Расследования доктора Пеллэма

Он начал с ботанических атласов. "Flora Britannica2", труды Гукера, монографии по экзотической флоре Африки и Южной Америки. Он искал что–либо, хотя бы отдалённо напоминающее ту тёмную, жилистую лозу с листьями, впитывавшими свет. Он выписывал латинские названия, сравнивал гравюры, изучал описания механизмов роста. Бесполезно. Одни растения цеплялись усиками, другие – воздушными корнями. Ни одно не прирастало к стене с такой плотоядной плотностью. Ни одно не демонстрировало столь осмысленный, сетеобразный узор роста.

От ботаники он перешёл к фольклору и трактатам по так называемой "естественной магии". Альберт Великий, Парацельс, труды о мандрагоре и других "волшебных" растениях. Здесь было больше поэзии, чем науки, но и здесь он не нашёл ничего, что соответствовало бы описанию. Мифические растения обычно цвели драгоценностями или пели; они не образовывали на стене подобие кровеносной системы и не порождали самодвижущиеся тени.

К вечеру, когда за окнами вновь сгустились сумерки, подкреплённые всё тем же надоедливым дождём, Пеллэм откинулся на спинку стула и с досадой отшвырнул от себя толстенный фолиант. Вывод был неизбежен и одновременно неприемлем для его научного ума. Это растение, если это вообще было растением в общепринятом понимании, не было описано наукой. Оно было либо чудовищной мутацией, порождённой какими–то неизвестными условиями, либо чем–то совершенно иным, пришедшим из области, для которой у ботаники просто не было слов.

Он вспомнил слова служанки: "процвела по стене, как вино". Это была не метафора. Это было точное наблюдение. Тень не отбрасывалась, она проявлялась, как изображение на фотопластине. А лоза была её материальным воплощением, своего рода плодом, выросшим из этой тени.

"Паразит, – подумал Пеллэм, – но не биологический. Метафизический. Он питается не соками растения–хозяина, а… чем–то иным. Энергией? Памятью? Самой субстанцией реальности в этом месте?"

Он потушил лампу и вышел наружу в сырой вечерний воздух, чувствуя странное возбуждение, смешанное с ледяной тяжестью на душе. Он стоял на пороге чего–то нового, чего–то, что могло бы перевернуть все его представления о мире. Но ценой этого открытия, возможно, была жизнь человека.

***

Тем временем в особняке "Ашер–Хаус" царила напряжённая тишина. Инспектор Хоуксби, несмотря на своё растущее беспокойство, был, прежде всего, практиком. Он не мог позволить дому оставаться без присмотра. Для наблюдения был оставлен молодой констебль Робертс, парень лет двадцати пяти, румяный, полный здоровья и того непоколебимого скепсиса, который присущ молодым полицейским, ещё не сталкивавшимся с тем, что лежит за гранью их понимания.

Его пост располагался в столовой на первом этаже, откуда было видно и вход в кабинет Харди наверху, и часть западной стены через высокое окно в конце коридора. Первые несколько часов прошли в полной безмятежности. Дом был тих, лишь изредка потрескивали половицы, остывая после ушедшего дня. Робертс, сидя на стуле, боролся со сном и скукой. Все эти разговоры о тенях и призраках он считал чепухой, плодом разыгравшегося воображения ирландской служанки и чудаковатого профессора.

Около полуночи дождь наконец прекратился, и из–за рваных облаков выглянула луна. Её холодный, призрачный свет упал в коридор, окрасив его в серебристо–синие тона. Робертс, чтобы размять ноги, прошелся до окна и выглянул в сад. Лунный свет падал прямо на западную стену, и тёмная лоза на её поверхности казалась теперь не просто растением, а каким–то сложным, отлитым из металла барельефом.

Именно тогда он это увидел.

Сначала это было едва заметное движение на периферии зрения. Он повернул голову. На стене, в полосе лунного света, отчётливо была видна тень. Но это была не бесформенная "корявая полоса", как описывала Бриджит. Это была тень человека. Чёткая, ясная, с узнаваемыми силуэтами плеч, головы и торса. Она была неподвижна, и Робертс с облегчением подумал, что это, должно быть, его собственная тень, каким–то образом причудливо отброшенная светом.

Но он стоял на месте. А тень… двинулась.

Она не скользила, как обычная тень. Она оторвалась от того места, где была, и поползла по стене в сторону, где гуще всего разрослась лоза. Движение тени было плавным, но неестественным, словно тень была не проекцией, а настоящим живым существом, ползущим по вертикальной поверхности.

Робертс онемел. Он чувствовал, как волосы на его голове зашевелились. Он хотел крикнуть, но звуки застряли в горле. Он мог только остолбенело наблюдать, заворожённый этим кошмарным зрелищем.

Тень достигла края лозы. И тут произошло самое невообразимое. Она не просто скрылась в её гуще. Она стала… вливаться в неё. Чёрный силуэт человека как бы расплылся, растекся по сложному узору из стеблей и листьев, и за секунду полностью растворился в них, будто лоза впитала его в себя, как губка впитывает воду.

В тот же миг Робертсу показалось, что вся лоза на миг шевельнулась, словно вздохнула, и глянцевая поверхность её листьев блеснула лунным светом с новой, жуткой интенсивностью.

Этого зрелища было достаточно. Молодой констебль, забыв обо всех инструкциях и о своей профессиональной гордости, с оглушительным криком бросился прочь из коридора, сломя голову выскочил из дома и побежал по темным улицам Хэмпстеда по направлению к ближайшему полицейскому участку.

***

Час спустя инспектор Хоуксби, накинув на плечи пальто поверх пижамы, стоял в своём кабинете в Скотленд–Ярде и смотрел на трясущегося как осиновый лист констебля Робертса. Парень был бледен, его форма была в грязи, а в глазах стоял такой непритворный, животный ужас, что даже у самого Хоуксби похолодело внутри.

