Директор цирка

И вот в эту секунду я понял, за что люди платят. Не за то, что она делает. За то, что она делает это для них, и они это чувствуют, и в эту секунду они нравятся себе, потому что выбрали прийти.

Я потом тридцать лет пытался это удержать, и иногда получалось, и когда получалось, я это чувствовал по звуку: в шатре становилось тихо не так, как в пустом, а так, как в комнате, где спит ребёнок.

А потом номер кончился, и она ушла за кулисы, и я увидел её близко: она тяжело дышала, у неё дрожали руки, и она стояла, согнувшись, и я услышал, как она считает про себя — раз, два, три, — и потом выпрямилась, и на лице у неё уже было то, что видел зал.

Вот этому я не научился никогда. Я научился считать, ставить, договариваться, я мог вывести цирк из пожара, но я так и не смог понять, как человек делает себя для других и потом снова делается собой, и где он находится в промежутке.

Я тогда поставил ведро и пошёл во двор. Там было холодно и пахло опилками, и я, шестнадцатилетний, стоял во дворе и думал: значит, вот это и есть работа. Тебя видят, когда ты не ты, и это длится двадцать минут, а остальное время ты держишь ведро.

Огюст Верну

Верну был шапитмейстером. Теперь так называют человека, который объявляет номера, и это неправда: объявлять номера может любой с хорошим голосом. Шапитмейстер — это тот, кто отвечает за порядок на манеже и за то, чтобы зритель не увидел, как этот порядок держится.

Ему было под семьдесят, он был сухой, как палка, и ходил с прямой спиной, которую нельзя было бы объяснить ничем, кроме привычки. Он говорил мало и никогда не повышал голоса. Один раз за всю мою жизнь я слышал, как он кричит, и об этом я расскажу, когда придёт время.

Он не подпускал меня две недели. Я таскал воду, он проходил мимо и не смотрел. Потом он остановился и сказал: — Ты, который с ведром. Как тебя? — Эмиль. — Это не ответ на вопрос. — Трувэ. — Это тоже не ответ.

Я тогда не понял. Я понял через много лет: он спрашивал, кто я такой, а не как меня зовут, и я ответил ему бумагой, потому что у меня не было ничего, кроме бумаги. Он это услышал, и я думаю, что именно поэтому он меня взял.