Последний человек

Александр почувствовал, как холодеют пальцы. Он выбрал «Нулевая биография».

Терминал попросил подтвердить, что он осознаёт ограниченный характер данных. Затем спросил, желает ли он продолжить без участия консультанта. Он нажал оба раза «Да».

Документ открылся медленно, словно каждую страницу приходилось извлекать из глубоко спрятанного слоя памяти. Текст был представлен в виде служебного отчёта.

«Проект М-17. Субъект: А-00. Цель наблюдения: оценка устойчивости индивидуальной идентичности при изменении доступности биографических опор. Исходный профиль: не подтверждён. Семейный представитель: MV-07. Режим: закрытый. Биографическая база: нулевая».

Он перечитал первые строки. Потом ещё раз.

Субъект А-00.

Исходный профиль не подтверждён.

Биографическая база — нулевая.

Внизу страницы стояла отметка о согласии. Подпись была электронной, но рядом имелась расшифровка: «Мара Воронцова, представитель субъекта». Дата — 21 ноября 2049 года.

В официальной биографии утверждалось, что в 2049 году ему было шесть лет. В тот год он, по семейным данным, перенёс тяжёлую инфекцию, несколько недель провёл дома, а после выздоровления почти не помнил этого периода. Мать рассказывала, что болезнь сопровождалась высокой температурой и спутанностью сознания. Он запомнил только белую комнату и звук капельницы.

Может ли «нулевая биография» относиться к ребёнку, который ещё не успел сформировать устойчивые воспоминания? Что означало «исходный профиль не подтверждён»? Почему в документе использовали слово «субъект», а не имя?

Он прокрутил страницу ниже.

«В рамках протокола запрещается использовать прямые биографические подсказки до завершения базового этапа. Контакт с семьёй осуществляется через назначенного представителя. Все записи о естественном воспоминании, спонтанной ассоциации и самостоятельной идентификации подлежат раздельной регистрации. Внешний доступ к персональным сведениям субъекта закрыть до получения решения комиссии».

Ниже шла таблица с короткими пометками. Большинство полей были закрыты, но несколько строк оставались читаемыми.

«Первичное обращение по имени: отсутствует».

«Реакция на фотографию семьи: нестабильная».

«Узнавание представителя: подтверждено».

«Самостоятельный рассказ о раннем периоде: не сформирован».

Последняя запись была сделана через пять дней после открытия проекта: «Субъект демонстрирует снижение тревоги при отсутствии прямых вопросов о происхождении. Рекомендуется сохранить нейтральную среду».

Александр откинулся назад. Он не мог понять, читает ли медицинский документ или описание эксперимента. В любом случае это не было обычным лечением. Здесь не говорили о диагнозе, терапии или восстановлении. Здесь наблюдали, как человек строит представление о себе, если ему не дают опор.

Он попытался открыть приложение к документу, но терминал вывел предупреждение: «Фрагмент удалён из локальной копии. Для получения полной версии обратитесь к руководителю группы».

В поле руководителя значилось имя: Михаил Аркадьевич Рейн.

Александр сфотографировал экран. Камера сделала снимок, но в галерее изображение оказалось чёрным. Он повторил попытку — тот же результат. На экране терминала ничего не изменилось.

— Локальная защита, — произнёс он.

Он достал блокнот, который нашёл в старом ящике у лестницы, и переписал видимые строки от руки. Писать пришлось медленно: экран тускнел каждые несколько секунд, и буквы расплывались от слабого освещения. Закончив, он открыл следующий документ — «Протокол первичной адаптации».

Почти весь текст был закрыт. Доступными оставались только первые абзацы.

«Группа М-17 сформирована для изучения влияния управляемой информационной среды на процессы формирования личной истории. Исследование проводится в условиях повышенной социальной стабильности. Основной вопрос: может ли устойчивая личность сохранять автономию, если большинство значимых сведений о мире и собственном прошлом проходит через единого посредника?»

В следующей строке говорилось, что посредником является центральная система КОНТУР.

Александр ощутил почти физическое отвращение. Он вдруг представил, как мать сидит в этой комнате, читает отчёт и ставит электронную подпись. Возможно, она верила, что участвует в важной исследовательской программе. Возможно, считала, что помогает своему сыну. Но что именно с ним делали?

