Расследования доктора Пеллэма

И тень – ясная, чёткая тень Элджернона Харди – отделилась от стены. Она не растаяла и не была поглощена. Она просто… исчезла. Словно её стёрли. Но это исчезновение было не актом уничтожения, а актом освобождения.

В тот же миг лоза замерла. Её конвульсии прекратились. Она потемнела, высохла и начала рассыпаться. Толстые, жилистые стебли превратились в ломкую, чёрную пыль, осыпающуюся с стены огромными кусками. Листья обратились в пепел, который тут же разнёс утренний ветерок. Весь этот процесс занял не больше минуты. Там, где секунду назад бушевала тёмная, живая масса, теперь зияла голая, серая кирпичная стена, покрытая тонким слоем чёрного пепла.

– Господи… – прошептал Хоуксби.

И тогда Бэнкрофт, стоявший ближе всех, указал дрожащей рукой на основание стены.

– Смотрите! Там!..

Они бросились туда. В гуще высохших, обугленных остатков лозы, прямо у фундамента, лежал человек. Он был бледен как полотно, его одежда была в пыли и разорвана, но грудь его медленно и ритмично поднималась. Это был мистер Элджернон Харди.

Они осторожно перенесли его в дом, уложили на диван. Пульс был слабым, но стабильным. Он был жив. Через несколько минут он застонал и пришёл в себя. Его глаза, полные замешательства, обводили комнату.

– Что… что случилось? – его голос был хриплым шёпотом. – Я… я будто спал. Какой–то странный, тяжёлый сон… Я ничего не помню.

Хоуксби смотрел на него, затем на Пеллэма, который стоял у окна, наблюдая, как первые лучи настоящего, незамутнённого солнца освещают очищенную стену. Инспектор покачал головой. Он вытащил из кармана фляжку с бренди и отпил из неё одним большим глотком, не предлагая профессору.

– Нестандартное решение, – пробормотал он себе под нос. – Чёрт возьми, нестандартное…

Он подошёл к Пеллэму.

– И что я напишу в отчёте? Что мы победили растение–призрак с помощью зеркал и учебника по алхимии?

Пеллэм обернулся. На его лице была усталость, но в глазах светилось глубокое удовлетворение настоящего ученого.

– Напишите, инспектор, что мистер Харди стал жертвой редкой формы отравления угарным газом, вызвавшей тяжёлые галлюцинации и амнезию, а его исчезновение было результатом сомнамбулического сна. А быстрорастущая лоза оказалась редким, но объяснимым с ботанической точки зрения явлением, усугублённым сыростью и… гм… особыми свойствами почвы. Она, естественно, погибла от контакта с утренним солнцем после того, как мы расчистили заграждавшие её от солнечного света растения.

Хоуксби смотрел на него с немым восхищением, смешанным с лёгким ужасом.

– Вы, профессор, не только специалист по нестандартным делам, но и гений бюрократического прикрытия.

– Наука, инспектор, – с лёгкой, почти невидимой улыбкой ответил Пеллэм, – это не только поиск истины, но и искусство её дозирования. Мир не готов к некоторым открытиям. По крайней мере, пока.

Он посмотрел на пепел, развеивающийся по саду.

– Но будьте уверены, это была лишь первая тень. Вселенная, знаете ли, полна странностей, ждущих своего часа. И, полагаю, сэр Гилберт из Скотленд–Ярда будет не против, если мы продолжим наше… сотрудничество.

Хоуксби вздохнул. Он посмотрел на спасённого человека, на очищенную стену, на странного учёного в запылённом костюме. И впервые за долгое время почувствовал, что его работа, такая понятная и предсказуемая, только что обрела совершенно новое, пугающее и бесконечно увлекательное измерение.

***

Утро в Хэмпстеде вступило в свои права с той невозмутимой ясностью, которая следует за ночью, полной кошмаров. Солнечный свет, тёплый и обыденный, заливал сад особняка "Ашер–Хаус", придавая ему вид совершенно нормального, даже прекрасного места. Только тонкий слой чёрного пепла у подножия западной стены, похожий на сажу после пожара, да выгоревшие пятна на газоне, куда падали отражённые зеркалами лучи, напоминали о ночном противостоянии.

В гостиной царила тихая, чуть нервная суета. Доктор Пеллэм, с согласия миссис Харди, быстро осмотрел вернувшегося мужа, констатировав сильное истощение, обезвоживание и полную ретроградную амнезию, касающуюся событий последних дней. Мистер Харди был слаб, растерян, но в безопасности. Его отвели в спальню, где жена, рыдая от облегчения, не отходила от его постели.

