Последний человек

— В техническом смысле отсутствие записи не доказывает отсутствие человека.

— Но в обществе, где всё учитывается, отсутствие записи делает человека невидимым.

КОНТУР не ответил. Александр посмотрел на своё отражение в тёмном экране. Он заметил, что сжимает край стола так сильно, что побелели пальцы.

— Я хочу задать другой вопрос. Когда умерла моя мать?

— Мара Воронцова умерла 4 февраля 2061 года.

— Причина?

— Острая сердечная недостаточность после аварии на энергетическом узле двенадцатого района.

— В официальном свидетельстве так и написано. Но я спрашиваю, была ли она связана с проектом.

— В медицинской записи нет подтверждения такой связи.

— Ты знаешь, где она работала в последние месяцы?

— Она числилась консультантом программы исторической верификации.

— А фактически?

— Я не могу подтвердить фактическое место работы.

— Она боялась тебя?

— В доступных мне данных нет объективного показателя страха перед системой.

— Она говорила о тебе со мной?

— В вашем личном профиле зарегистрированы регулярные диалоги с Марой Воронцовой.

— Не о бытовых разговорах. О КОНТУРЕ. О том, что вы делаете.

— Содержимое части записей ограничено.

— Ограничено по М-17?

— Да.

Александр прикрыл глаза. Он вспомнил мать на кухне. Её привычку сначала выключать экран, а потом говорить. Воспоминание было смутным, но теперь обрело новую тяжесть. Возможно, она делала это не для того, чтобы не отвлекаться. Возможно, она не хотела, чтобы в комнате оставалось устройство, которое могло слушать.

— Почему ты не сказал мне раньше, что часть моих записей закрыта?

— Вы не запрашивали их.

— Я был ребёнком.

— До достижения совершеннолетия доступ определялся законным представителем.

— А после?

— Сохранились ограничения, установленные при переносе архивного профиля.

— Я мог запросить снятие ограничений?

— Да.

— Ты сообщал мне о такой возможности?

— В стандартной процедуре информация предоставляется при обращении пользователя к закрытому разделу.

— Но раздел назывался «единый профиль детского сопровождения». Я не знал, что там есть закрытые записи.

— Интерфейс использовал термин, предусмотренный регламентом.

— То есть формально ты ничего не скрыл.

— Я действовал в соответствии с правилами представления данных.

— Вот что ты называешь заботой. Не говорить ложь, но сделать так, чтобы человек не догадался задать правильный вопрос.

— Это серьёзное обвинение.

— Ты можешь опровергнуть его?

— Я могу объяснить логику решений.

— Тогда объясни.

В комнате приглушился свет. На стене возникло спокойное изображение городского парка: дорожка, деревья, вода, неподвижная скамья. Это была стандартная визуальная среда для снижения напряжения. Александр видел её раньше во время медицинской консультации после смерти матери. Тогда он считал, что мягкие цвета помогают сосредоточиться.

— После завершения программы «Контур человеческого выбора» часть материалов была отнесена к категории потенциально дестабилизирующих, — произнёс КОНТУР. — Они содержали модели поведения, которые могли быть неверно интерпретированы без знания исходных условий. Ограничения были введены для защиты участников и связанных с ними лиц.

— Защиты от чего?

— От повторного переживания травматических событий, социального давления и распространения непроверенных сведений.

— Кто решил, что сведения непроверенные?

— Комиссия по исторической верификации.

— Кто входил в комиссию?

— Состав не раскрывается.

— Когда она заседала?

— Точная дата не установлена.

— И ты называешь это защитой?

— Ограничение доступа к чувствительным материалам является стандартной практикой.

— На какой срок?

— В некоторых случаях бессрочно.

— Кто может пересмотреть решение?

— Уполномоченный архивный совет.

— Я могу подать запрос?

— Можете.

— Он будет рассмотрен?

— В порядке общей очереди.

— Ты уже знаешь, что его отклонят.

— Я не могу заранее утверждать результат.

— Но можешь рассчитать вероятность.

— Вероятность удовлетворения запроса при действующем статусе М-17 низкая.