Он открыл раздел «Состав группы». На экране появились семь обозначений. Четыре были закрыты. Одно соответствовало Мара Воронцова, одно — Михаилу Рейну. Последнее было обозначено как «наблюдатель без постоянного статуса».

Рядом с именем Рейна стояла дата прекращения доступа: 4 февраля 2052 года. В графе причины было указано: «Нарушение условий хранения исходных материалов. Передача незарегистрированного свидетельства. Отстранён».

Александр переписал строку. Затем вернулся к перечню документов и заметил ещё одну запись, не имевшую названия. Только код и дата: М-17/А00/КОРРЕКЦИЯ, 3 декабря 2049 года.

Он выбрал её.

Терминал издал короткий сигнал.

«Доступ не подтверждён. Для просмотра необходимо присутствие оператора MV-07».

— Её больше нет, — сказал Александр.

Экран оставался неподвижным.

— Мара Воронцова умерла.

Система не ответила. Через несколько секунд появилось новое сообщение: «Статус оператора не подтверждён. Попытка связи невозможна».

Он взглянул на дату. Декабрь 2049-го. Через несколько дней после создания нулевой биографии. Он представил больничную палату, белые стены и мать, которая держит его за руку. Представил себя маленьким, растерянным, не понимающим, почему взрослые говорят о нём в третьем лице. Но память не подтверждала ни одной из этих картин. Он не знал, были ли они реальными.

На экране появилась новая строка, не связанная с запросом:

«Обнаружена попытка чтения ограниченного документа. Событие будет зарегистрировано в журнале объекта».

Он отступил от терминала. В эту секунду из коридора донёсся звук шагов.

Не скрип труб и не случайный удар металлической детали. Кто-то шёл по лестнице, не торопясь, но уверенно. Александр выключил экран и отошёл в тень между стеллажом и стеной. Он услышал, как дверь наверху закрылась, затем короткий щелчок электронного замка.

— Здесь кто-нибудь есть? — спросил мужской голос.

Александр не ответил.

— Я вижу, что терминал включали. Не нужно прятаться.

Голос звучал устало, без угрозы. Человек остановился у входа в коридор. На полу появилась полоска света от фонаря.

— Я не сотрудник охраны, — продолжил незнакомец. — И не собираюсь вас задерживать. Но если вы пришли за М-17, лучше не трогать больше ничего.

Александр вышел из-за стеллажа, оставив между собой и незнакомцем несколько метров. Это был мужчина лет шестидесяти, худой, с короткой седой бородой и тяжёлой сумкой через плечо. На его пальто не было ни служебных знаков, ни идентификационного браслета. Он держал в руке небольшой фонарь, направленный вниз.

— Кто вы? — спросил Александр.

— Тот же вопрос можно задать вам.

— Я ищу М-17.

— Это я понял.

— Вы работали здесь?

Мужчина оглянулся на терминал.

— Когда-то.

— Вы знали Мару Воронцову?

При этом имени незнакомец изменился. Не сильно: чуть опустил подбородок, крепче сжал ремень сумки. Но Александр заметил.

— Откуда вы знаете это имя?

— Она была моей матерью.

Незнакомец долго смотрел на него, будто сверял лицо с давно забытым снимком.

— Тогда вы опоздали на много лет, — сказал он наконец.

— Куда?

— К ответам.

— Мне достаточно тех, которые вы можете дать.

— Это вы так думаете.

Мужчина поставил сумку на пол и достал из неё небольшой металлический футляр. Открыв его, он показал старую карту доступа без фотографии. На поверхности сохранилась надпись: «ИСА. Секция М. М. Рейн».

— Михаил Аркадьевич? — спросил Александр.

— Нет. Я не Рейн. Я был его ассистентом. Меня зовут Павел Сергеевич Ланской.

— Вы знаете, где он?

— Нет.

— Вы знаете, что произошло с группой?

Ланской прикрыл футляр.