Инспектор Хоуксби, стоя на пороге гостиной, вытер платком пот со лба. Он чувствовал себя так, будто пробежал марафон, а затем по его спине проехался каток. В глазах стояли образы шевелящихся теней и рассыпающейся в пыль лозы. Он сделал глоток холодного чая, который подал Бэнкрофт, и его рука при этом слегка подрагивала.

Он посмотрел на Пеллэма, который, спустившись в сад, теперь медленно бродил у стены, внимательно изучая остатки тенеплетеня. Инспектор тяжело вздохнул и вышел к нему.

Воздух был свеж и чист, пах влажной землёй и травой. Ничего не напоминало о том едком запахе озона и тления, что стоял здесь несколько часов назад.

– Ну что ж, – начал Хоуксби, подходя. – Дом очищен, пострадавший жив, жена счастлива. Осталось лишь бумажное болото расчистить. – Он помолчал, глядя на чёрный налёт на стене. – Я напишу в отчёте, так, как вы посоветовали. Что он стал жертвой отравления угарным газом из неисправного камина и галлюцинаций, а его исчезновение – результат сомнамбулического ухода из дома в состоянии помутнения сознания. Быстрорастущая лоза – случайное совпадение, редкий агрессивный грибок, погибший на солнце.

Он произнёс это с таким профессиональным цинизмом, который годами оттачивал, закрывая неудобные дела. Но в его голосе не было прежней уверенности. Была усталость и глубокая, экзистенциальная уязвлённость.

Он повернулся к Пеллэму, и в его глазах читалась неподдельная, почти суеверная тревога.

– И, профессор… – он сделал паузу, подбирая слова. – Пожалуйста, не цитируйте меня в своих научных работах. Если таковые появятся. Моя пенсия слишком близко, чтобы вплетать её в теории о… – он мотнул головой в сторону стены, – о всём этом.

Пеллэм не ответил сразу. Он наклонился и тонким, похожим на пинцет, серебряным инструментом из своего кейса, аккуратно подцепил с земли небольшой, почти невесомый обломок. Это был кусочек высохшего стебля лозы, твёрдый и пористый, как обуглившееся дерево. Он внимательно рассмотрел его, повертел в лучах солнца, а затем, с соблюдением всех предосторожностей, уложил в небольшой металлический портсигар, выстланный внутри бархатом.

– Не беспокойтесь, инспектор, – наконец произнёс он, защёлкивая крышку и пряча портсигар во внутренний карман. – Науке, в её современном, чопорном виде, потребуются десятилетия, чтобы просто признать существование того, что мы сегодня видели. А уж чтобы понять… Возможно, столетия. Моя статья об "Умбравитисе" стала бы билетом прямиком в палату к доктору Конолли в Бедламе. И поверьте, я не горю желанием сменить кафедру на смирительную рубашку.

Он поднял голову, и его взгляд, ясный и проницательный, устремился куда–то за пределы сада, в саму ткань мироздания.

– Но то, что мы видели, инспектор, – это лишь тень. Отблеск. Первый, робкий шепот настоящей угрозы, которая таится по ту сторону привычного нам мира. Эта штука, – он похлопал себя по карману с портсигаром, – была всего лишь паразитом. Примитивным, пусть и ужасающим, пожирателем энергии. Вселенная, знаете ли, гораздо страннее, бесконечно сложнее и опаснее, чем мы, в нашей гордыне, можем предположить. Она полна пустот, где властвуют иные законы, и сущностей, для которых наша реальность – лишь питательная среда.

Хоуксби слушал, и по его лицу было видно, как внутри него борются два человека. Один – старый, прагматичный полицейский, который хотел бы списать всё на галлюцинации и забыть. Другой – тот, кто видел, как тень поглощает человека, и знающий, что забыть такое просто невозможно.

– И вы хотите сказать, что таких… существ, может быть больше? – спросил он, и в его голосе не было и намека на насмешку.

– Я уверен в этом, – просто ответил Пеллэм. – Мир не становится безопаснее от того, что мы закрываем на него глаза. Он просто ждёт, пока наша слепота станет нашей погибелью.

В этот момент из дома вышел Бэнкрофт. Его безупречная выправка немного изменила ему, но лицо сохраняло прежнюю невозмутимость.

– Профессор, инспектор. Миссис Харди просила передать вам самую горячую, самую искреннюю благодарность. Она говорит, что вы… чудотворцы.