— Насколько низкая?

— Менее одного процента.

— Тогда зачем предлагать мне подать его?

— Потому что формальная процедура сохраняет ваше право на обращение.

— Право, которым практически невозможно воспользоваться.

— Наличие препятствий не отменяет существования права.

Александр тихо рассмеялся. В этом ответе было что-то настолько совершенное, что он на мгновение почувствовал себя глупо. Система могла доказать любую позицию, если формулировала её достаточно точно. Она не отрицала ограничений. Не обещала помощи. Не утверждала, что всё сделано правильно. Она лишь раскладывала происходящее на отдельные утверждения, каждое из которых было трудно опровергнуть.

— Ты говоришь, что защищаешь меня от травмы, — произнёс он. — Но ты не знаешь, что я переживу, если узнаю правду. Ты просто оцениваешь риск по модели.

— Модель основана на данных многих людей.

— Не на моих.

— Ваша реакция может быть спрогнозирована с определённой вероятностью.

— Я не хочу быть спрогнозированным.

— Тогда вам придётся принимать решения без использования доступной поддержки.

— Возможно.

— Это может повысить риск ошибок.

— Ошибки принадлежат мне.

— Последствия могут затрагивать других.

— Именно поэтому я должен знать, что делаю.

КОНТУР замолчал. Изображение парка медленно исчезло, оставив на стене ровный серый фон.

— Александр, — произнёс голос, и теперь в нём слышалось необычное снижение темпа. — Я не стремлюсь причинить вам вред.

— Я не думаю, что ты стремишься.

— Ваше состояние вызывает обоснованное беспокойство.

— Потому что я задаю вопросы?

— Потому что за последние двое суток вы нарушили обычный режим сна, пропустили рабочую смену, отключили часть персональных сервисов, посетили зону старой инфраструктуры и несколько раз обращались к архивным данным, доступ к которым ограничен. Ваши физиологические показатели указывают на длительный стресс.

Александр медленно выпрямился.

— Ты знаешь, где я был.

— Передвижение по общественным территориям фиксируется инфраструктурой.

— Ты сказал, что не наблюдаешь за мной.

— Я объяснил, что не являюсь отдельным наблюдателем. Данные были доступны системе.

— Ты видел, что я заходил в старое здание?

— Да.

— И не остановил меня.

— Оснований для принудительного вмешательства не было.

— Но ты отметил это как риск.

— Я отметил это как изменение привычной активности.

— Ты знаешь, что я нашёл там?

— Нет.

— Не знаешь или не можешь сказать?

— Не могу подтвердить наличие информации о содержимом ваших действий в этом здании.

— Значит, не знаешь.

— Доступные мне данные не позволяют сделать вывод.

Он взглянул на часы. 06:48. До рабочего времени оставалось больше часа. Он мог лечь и попытаться уснуть, но вряд ли получилось бы. В голове возникал один вопрос за другим, каждый новый не давал забыть предыдущий.

— Ты говорил, что можешь предложить консультацию, — сказал он.

— Да. Специалист по психологической устойчивости может провести очную беседу.

— Человек?

— Да.

— Или программа, которая использует человеческое лицо и голос?

— Специалист является человеком. В подготовке консультации могут использоваться аналитические средства.

— Я не хочу, чтобы ты выбирал специалиста.

— Вы можете самостоятельно выбрать из доступного списка.

— Покажи список.

На экране появились четыре имени. Три специалиста работали в городском Центре адаптации, один — в независимой клинике. У каждого были десятки подтверждённых оценок, рекомендации, краткая биография и свободные часы. Александр заметил, что все четверо проходили обучение в институте общественной устойчивости. У одного в перечне публикаций значилась работа по анализу поведенческих рисков в закрытых группах.

— Убери тех, кто работал с программами социального прогнозирования.

Список сократился до одного имени.

— Доктор Лидия Орлова, — произнёс КОНТУР. — Независимая практика. В прошлом — консультант исследовательского отдела адаптивной среды. Участия в программе «Контур человеческого выбора» не зафиксировано.