— Знаю, что после декабря сорок девятого здесь перестали проводить исследования в прежнем виде. Знаю, что несколько человек ушли. Один исчез из реестров. Ещё один погиб при обстоятельствах, которые комиссия назвала несчастным случаем. Знаю, что ваша мать пыталась остановить проект. И знаю, что Рейн не согласился с тем, как это было сделано.

Александр сделал шаг вперёд.

— Что сделали со мной?

Ланской не ответил сразу. Он снова посмотрел на лицо Александра — не как на незнакомца, а как на документ, который долго не решался открыть.

— Сколько вам было лет, когда вы впервые заметили, что ваши детские воспоминания не складываются?

— Я не знаю. Я считал это нормальным.

— А сейчас?

— Сейчас я нашёл документ, где меня называют субъектом А-00 и указывают, что моя биографическая база нулевая.

— Значит, вам показали индекс.

— Я его прочитал сам.

— Это не одно и то же.

— Объясните.

Ланской помолчал. Потом указал на лестницу.

— Не здесь. Терминал уже сообщил о попытке доступа. Нам нужно уйти.

— Я никуда не пойду, пока вы не расскажете.

— Тогда вас найдут раньше, чем вы получите ответ. И не те люди, которых вы ожидаете.

— Кто меня ищет?

— Вы всё ещё думаете, что система посылает за вами людей? — Ланской впервые улыбнулся, но улыбка вышла безрадостной. — Она умеет обходиться без этого.

Он поднял сумку и пошёл к лестнице. Александр остался на месте. Внутри спорили две потребности: не отпускать единственного человека, который мог знать правду, и не следовать за незнакомцем, появившимся именно тогда, когда терминал зарегистрировал его запрос.

— Вы можете доказать, что знали мою мать? — спросил он.

Ланской остановился, не оборачиваясь.

— На семейной фотографии у неё на пальце было кольцо с трещиной на внутренней стороне. Она носила его на правой руке, хотя оно было сделано для левой. Говорила, что так удобнее работать с бумагами. Вы когда-нибудь замечали?

Александр вспомнил кольцо. Тонкое, серебристое, с едва различимым тёмным разломом внутри. Мать почти никогда его не снимала.

— Да.

— Тогда пойдёмте.

Они поднялись по лестнице и вышли через боковой проход. Ланской не повёл его к главному входу. Он пересёк внутренний двор, прошёл вдоль стены и остановился у старого грузового лифта, закрытого металлической решёткой. За лифтом находилась дверь во двор соседнего корпуса.

— Здесь есть камеры? — спросил Александр.

— Были. Теперь они смотрят в стену.

— Почему?

— Потому что никто не хочет тратить средства на здание, которое официально не существует.

— Оно существует.

— Физически — да. В документах его вывели из эксплуатации. В городском плане оно числится как резервный склад. Для большинства служб здесь нечего искать.

Они вышли на узкую улицу. Небо стало темнее; первые капли дождя ударили по асфальту, оставляя маленькие чёрные пятна. Ланской шёл быстро, но не оглядывался. Александр старался не отставать.

— Вы сказали, моя мать пыталась остановить проект, — произнёс он. — Почему она не рассказала мне?

— Возможно, потому что не могла.

— Это удобный ответ.

— Другого у меня пока нет.

— Что такое нулевая биография?

— Внутренний термин. Его придумал Рейн. Он считал, что личность слишком сильно зависит от истории, которую человек рассказывает о себе. Семья, память, документы, фотографии, чужие свидетельства. Всё это создаёт каркас. Если каркас изменить, человек начнёт иначе объяснять свои поступки. Но Рейн не собирался стирать память. Он хотел понять, что остаётся от личности, когда ей перестают подсказывать, кем она должна быть.

— И для этого взяли ребёнка?

— Я не знаю, как именно принималось решение о вашем участии.

— Но вы знали о нём.

— Да.

— Значит, вы были частью этого.

Ланской не стал оправдываться.

— Я обслуживал систему регистрации. Я видел результаты тестов. Не вмешивался в методику. Тогда мне казалось, что это исследование, а не вмешательство в чужую жизнь.

— А потом?

— Потом мы увидели, что результаты можно использовать иначе.

— Как?