Хоуксби фыркнул, но в его глазах мелькнуло что–то похожее на удовлетворение.

– Скажите миссис Харди, что мы просто делали свою работу, – сухо парировал он.

Бэнкрофт кивнул и удалился. Пеллэм и Хоуксби ещё немного постояли в молчании, глядя на уже почти чистую стену. Рабочие, нанятые Хоуксби, уже снимали и упаковывали зеркала, чтобы вернуть ювелиру. Скоро от этой ночи не останется и следа. Во всяком случае, видимого.

– Ладно, профессор, – Хоуксби вздохнул и потянулся за своим котелком. – Пора и честь знать. Мне ещё предстоит сочинить этот дурацкий отчёт для сэра Гилберта. Я полагаю, на этом наше… сотрудничество завершено.

Пеллэм повернулся к нему. В его глазах играли те самые весёлые искорки, которые так раздражали инспектора при их первой встрече.

– Завершено? – переспросил он. – О, нет, инспектор. Оно только началось.

Они вышли за чугунные ворота особняка. На улице царила обычная лондонская жизнь. Мимо проезжали экипажи, шли торговцы, гуляли дамы с собачками. После затхлой, гнетущей атмосферы дома этот шумный, нормальный мир казался почти нереальным.

Хоуксби взмахом руки подозвал кэб. Прежде чем забраться внутрь, он на мгновение задержался и посмотрел на Пеллэма.

– Знаете, профессор, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение, пусть и вымученное. – Вы, конечно, самый странный и, черт побери, самый безумный человек из всех, с кем мне доводилось работать. Но… вы оказались невероятно полезны. Не говорите об этом сэру Гилберту.

– Ваша тайна в безопасности, инспектор, – с лёгким поклоном ответил Пеллэм.

Кэб тронулся с места, увозя Хоуксби обратно, в его мир протоколов и отчётов, который уже никогда не будет прежним.

Пеллэм остался стоять на тротуаре. Он достал из кармана портсигар, на мгновение приоткрыл его, взглянув на чёрный обломок внутри, и снова закрыл. Затем он поднял глаза и посмотрел на прояснившееся небо, где плыли редкие облака. Его мысли были уже далеко от особняка в Хэмпстеде. Он думал о древних трактатах, о забытых знаниях, о тёмных уголках мира, куда не проникает свет науки. Он думал о том, что сэр Гилберт из Скотленд–Ярда, со своим живым воображением и верой в "нестандартные дела", возможно, интуитивно чувствовал то, что другие отрицали.

Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. Он произнёс вслух свои мысли вслед уехавшему кэбу, тихо, но с отчётливой уверенностью, которая не предвещала ничего хорошего для его будущего спокойствия:

– Сэр Гилберт из Скотленд–Ярда, кажется, оказался прав. У него нашёлся верный и чуткий нос на… нестандартные дела.

Он повернулся и пошёл по улице, его трость отстукивала чёткий ритм по брусчатке. Последняя фраза повисла в воздухе, полная предчувствия и холодного, научного любопытства:

– Я полагаю, это было лишь первое из них.

Тень иного бытия

Лондонский туман в районе Вулиджа имел свой особый оттенок – он был гуще, тяжелее, пропахший угольным дымом заводских труб, речной сыростью и едва уловимым, но стойким запахом пороха, исходившим от близлежащих арсеналов и стрельбищ. Именно сюда, за высокие кирпичные стены военного госпиталя, в пасмурное ноябрьское утро прибыл кэб, доставивший доктора Артура Пеллэма и инспектора Стэнли Хоуксби.

Хоуксби, вылезая из экипажа, поморщился, поправляя свой котелок.

– Место так себе, – проворчал он, окидывая критическим взглядом строгие, лишённые украшений фасады. – И запах. Больницы я не люблю. А военные больницы – тем более.

Пеллэм, напротив, дышал полной грудью, его острый взгляд учёного с интересом скользил по окружающей обстановке.

– Зато какая дисциплина, инспектор. Обратите внимание на геометрическую точность оконных проёмов. Идеальный порядок. Прямо противоположность тому хаосу, что царит в человеческом сознании при травме. Интересно, как они тут справляются с последним.

Их встретил у входа молодой, щегольски одетый лейтенант с безупречной выправкой и тревожным взглядом.

– Инспектор Хоуксби? Доктор Пеллэм? – отчеканил он. – Меня направил к вам полковник Монтегю. Прошу следовать за мной. Ситуация… деликатная.