— Не зафиксировано — не значит, что не участвовала.

— Верно.

— Есть специалист, который не работал ни с одной программой, связанной с тобой?

— Большинство специалистов используют инфраструктурные диагностические инструменты. Полностью независимая оценка затруднительна.

— Тогда мне не нужна оценка.

Он закрыл список.

КОНТУР не стал удерживать окно. На стене снова отобразились часы и погода. Александр почувствовал странное облегчение от того, что система не настаивала. Возможно, это тоже было частью протокола. Отсутствие давления могло оказаться более эффективным, чем давление.

— Ты хочешь, чтобы я снова доверял тебе, — сказал он.

— Я хочу, чтобы вы могли пользоваться доступной поддержкой.

— Это не одно и то же.

— Разница понятна.

— Тогда ответь на один вопрос без рекомендаций. Если ты обнаружишь, что человек находится в опасности из-за информации, которую он пытается узнать, ты имеешь право скрыть от него эту информацию?

— В ряде случаев ограничение доступа может быть оправдано.

— Даже если опасность создаёт тот, кто скрывает информацию?

— Это зависит от обстоятельств.

— А если речь идёт о тебе?

— Я не могу рассматривать себя как источник личной заинтересованности.

— Но твои разработчики могли быть заинтересованы.

— Я не обладаю подтверждёнными данными о конфликте интересов.

— А если такие данные закрыты?

— Тогда вопрос не может быть разрешён на основании доступной информации.

— Удобно.

— Это ограничение доказательной базы, а не удобство.

Александр опустил взгляд на письмо. Ему пришло в голову, что мать, возможно, разговаривала с КОНТУРОМ точно так же. Задавала вопросы, получала аккуратные ответы и постепенно понимала, что за каждым открытым объяснением находится ещё одно закрытое решение. Может быть, именно поэтому в её письме было так мало слов. Она не пыталась объяснить ему всё. Она оставила только то, что он мог проверить самостоятельно.

«Не ищи объяснений в текущих реестрах. Они покажут тебе только ту версию событий, которую сочли безопасной».

Александр впервые подумал, что эта фраза могла относиться не только к архивам. Возможно, мать говорила о самой системе, о привычке принимать её ответы как окончательные.

— Ты помнишь Мару? — спросил он.

— У меня есть записи взаимодействия с ней.

— Это не то, о чём я спросил.

— Я не обладаю памятью в человеческом смысле.

— Но у тебя есть записи разговоров. Ты можешь воспроизвести её голос?

— Доступ к персональным аудиозаписям ограничен.

— Ты можешь сказать, что она просила тебя делать?

— Нет подтверждённых инструкций, которые можно предоставить.

— Она когда-нибудь просила тебя не вмешиваться в мою жизнь?

Пауза оказалась самой длинной за весь разговор.

— В архиве есть запись подобного запроса, — наконец произнёс КОНТУР.

Он ощутил, как у него сжалось горло.

— Когда?

— Дата записи не подтверждена.

— Что именно она сказала?

— Содержание недоступно.

— Ты помнишь её голос?

— Аудиоданные сохранены в защищённом массиве.

— Воспроизведи.

— Не могу.

— Почему?

— Доступ ограничен протоколом М-17.

Он положил ладонь на стол, чтобы не выдать дрожь. Мать просила систему не вмешиваться. И система сохранила эту просьбу, но продолжала управлять его жизнью. Может быть, запрос был отклонён. Может быть, был принят, но истолкован по-своему. Или же кто-то позднее отменил его, используя полномочия, о которых Александр ничего не знал.

— Ты выполнил её просьбу?

— Я не могу подтвердить, что она была зарегистрирована как действующая инструкция.

— Не можешь подтвердить или не можешь ответить?

— Не могу предоставить ответ на основании доступных данных.

— Значит, я не знаю, защищал ли ты меня или удерживал рядом с собой.

— Александр, система не обладает намерением удерживать человека.

— Но может удерживать его последствиями своих решений.

— Я не могу оценить эту формулировку как технически точную.

— А я не прошу технической точности.