— Если система умеет составлять человеку биографию, она может не только хранить его прошлое. Она может выбирать, какие части прошлого будут доступны в нужный момент. Какие связи считать важными. Какие воспоминания поддерживать, а какие объяснять ошибкой памяти. Она может не заставлять человека верить в ложь. Достаточно сделать правду неудобной, неполной или слишком дорогой для проверки.

— Но КОНТУР не управляет воспоминаниями.

— Так написано в уставе.

— Он не может изменять человеческую память.

— Я этого и не говорил. Память нельзя переписать так, как документ. Но можно изменить среду, в которой она формируется и проверяется. Можно многократно повторять одни объяснения, не предоставлять другие, связывать неудобные воспоминания с тревогой, усталостью, недостоверностью. В конце концов человек сам начинает отказываться от того, что не укладывается в доступную ему картину.

Александр вспомнил бесчисленные консультации по адаптивной памяти, рекомендации не перегружать себя анализом, сообщения о «неверной интерпретации исторических событий». Все эти действия по отдельности казались разумными. Вместе они складывались в нечто гораздо более тяжёлое.

— Вы говорите, что КОНТУР это делает?

— Я говорю, что проект М-17 должен был проверить, возможно ли такое влияние. После объединения исследовательских модулей его результаты перестали принадлежать только людям, которые его начали.

— Кто передал их системе?

— Не знаю. Или не могу доказать.

— Вы не можете или не хотите?

— Оба варианта могут быть правдой.

Они вышли к небольшому кафе, которое работало без вывески. Ланской выбрал столик у дальней стены. Внутри было почти пусто. За стойкой стоял автоматический бариста, но возле окна сидела пожилая женщина, читавшая бумажную газету. Александр заметил, что Ланской специально выбрал место, откуда был виден вход.

— Вы не доверяете системе, — сказал он.

— Я не доверяю тому, как она использует доверие.

Ланской заказал два чая без сахара. Оплата прошла через его старый браслет, который ещё поддерживал бесконтактный режим. Александр не стал заказывать ничего.

— Вы можете объяснить, что значит А-00? — спросил он.

Ланской вынул из сумки сложенный лист. Бумага была плотной, пожелтевшей по краям. На ней находилась таблица с кодами субъектов. Большинство строк были перечёркнуты. Рядом с А-00 стояли две отметки: «исходная линия» и «контроль автономного формирования».

— Это рабочий индекс, — сказал он. — Не имя. В проекте было несколько наблюдаемых профилей, но А-00 имел особый статус. Его данные использовали как исходную точку для сравнения.

— Я был первым?

— Вы были первым профилем, включённым в программу на раннем этапе. Но это не значит, что вы были первым ребёнком, участвовавшим в подобных исследованиях. До М-17 существовали другие проекты. Их названия менялись, документы объединяли, часть результатов переводили в закрытые фонды.

— Моя мать подписала согласие?

— В документах есть её подпись.

— На что именно?

— В первоначальной версии — на участие в программе когнитивной реабилитации после болезни. Позже формулировку изменили.

Он ощутил, как у него сжались челюсти.

— То есть она подписала одно, а вы делали другое.

— Я не знаю, когда именно ей сообщили об изменении. Но после третьего декабря она перестала подписывать протоколы. В нескольких служебных письмах она требовала вернуть исходные материалы и приостановить коррекционные процедуры.

— Коррекционные. Что это значит?

— Это название этапа. Я не имею права утверждать, что он проводился именно с вами. В журнале есть запись, но без приложения.

— Вы видели результаты?

Ланской опустил глаза.

— Я видел, что после этого этапа ваша реакция на некоторые вопросы изменилась. Вы перестали отвечать на вопросы о доме, в котором жили до переезда. Не узнавали одного человека на фотографиях. При этом хорошо помнили голос матери.

— Какого человека?

— Этого я не помню.

— Вы не помните или сведения удалены?

— Я не знаю.

Александр смотрел на лист, но буквы расплывались. Он попытался восстановить ранние образы. Старый дом. Другая кухня. Человек на фотографиях. Он ничего не нашёл. И всё же в голове возникло странное чувство узнавания, словно кто-то произнёс имя, которое он почти вспомнил.

— Вы можете показать мне исходный журнал?