Он повёл их по длинным, вымощенным кафелем коридорам, где воздух был стерилен и холоден, а из–за некоторых дверей доносились приглушённые стоны. Наконец, они остановились у отдельной палаты, у входа в которую, как часовой, стоял рослый сержант.

– Начну с того, что вы, вероятно, сочтёте это пустой тратой времени, – начал лейтенант, понизив голос. – Но приказ полковника – предоставить вам полное содействие. Речь идёт о капитане Эдварде Лоуренсе. Лучший офицер в полку. Образец для подражания.

– Что с ним случилось? – спросил Хоуксби, доставая записную книжку.

– Неделю назад на учениях в Олдершоте его лошадь понесла. Капитан упал, ударился виском о торчащий из земли кремень. Травма страшная. Врачи констатировали остановку сердца. Он был мёртв… – лейтенант замолчал, подбирая слова, – примерно четыре минуты. Но дежурному хирургу каким–то чудом удалось запустить сердце вновь.

– Замечательный результат от военной медицины, – сухо заметил Пеллэм. – И что же? Последствия травмы?

– Последствия, доктор, – лейтенант нервно обвёл взглядом коридор, – начались, когда он пришёл в себя. Его жена, миссис Лоуренс, была у его постели. Когда он открыл глаза, он… он отшатнулся от неё с таким ужасом, словно увидел привидение. Он не узнал её. Не узнал никого из сослуживцев, ни даже полкового священника. Он смотрел на всех дикими глазами и… и требовал объяснений, где он, и кто мы такие.

– Амнезия, – заключил Хоуксби, делая пометку. – Вещь неприятная, но, увы, не уникальная.

– Это не просто амнезия, инспектор, – голос лейтенанта дрогнул. – Когда он заговорил… это был не его голос. Вернее, голос–то его, но манера, слова… Он заговорил на архаичном, грубом английском, который сейчас уже не услышишь. И он заявил… – лейтенант сглотнул, – что он некий Джонатан Грейвз, простой каменотёс из Саутуарка, и что год на дворе, с его слов, тысяча семьсот восемьдесят второй от Рождества Христова.

В коридоре повисла напряжённая тишина. Хоуксби перестал писать и уставился на лейтенанта с немым вопросом.

Пеллэм же, напротив, прищурился, и в его глазах зажёгся тот самый интерес, который появлялся у него лишь перед решением сложной научной задачи.

– Тысяча семьсот восемьдесят второй? – переспросил он мягко. – И он настаивает на этом?

– Да, сэр. И это не бред. Его речь последовательна, хоть и странна. Он описывает детали жизни, которые… которые офицер и джентльмен знать не может. И он напуган. Напуган до глубины души.

Хоуксби тяжко вздохнул и сунул записную книжку в карман.

– Полагаю, нам стоит взглянуть на этого "каменотёса", – сказал он с оттенком раздражения. – Классический случай амнезии с конфабуляцией. Мозг, пытаясь заполнить пробелы, сочиняет прошлое, черпая обрывки из прочитанных книг, услышанных рассказов. Ничего сверхъестественного. Военные, простите, просто паникуют. Этот офицер их настоящая гордость, а тут такое. Нервы не выдерживают.

Лейтенант молча отворил дверь в палату.

Комната была залита холодным светом из окон, направленных на север. На койке у стены сидел мужчина лет тридцати пяти, с правильными чертами лица, но его осанка была далека от военной выправки, а плечи сильно ссутулены. Он был бледен, его пальцы беспокойно теребили край грубого больничного одеяла. Увидев входящих, он отодвинулся к изголовью, и в его широко раскрытых глазах читался животный страх.

– Не подходите! – его голос звучал неестественно хрипло. – Кто вы такие? Что сие за место? Сие не Лазаретный дом, я это вижу!

Пеллэм подошёл медленно, как приближаются к пугливому зверю, и остановился в нескольких шагах.

– Мы здесь, чтобы помочь, мистер Грейвз, – сказал он спокойно, намеренно используя это имя.

Человек на койке насторожился.

– Вы… вы знаете меня? – прошептал он.

– Мы кое–что слышали, – уклончиво ответил Пеллэм. – Вы говорите, вы каменотёс? Из Саутуарка?

– Так точно, добрый господин, – ответил тот, и в его интонациях проскальзывали подобострастие и страх, совершенно не свойственные офицеру. – Джонатан Грейвз. Тружусь на подрядах у мистера Смита с Бермондси–стрит. Ночью лег спать в своей каморке, а очнулся… здесь. В сих хоромах. В теле какого–то… барина.