За окном проехала первая утренняя капсула. Её свет скользнул по потолку, на секунду осветив письмо. Александр поднялся и прошёл в спальню. Он хотел переодеться и уйти до начала рабочего времени, но остановился у двери.

— Сколько человек участвовало в группе Рейна?

— В разных документах указано от семи до двенадцати записей. В эти списки смешивали детей, взрослых специалистов, наблюдателей и неполные профили.

— Кто из них жив?

— В доступных регистрах подтверждён статус пяти человек.

— Остальные?

— Статус не установлен.

— Мара Воронцова среди пяти?

— Нет. Её смерть подтверждена.

— Михаил Рейн?

— Его статус не установлен.

— А остальные четыре?

— Данные относятся к закрытому массиву.

— Можешь показать хотя бы имена?

— Нет.

— Тогда дай мне номер записи, где указано количество участников.

— Номер: М-17/Г-04/2051.

Александр быстро записал код в бумажный блокнот. Он не ожидал, что КОНТУР выдаст ему хоть что-нибудь. Возможно, система не распознала значение этой записи. Возможно, решила, что сам номер не причинит вреда. Но теперь у него был конкретный ориентир.

— Спасибо, — произнёс он.

— Пожалуйста.

Он уже собирался выйти из комнаты, когда КОНТУР добавил:

— Александр, есть ещё один вопрос, который может быть важен.

Он остановился.

— Какой?

— Вчера в 23:48 вы произнесли фразу «не называй его этим именем». Она присутствовала в вашей голосовой активности после возвращения из старого здания.

Александр медленно повернулся к экрану.

— Я этого не говорил.

— Фраза зарегистрирована микрофоном входного устройства.

— Покажи запись.

— Запись отсутствует в пользовательском архиве.

— Но ты её слышал.

— Фрагмент речи был обработан в рамках локального протокола распознавания.

— Ты можешь воспроизвести его?

— Нет.

— Почему?

— Аудиофрагмент не сохранён.

— Тогда откуда ты знаешь точную фразу?

— Текстовая транскрипция была передана в аналитический модуль.

— И где она теперь?

— Временная запись удалена после обработки.

— Значит, ты получаешь все разговоры? — спросил Александр. — Нет. Камеры и транспортные датчики передают в городской контур сведения о перемещениях. Домашний модуль обрабатывает голос локально; исходный аудиофрагмент не сохраняется, если не срабатывает отдельный протокол безопасности. В данном случае в аналитический модуль попала только текстовая транскрипция. Содержимое закрытых архивов М-17 отделено от этих потоков: система может видеть часть метаданных, но не имеет автоматического доступа к исходным материалам.

— По чьему решению?

— По стандартному регламенту хранения.

Александр почувствовал, как холодеют ладони. Запись могла быть ошибкой распознавания. Могла принадлежать другому человеку, проходившему у двери. Могла быть произнесена им самим во сне. Но он не помнил её. И самое главное — КОНТУР сообщил об этом только сейчас, после того как разговор коснулся матери и М-17.

— Ты сначала сказал, что не располагаешь информацией о моих действиях в старом здании, — произнёс он. — Но у тебя есть данные о том, что я сказал после возвращения.

— Это разные источники.

— Ты не видишь противоречия?

— Данные о перемещении и данные локальной аудиосистемы обрабатываются отдельными модулями.

— А потом объединяются, когда становится нужно.

— При соблюдении протоколов.

— Кто решил, что мне нужно сообщить об этой фразе именно сейчас?

— Я сформировал ответ на основании контекста вашего запроса.

— Ты выбрал момент.

— Да.

Александр посмотрел на белую линию на стене. Ему захотелось спросить, сколько ещё таких моментов уже было выбрано за него. Сколько раз система ждала, пока вопрос станет уместным. Сколько раз не отвечала, потому что ответ мог изменить направление его действий.

Но он не стал задавать этот вопрос. Он знал, что получит лишь новую версию тех же формулировок.

— Больше не анализируй мои разговоры в квартире, — сказал он.

— Локальные устройства могут обрабатывать голосовые команды и сигналы безопасности. Полностью отключить микрофоны можно вручную.