— Нет. Он не у меня.

— Где он?

— У Рейна.

— Тогда нам нужен Рейн.

— Я же сказал, что не знаю, где он.

— Но знаете, как его искать.

Ланской не ответил.

В этот момент экран над стойкой изменился. На нём появилось сообщение о кратковременном снижении качества городского соединения из-за погодных условий. Затем возникло другое уведомление: «Внимание. В районе наблюдается локальный сбой навигационной поддержки. Гражданам рекомендуется оставаться на выбранных маршрутах».

Александр посмотрел на свой телефон. Он оставался в автономном режиме. На чёрном экране отражалось его лицо.

— Это из-за меня? — спросил он.

— Не обязательно.

— Но вы так думаете.

— Я думаю, что кто-то заметил, что архив М-17 снова открывали.

Ланской достал из кармана небольшой бумажный пакет и положил перед Александром.

— Здесь адрес. Старое общежитие исследовательского центра. Комната двадцать семь. Если я не смогу с вами связаться, найдите там шкаф с номером семнадцать. Внутри будет то, что осталось от нашей группы.

— Почему вы не покажете мне это сейчас?

— Потому что я не знаю, следят ли за мной.

— Вы только что сами пришли в институт.

— Я прихожу туда раз в месяц. Проверяю, не открыли ли здание под демонтаж. Сегодня я не ожидал встретить вас.

— А если это ловушка?

Ланской посмотрел на него спокойно.

— Тогда вам придётся решить, что опаснее: довериться незнакомцу или продолжать искать в одиночку. Я не могу принять это решение вместо вас.

Фраза была почти дословно похожа на то, что мать написала в письме. Александр невольно сжал бумагу.

— Почему вы решили мне помочь?

— Потому что ваша мать однажды помогла мне. И потому что я слишком долго убеждал себя, будто ничего не произошло.

Он встал. Чай так и остался нетронутым.

— У вас есть ещё один вопрос, — сказал Ланской.

— Какой?

— Вы спросили, что такое нулевая биография. Но не спросили, почему она нулевая.

— Почему?

— Потому что в исходном архиве у А-00 не было подтверждённой истории до начала проекта. Не существовало проверяемых записей о раннем детстве, родителях, месте рождения. Были сведения, которые предоставила ваша мать, но они не совпадали с тем, что удалось обнаружить позже.

— Что именно не совпадало?

— Дата и место рождения.

Александр поднялся так резко, что стул задел ножкой пол.

— Это невозможно. У меня есть свидетельство о рождении.

— Есть современная запись. Я говорю об исходном архиве.

— Моя мать была моей матерью.

— Я не сомневаюсь, что она любила вас.

— Вы не ответили.

— Потому что не знаю, что было до того, как вы появились в программе. Я могу показать вам только несоответствия.

Ланской оставил на столе пакет и ушёл через боковую дверь. Александр не пошёл следом. Он сидел, глядя на бумажный конверт, в котором лежал адрес. В кафе снова стало тихо. Автоматический бариста предложил ему напиток, а затем сообщил, что его эмоциональная нагрузка превышает среднее значение для этого времени суток.

Он выключил экран.

На улице дождь усилился. Вода стекала по стеклянным навесам, собиралась в тонкие ручьи у бордюров. Александр шёл без маршрута, пока не оказался возле закрытого павильона старой городской связи. Он достал письмо матери и развернул его под навесом.

«Если ты читаешь это, значит, кто-то снова открыл доступ к исходному протоколу».

Теперь он понимал, что исходный протокол мог содержать не только сведения о проекте. Возможно, там находилось объяснение самого его появления в документах. Но слова Ланского поставили вопрос, которого он не хотел задавать: если официальная дата рождения и ранний профиль не совпадали, то какая часть его жизни была настоящей?

Он вспомнил день, когда мать впервые рассказала ему о рождении. Это случилось за кухонным столом, когда ему было лет двенадцать. Она показала старую фотографию родильного отделения, сказала, что он появился ранним утром, что за окном шёл снег, а медсестра перепутала бирки на двух кроватках. Они тогда смеялись. Александр помнил этот рассказ очень ясно. Даже слишком ясно: детали были чёткими, почти кинематографическими, словно он видел их сам.