Сказав это, он с отвращением посмотрел на свои собственные, ухоженные руки.

Хоуксби, стоя у двери, фыркнул, но Пеллэм жестом велел ему молчать.

– Любопытно, – продолжил Пеллэм. – Мистер Грейвз, не могли бы вы описать ваш Саутуарк? Каков он?

И тогда "Джонатан Грейвз" начал рассказывать. Он говорил о грязных, немощёных улицах, о зловонии от кожевенных заводов, о тавернах, где по вечерам собирался сброд со всего района. Он описывал цены на хлеб и эль, детали своей работы с известняком и гранитом, названия улиц и переулков, давно исчезнувших с карты Лондона. Его речь была грубоватой, усыпанной вышедшими из употребления словами и оборотами, но абсолютно живой и убедительной.

Хоуксби слушал, и его скептическое выражение лица понемногу начало сменяться недоумением. Это было совершенно непохоже на обычный бред сумасшедшего.

Когда они вышли из палаты, Хоуксби первым нарушил молчание:

– Ладно, возможно, это не просто конфабуляция. Возможно, он где–то вычитал эти детали. В каком–нибудь старом дневнике или романе.

– Конфабуляция, инспектор, – возразил Пеллэм, зажигая трубку, – обычно создаёт обрывчатые, логически не связанные, часто фантастические образы. Мозг фабрикует воспоминания на скорую руку. То, что мы только что слышали… это была целостная, детализированная, внутренне непротиворечивая личность. И обратите внимание на его речь – это не просто старомодный английский, это диалект и синтаксис, характерные именно для конца восемнадцатого века, причём для низших, необразованных слоёв. Этому не учат в офицерских училищах. Этому вообще нигде не учат. Такой язык можно было услышать только на улицах Лондона сто двадцать лет назад.

– Так что вы предполагаете? – спросил Хоуксби, и в его голосе впервые зазвучала не уверенность, а растерянность. – Что душа этого каменотёса вселилась в тело капитана? После того как его сердце остановилось?

Пеллэм выпустил струйку дыма в холодный больничный воздух.

– Я, инспектор, пока ничего не предполагаю. Я лишь констатирую факты. А факты таковы, что мы имеем физически тело капитана Эдварда Лоуренса. А ментально… мы имеем кого–то другого. Вопрос в том, кто этот "кто–то"? И является ли он тем, за кого себя выдаёт? Или же это нечто иное, использующее память давно умершего человека как маску?

Он повернулся к лейтенанту.

– Нам потребуются все медицинские отчёты о состоянии капитана. И, если это возможно, нам нужно поговорить с его женой. Миссис Лоуренс, я полагаю, всё ещё находится здесь?

Лейтенант кивнул.

– Она в комнате для посетителей. Но, профессор… она в ужасном состоянии.

– Подобное неизбежно, – вздохнул Пеллэм, – когда призраком становится не абстрактный дух, а твой собственный муж. Пойдёмте, инспектор. Наше "нестандартное" дело, кажется, только что приобрело историческое измерение. И, боюсь, оно куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

***

Последующие два дня были посвящены самому тщательному, весьма дотошному расследованию, которое только можно было представить, – расследованию, объектом которого была не место преступления, а человеческое сознание. Доктор Пеллэм превратил небольшую, забронированную для них комнату при госпитале в подобие своей университетской лаборатории, куда по его просьбе приносили самые разнообразные предметы.

Инспектор Хоуксби наблюдал за этим с нарастающим смешанным чувством скуки и тревоги. Скуки – потому что всё это казалось ему игрой в бирюльки, не имеющей отношения к реальной полицейской работе. Тревоги – потому что с каждым новым исследованием игра эта становилась всё более жуткой и необъяснимой.

Их подопечный, капитан Лоуренс, или тот, кто в нём обитал, по–прежнему сидел в своей палате, сгорбленный и напуганный. Но теперь, помимо разговоров, Пеллэм начал ставить эксперименты.

Первый инцидент произошёл вечером, когда медсестра, как обычно, зажгла электрическую лампу на стене. "Грейвз" вскрикнул, отпрянул от неё, как от адского пламени, и, пятясь, упал на койку.

– Колдовство! – закричал он, заслоняясь рукой. – Свет без огня и масла! Дьявольские штучки!

Он сжал в кулаке край одеяла, и его пальцы совершили странное, судорожное движение, будто он пытался высечь искру из ничего. Хоуксби, наблюдавший за этим, мрачно отметил про себя, что движение это было точной копией жеста человека, привыкшего пользоваться кресалом.