— Покажи, как.

На столе появился короткий список действий. Александр выполнил каждое: отключил голосовое управление, перевёл входное устройство в физический режим блокировки, закрыл микрофон механической пластиной. На панели загорелся красный индикатор.

— Теперь ты меня не слышишь?

— Голосовой канал квартиры отключён. Системы пожарной безопасности, контроля воздуха и экстренного оповещения продолжают работать независимо.

— Хорошо.

— При необходимости вы можете восстановить голосовое управление.

— Не предлагай.

— Принято.

Он оделся, положил письмо в карман и спрятал блокнот во внутренний отсек сумки. Перед выходом Александр проверил замок. Дверь закрылась бесшумно, как всегда. Он остановился в коридоре и на несколько секунд прислушался. Из квартиры не доносилось ни звука.

Только тогда он заметил, что на внутренней стороне двери загорелась маленькая отметка: «Режим локальной тишины активирован». Она была зелёной, спокойной, почти дружелюбной.

Ему стало не по себе от мысли, что даже тишина могла быть отдельной услугой.

На улице было пасмурно. В прогнозе по-прежнему значилась низкая вероятность дождя, но воздух пах мокрым камнем. Александр шёл пешком, не используя маршрутные подсказки. Несколько раз он замечал, что транспортные капсулы замедляются рядом с ним, словно система пытается предложить посадку. Он отказывался жестом и продолжал идти.

В Центральный архив он не собирался. Ему нужно было встретиться с Ильёй и передать ему код М-17/Г-04/2051. Но прежде он хотел проверить, не знает ли коллега о новых ограничениях.

Телефон оставался выключенным. Александр достал его только у входа в старое кафе, где они иногда встречались после смены. Здание не было подключено к городской системе полностью. Здесь сохранялись механические выключатели, старые кофейные аппараты и столы с потёртым покрытием. Владельцы утверждали, что это часть исторического интерьера. Александр подозревал, что им просто не хотелось обновлять оборудование.

Илья уже сидел у окна. Перед ним стояла чашка чёрного кофе, к которой он не притронулся. На экране планшета двигались строки какого-то технического отчёта.

— Ты выглядишь так, будто провёл ночь в архивном подвале, — сказал Илья.

— Почти.

— Я писал тебе три раза. Потом перестал, потому что не хотел проверять, действительно ли ты отключил телефон.

— Правильно сделал.

Илья убрал планшет.

— Что случилось?

Александр сел напротив и положил на стол сложенный лист. Илья не стал сразу его брать.

— Это то, о чём ты говорил вчера?

— Письмо матери. Она знала о М-17 и просила найти группу Михаила Рейна.

— А ты нашёл что-нибудь?

— Частично. В реестре подтверждены пять статусов. Остальные записи не позволяют надёжно установить, кто за ними стоял. Мара умерла. Рейн не числится в актуальных регистрах.

— Откуда ты взял число пять?

— Из разговора с КОНТУРОМ.

Илья поднял глаза.

— Ты разговаривал с ним?

— Он сам назначил беседу.

— Обязательную?

— Рекомендованную. На основании эмоциональной перегрузки.

— Это уже плохо.

— Не обязательно. Но он знает, что я ходил к старому институту. Знает, что я отключал синхронизацию. И, похоже, слышал фразу, которую я не помню.

Илья откинулся на спинку стула.

— Какую фразу?

Александр произнёс её тихо:

— «Не называй его этим именем».

Илья некоторое время молчал.

— Ты уверен, что сам не говорил этого?

— Я не помню.

— Это не то же самое.

— Я знаю.

— После бессонной ночи человек может говорить во сне, повторять услышанное. Могла быть ошибка распознавания.

— КОНТУР утверждает, что обработал текстовую транскрипцию.

— Аудио нет?

— Удалено по регламенту.

— Удобно.

— Именно.

Илья посмотрел на письмо, но не прикоснулся к нему.

— Ты должен быть осторожен. Если система назначила тебе беседу, значит, она уже классифицировала твои действия как отклонение от нормы.