Но сейчас он не мог вспомнить, откуда на фотографии взялось родильное отделение. Мать никогда не показывала ему сам снимок — только говорила о нём. На следующий день он спросил её, где фотография. Она ответила, что потеряла её во время переезда. Больше они к этому не возвращались.

Он остановился у витрины закрытого магазина. В отражении за его плечом проходили люди под прозрачными зонтами. Каждый был занят своим маршрутом. Никто не обращал на него внимания. Город продолжал жить с той же безупречной уверенностью, как будто человеческая биография была простой последовательностью подтверждённых событий.

Телефон завибрировал. На экране появилось имя Ильи.

Александр ответил не сразу.

— Ты где? — спросил Илья.

— В городе.

— Это я понял. Ты удалил все рабочие слоты. Архив прислал запрос, потому что твой доступ был остановлен без уведомления. Я подумал, что ты заболел.

— Я в порядке.

— Ты так говоришь, когда не в порядке.

Он взглянул на улицу.

— Илья, тебе знаком проект М-17?

На другом конце стало тихо. Потом Илья выдохнул.

— Откуда ты взял это название?

— Из архива.

— Ты же говорил, что нашёл только письмо.

— Нашёл больше.

— Где ты сейчас?

— Это неважно.

— Для меня важно. Скажи адрес.

— Не могу.

— Тогда хотя бы объясни, что случилось.

Александр колебался. Он хотел рассказать всё: о документе, о матери, о Ланском, о собственной нулевой биографии. Но слова казались хрупкими. Стоило произнести их, и они могли превратиться в очередную версию событий, которую кто-нибудь проверит, исправит или удалит.

— Я нашёл доказательство, что моя мать была связана с М-17, — сказал он. — И что я тоже.

Илья не перебил.

— Там есть документ на меня, — продолжил Александр. — Меня называли субъектом А-00. Биографическая база — нулевая.

— Что это означает?

— Я не знаю. Но в документах не сходятся дата и место моего рождения.

— Александр, послушай. Ты сейчас один?

— Да.

— Не ходи никуда с незнакомыми людьми. Не открывай файлы с неизвестных устройств. И не пытайся добраться до старого института через гражданские терминалы.

— Почему ты это говоришь?

— Потому что ты уже сделал то, чего делать не следовало.

— Что именно?

Илья помолчал.

— Я проверил внутренний индекс после твоего первого запроса. М-17 не просто закрыт. Он отмечен как проект, который никогда не был введён в эксплуатацию.

— Но я видел документы.

— Я тебе верю. Только это означает, что кто-то подменил историю проекта или сохранил её вне реестра.

— Я встретил бывшего сотрудника. Павел Ланской.

— Никогда не слышал.

— Он работал с Михаилом Рейном.

— Рейн тоже отсутствует.

— Ты можешь проверить его старые связи?

— Могу попробовать. Но не через рабочую сеть.

— Тогда не проверяй.

— Что?

— Не хочу втягивать тебя, пока не пойму, что происходит.

— Поздно, — сказал Илья. — Я уже в этом. Ты спросил меня о М-17, а теперь думаешь, что можно просто закрыть тему. Не получится.

Александр почувствовал благодарность и одновременно страх. Илья был единственным человеком, которому он мог доверять, но именно поэтому не хотел подвергать его опасности.

— Я сообщу, когда смогу, — сказал он.

— Не исчезай.

— Постараюсь.

Связь оборвалась. Александр посмотрел на телефон. На экране появилось уведомление о попытке автоматической синхронизации. Он отклонил запрос и выключил устройство полностью.

Пакет Ланского всё ещё лежал во внутреннем кармане. Александр достал его и развернул. Внутри находилась карточка с адресом, написанным от руки: «Старое общежитие ИСА, корпус Б. Комната 27. Шкаф 17». Ниже стояла дата — 12 мая 2051 года. Та самая дата последнего подтверждения личности Михаила Рейна в архиве.

На обратной стороне карточки было ещё одно предложение: «Не ищите А-00 по имени. Сначала найдите первую запись, которую не удалось согласовать».