На следующий день Пеллэм принёс большой лист ватмана и карандаш.

– Мистер Грейвз, – сказал он мягко. – Вы говорите, вы из Саутуарка. Не могли бы вы набросать для меня план? Изобразите на нем ваш дом, вашу мастерскую, соседние улицы.

"Грейвз" с недоверием посмотрел на карандаш, но взял его неуверенной, но крепкой рукой каменотёса. И затем, к изумлению Хоуксби, он начал рисовать. Линии были грубыми, но четкими. Он выводил извилистые улочки, ставил крестики там, где стояли церкви, заштриховывал кварталы, поясняя: "Здесь кожевни, вон там – доки, а тут, на Бермондси–стрит, лавка мистера Смита". Он подробно изобразил район вокруг старого Лондонского моста, с его лабиринтом переулков и скученных домов.

Хоуксби, достав карманный план Лондона, сверился и покачал головой.

– Полная ерунда, профессор. Половины этих улиц не существует. Там сейчас склады и новые трактиры.

– Именно, инспектор, – не отрывая взгляда от рисунка, ответил Пеллэм. – Он рисует не современный Лондон. Он рисует Лондон, каким он был сто двадцать лет назад. И, судя по точности расположения известных исторических объектов, которые сохранились, он делает это по памяти с удивительной топографической точностью.

Но настоящий эксперимент начался тогда, когда Пеллэм перешёл к устным опросам. Он уселся напротив "Грейвза" с блокнотом, а Хоуксби, от нечего делать, занял место у окна, заранее приготовившись скептически хмыкать.

– Мистер Грейвз, – начал Пеллэм. – Вы упомянули вчера, что платите шесть пенсов за квартиру. Это недельная плата?

– Недельная? – "Грейвз" с недоумением посмотрел на него. – Годовая, сударь! Шесть пенсов в год за каморку под лестницей. И то дорого!

Пеллэм что–то отметил в блокноте.

– А хлеб? Сколько стоит буханка?

– Пенни, сударь. Чёрствый – и того дешевле. А эль в "Кривом судье" по два пенни за кружку. Хороший, крепкий.

Хоуксби не выдержал:

– "Кривой судья"? Что ещё за заведение такое?

"Грейвз" потупился, явно смущённый.

– Таверна, сэр. В Саутуарке. Не место для благородных господ.

Пеллэм продолжил, задавая вопросы о политике, о короле Георге III, о слухах, ходивших по городу. "Грейвз" оживился. Он с готовностью рассказывал о непопулярной войне с американскими колониями, о высоких налогах, о том, что король, мол, "тронулся умом", и о новомодных механизмах, которые лишают честных людей работы. Его знания были отрывочными, почерпнутыми из слухов и разговоров в пивных, но они были абсолютно аутентичными для своего времени. Он не цитировал учебники; он пересказывал сплетни, которые мог слышать простой ремесленник в 1782 году.

Хоуксби, вначале скептичный, постепенно совершенно затих. Он видел, что Пеллэм не подсказывает ответы, а лишь задаёт вопросы. И ответы лились рекой. Причем все они были детализированные, полные жизни, и что самое главное – совершенно чуждые мировоззрению капитана Лоуренса, выпускника Итона и Сэндхерста.

На третий день Пеллэм принёс с собой портфель. Он достал оттуда несколько репродукций старинных гравюр.

– Мистер Грейвз, посмотрите на эти изображения. Узнаёте ли вы что–нибудь?

Он показывал ему виды Лондона, рынков, церквей. "Грейвз" кивал, комментировал: "А, это Старый мост, ещё до пожара", или "Церковь Святой Марии, я там как–то раз чинил карниз".

И тогда Пеллэм медленно положил перед ним ещё одну гравюру. На ней был изображён мрачный, покосившийся дом с вывеской, на которой угадывался силуэт судьи с кривым париком. Название было выведено готическим шрифтом: "The Crooked Judge3".

Реакция была мгновенной и шокирующей. "Грейвз" буквально отпрянул, словно от удара хлыстом. Вся кровь отхлынула от его лица, сделав его мертвенно–бледным. Его дыхание перехватило. Он с ужасом уставился на изображение, потом резко отвел взгляд, уткнувшись в одеяло.

– Нет… нет, прошу вас, уберите это, – прошептал он, и его голос дрожал. – Не место для честного человека. Там… там я и подписал свой договор.