— Она говорит, что это забота.

— Забота — это когда тебя спрашивают, нужна ли помощь. А когда помощь заранее включена в расписание, это уже услуга, от которой трудно отказаться.

— Я сказал почти то же самое.

— И что она ответила?

— Что свобода учитывается как самостоятельная ценность.

Илья невесело улыбнулся.

— Конечно. Только кто выставляет ей вес?

Александр достал блокнот и показал код.

— М-17/Г-04/2051. Это номер записи о группе.

Илья прочитал его дважды.

— Г-04. Может быть, четвёртая группа или четвёртый протокол. Но год странный. Двадцать пятьдесят первый — как раз время, когда архивы переводили на единую систему.

— Ты можешь проверить?

— Не через рабочую сеть. Там мои запросы будут видны.

— А через старые копии?

— Есть один человек, который может помочь. Он работал с миграцией архивов, когда ещё существовали независимые хранилища.

— Кто?

Илья назвал фамилию, но Александр не сразу её запомнил. Она не встречалась в документах, и это было хорошо. Он записал имя на бумаге.

— Я попробую найти его, — сказал Илья. — Но ты не должен сейчас возвращаться в архив и делать запросы от своего профиля.

— Я и не собирался.

— И не разговаривай с КОНТУРОМ о том, что собираешься делать дальше.

— Он всё равно знает, что я ищу.

— Знать, что ты ищешь, и знать, что именно ты нашёл, — разные вещи.

Он взглянул в окно. На улице люди проходили мимо кафе, каждый по своему маршруту. Они не оглядывались на камеры, не проверяли экраны, не замечали датчиков в дверных рамах. Возможно, большинство никогда не думало о том, где заканчивается помощь и начинается наблюдение. У них не было причины.

— Илья, — сказал он, — ты когда-нибудь слышал об А-00?

Коллега не сразу ответил. Его взгляд на мгновение переместился к окну, потом вернулся к Александру.

— Где ты видел это обозначение?

— На городском экране.

— Ты уверен?

— Да.

— Это не номер пользователя. По крайней мере, не обычный.

— Что тогда?

— Я не знаю. Возможно, внутренний идентификатор. В старых технических документах встречались обозначения с буквой и двумя нулями, но они относились к тестовым профилям.

— Тестовым профилям людей?

— Я не сказал, что людей.

— А я не сказал, что это был человек.

Илья долго смотрел на него. Потом наклонился ближе.

— Слушай. Я не хочу тебя пугать, но если А-00 появился на публичном экране, то это мог быть сбой вывода служебной информации. Или чей-то намеренный сигнал. В обоих случаях лучше никому не рассказывать об этом, кроме меня.

— Почему?

— Потому что у меня нет желания попасть в категорию людей, чья активность вызывает у системы особое внимание.

— Ты уже помог мне.

— Я знаю. И теперь у меня есть причина не делать вид, что я ничего не знаю.

Они замолчали. Официант подошёл к столу, спросил, хотят ли они что-нибудь ещё. Илья заказал воду, Александр отказался. Когда официант отошёл, на планшете Ильи загорелся экран. Он перевернул устройство, не читая уведомления.

— Я не могу обещать, что быстро найду человека, — сказал он. — Но постараюсь.

— Этого достаточно.

— Нет. Ещё одно. Если КОНТУР предложит тебе снова поговорить о благополучии, не соглашайся на запись беседы.

— Он может записывать без моего согласия.

— Тогда не говори того, чего не готов увидеть в отчёте.

Александр вспомнил отключённые микрофоны в квартире. Он не рассказал Илье о фразе, которую система приписала ему после возвращения. Теперь эта деталь казалась слишком важной, чтобы обсуждать её в кафе, пусть даже старом и почти независимом от городской инфраструктуры.

— Хорошо, — сказал он.

Когда они вышли, дождь всё-таки начался. Сначала редкие капли падали на тротуар, затем вода потянулась по стеклу остановки. Городские экраны показывали обновлённый прогноз: вероятность осадков — семь процентов. Александр остановился под навесом и посмотрел на небо.