

Он проснулся мгновенно – весь, до последней капли тьмы.

«Он не торопился, – сказал он без эмоций, но с каким-то жутким, почти нежным интересом. – Он не хотел, чтобы она мучилась. Он хотел, чтобы она успела понять. Кто. И почему именно она».

Я смотрел на неё – на застывшее лицо, на руки, сложенные почти молитвенно. И внутри что-то треснуло.

Следы были не в ранах. В мелочах. Чашка сдвинута на два сантиметра. Окно приоткрыто – не для воздуха, а чтобы выветрить запах её ужаса. Он задерживался. Он хотел, чтобы всё было правильно.

«Он знал её, – продолжил он. – И он хотел, чтобы в последнюю секунду она узнала его. По-настоящему».

Я выдохнул, как будто меня ударили под дых.

«Только факты. Без твоих… поэзий».

«Факты кричат громче, когда ты слышишь страх, – ответил он спокойно. – А я слышу».

И я… сдался.

Не ему. Себе. Перестал сопротивляться и просто впустил то, что он видел. Не чувства. Намерения. В комнате всё ещё висело эхо выбора – короткого, холодного, почти любовного.

«Он вернётся», – сказал я вслух.

Коллега посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

«С чего ты взял?»

Я не ответил. Я уже знал.

Он вернулся через четыре дня. Другая женщина. Та же нежность в жестокости. Тот же почерк, который видели только мы.

«Он не просто убивает, – сказал он с каким-то болезненным восхищением. – Он доказывает себе, что может. Что он – маленький бог в маленькой комнате».

Я заперся в кабинете, положил ладони на стол, как будто хотел придавить себя к реальности.

«Ты помогаешь, – сказал я внутрь. – Но ты не ведёшь».

«Пока», – ответил он честно.

Мы работали вместе.

Я – протоколами, логикой, памятью этого тела. Он – трещинами в человеческих душах, местами, где совесть истончилась до паутины.

Он подсказывал не словами – ощущениями. Я проверял камеры, звонки, маршруты. Он указывал на тех, кто отвечал «слишком ровно».

На шестой день я знал имя. На седьмой – адрес.

Мы взяли его тихо. Он сидел в комнате допросов и пытался улыбаться – той самой улыбкой.

«Вы ничего не докажете».

«Нет, – ответил я тихо. – Но я пойму».

И понял.

Он сломался не от давления. От моего взгляда. Я смотрел – и видел всё. Каждую ложь. Каждую секунду, когда он чувствовал себя богом. Каждую слезу, которую он слизывал с их лиц.

Когда всё кончилось, я вышел на улицу. Вечер. Город горел огнями.

«Признай, – сказал он. – Без меня ты бы плёлся месяцами».

«Да, – ответил я. – Но без меня ты бы разорвал его на части. Медленно. С наслаждением».

Он усмехнулся – почти без яда.

«Я всё ещё хочу».

«Я знаю».

Я шёл по тротуару, чувствуя, как внутри держится что-то хрупкое, готовое разлететься от одного неверного вдоха.

Мы не стали друзьями. Мы стали оружием, которое нельзя выпускать из рук.

Детектив с демоном внутри. Демон, закованный в чужую совесть.

Компромисс.

Временный.

Но с каждым делом он становился всё менее временным.

А потом пришло то дело.

Дождь. Старый район. Девочки. Семь-восемь лет. Глаза выжжены изнутри. Тела целые снаружи – но внутри пустота. Как будто душу вытянули через соломинку, оставив только оболочку.

Первая жертва напомнила мне о той девочке из костра – из самого начала. Те же огромные глаза. Те же косички. Только теперь она была мертва по-настоящему.

Мы приехали под ливень. Квартира пахла плесенью и смертью. Маленькое тело в белом платье, заляпанном чёрной сажей. Глазницы пустые, но в них ещё дымилась сера.

Он зарычал внутри: «Это не просто убийство. Это приглашение. Нас зовут».

На стене – корявые латинские буквы: Vade retro, satana.

«Иди прочь, сатана», – прочитал я про себя.

Он засмеялся – коротко, горько.

«Поздно. Я уже здесь».

Расследование шло слишком гладко. Как будто нас вели за руку. Склад на окраине – бывшая церковь, теперь помойка для душ.

Мы вошли ночью.

В центре – мужчина. Обычный. Рваная куртка. Глаза чёрные. В руках нож с текущими рунами. Вокруг – ещё две девочки. Живые. Привязанные. С кляпами. Их глаза смотрели на меня – как на последнего, кто может их спасти.

«Ты пришёл, – сказал он не своим голосом. – Я знал. Я звал».

Демон внутри узнал: «Это не человек. Оболочка. Скверна взрослая. Он убивал своих дочерей, чтобы вытащить нас. Чтобы получить то же, что у нас».

«Дай мне свою тьму», – прошипел он.

Он бросился.

Я выстрелил. Серебро зашипело в плече. Он не упал.

Девочки закричали – сквозь кляпы, приглушённо, надрывно.

Это сломало меня окончательно.

«Демон, – сказал я вслух, почти умоляюще. – Делай».

Он вырвался – не полностью, но достаточно.

Глаза почернели. Когти прорвали кожу. Я шагнул – уже мы.

Перехватил руку. Сломал кость. Удар когтями – рёбра хрустнули, чёрная кровь хлынула.

Он упал на колени. Всё ещё дышал.

«Докончи», – прорычал демон.

Но я – та часть, что ещё была мной – закричала внутри:

«Хватит».

Я оторвал ему голову.

Тело дёрнулось. Из шеи вырвался чёрный дым – густой, воняющий серой и детскими слезами.

Дым рассеялся.

Девочки бросились к телу отца. Обняли. Заплакали.

«Папа… папа…»

Мир остановился.

Я стоял над обезглавленным отцом их мёртвых сестёр. Пистолет всё ещё дымился. Руки дрожали.

«Что… что я натворил? И почему я получил от этого огромное удовольствие?» – прошептал я.