– Успокойтесь, констебль, – сказал он, наливая молодому человеку стакан виски. – Глубоко вдохните и расскажите всё по порядку.

Робертс, с трудом переводя дух, дрожащими руками приняв стакан, выпил залпом и, закашлявшись, выпалил свою историю. Он не приукрашивал, не пытался казаться героем. Он просто описал то, что видел, и в его голосе звучала такая искренняя, неконтролируемая паника, что сомневаться в его словах не приходилось.

Когда он закончил, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Хоуксби молча смотрел на него, затем медленно обошёл стол и сел в своё кресло. Он чувствовал, как почва уходит у него из–под ног. Его мир, построенный на фактах и логике, трещал по швам. Призрачные тени служанки можно было списать на истерику. Но констебль Робертс был своим, полицейским. Трезвым, надёжным парнем. И он видел не просто абстрактную тень. Он видел тень человека, которая растворилась в растении.

"Ладно, Профессор, – с горькой иронией подумал Хоуксби. – Кажется, вы были правы".

Он приказал дежурному сержанту отвести Робертса в лазарет и убедиться, что тому дали успокоительное, а сам остался сидеть в темноте своего кабинета, глядя на огни ночного Лондона за окном. Он боролся с собой. Признать это – значило признать, что всё, во что он верил, всё, на чём строилась его работа, было неполным, и в чем–то даже ущербным. Но отрицать свидетельства было уже невозможно.

На следующее утро, едва занялся рассвет, Хоуксби стоял на пороге квартиры Пеллэма. Профессор, уже одетый и бодрый, несмотря на ранний час, впустил его.

– Инспектор? Что случилось? – спросил Пеллэм, взглянув на его осунувшееся лицо.

– Ночью в доме произошло новое происшествие, – без предисловий начал Хоуксби. Он коротко рассказал о констебле Робертсе, но передав саму суть случившегося. – Он клянётся, что видел, как по стене в лунном свете проползла чёткая тень человека, а затем… эта тень отделилась от стены и, цитирую, "растворилась в лозе".

Пеллэм слушал, не перебивая. На его лице не отражались ни торжество, ни ужас, а лишь глубокая, сосредоточенная мысль.

– Тень человека… – протянул он. – Значит, процесс продолжается. И он, похоже, избирателен.

Хоуксби тяжело вздохнул и, наконец, произнёс то, что давило на него всю ночь. Он посмотрел Пеллэму прямо в глаза, и хотя в его взгляде всё же присутствовала тень былого скепсиса, но теперь она тонула в море вынужденного признания правоты профессора и собственной растерянности.

– Ладно, профессор, – прозвучал его голос устало и почти смиренно. – Допустим, вы правы. Что это за дьявольщина происходит? Что мы видели? Что забрало Харди и… впитало его тень?

Пеллэм подошёл к окну. Заним просыпался самый обыденный, реальный город.

– Я провёл вчера весь день в библиотеке, инспектор. И не нашёл ничего, что могло бы нам помочь. Это не растение. По крайней мере, не в том смысле, как мы его понимаем. Я начинаю подозревать, что мы имеем дело с некоей формой… симбиотического паразита. Но паразитирует он не на органической материи. Он паразитирует на самом пространстве, на времени, может быть, на памяти этого дома. Он проецирует себя в виде тени – фантома, питающегося… чем? Страхом? Одиночеством? Энергией самого бытия? А затем, насытившись, он прорастает, как грибница, в нашу реальность. Эта лоза – его физический якорь, его способ закрепиться в нашем мире.

Он повернулся к Хоуксби.

– А мистер Харди… я боюсь, что он стал его первым приемом пищи. Или, что ещё хуже, его средой обитания. Его тень была не просто поглощена. Она была… ассимилирована. И то, что видел констебль, возможно, было эхом мистера Харди, его последним следом в нашем мире, который это существо окончательно втянуло в себя.

Хоуксби молчал, переваривая услышанное. Слова Пеллэма звучали как бред сумасшедшего, но они были единственной нитью, которая хоть как–то связывала разрозненные, безумные факты.

– И что нам делать? – спросил он наконец, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую он уже не пытался скрыть. – Как остановить… это?

– Я не знаю, инспектор, – честно признался Пеллэм. – Но если это существо питается и растёт, значит, его можно и уморить голодом. Или найти способ разорвать его связь с нашей реальностью. Нам нужно провести эксперимент. Но для этого… – он посмотрел на Хоуксби с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой, – нам придётся провести ночь в том доме. Я должен увидеть это своими глазами.

Хоуксби сглотнул. Мысль о добровольном возвращении в тот проклятый дом вызывала у него физическую слаость. Но он кивнул.

– Ладно. Чёрт с ним. Но на этот раз, профессор, я буду вооружён не только свистком и протоколом.

– И я, инспектор, – ответил Пеллэм, – возьму с собой нечто более существенное, чем ботанический атлас.

***

Решимость инспектора Хоуксби, стоившая ему немалых усилий, начала испаряться, едва они с Пеллэмом переступили порог особняка "Ашер–Хаус" с наступлением сумерек. Дом встретил их не просто тишиной, а таким безмолвием, словно воздух внутри застыл, превратившись в тяжёлую, непрозрачную субстанцию, которая не пропускала звуки. Последние слуги, кроме верного Бэнкрофта, были по настоянию Пеллэма отправлены к родственникам. Миссис Харди, на грани истерики, уехала в отель. Констебль, охранявший дом, был отозван. Они остались одни.

– Если я сойду с ума, профессор, – мрачно пошутил Хоуксби, водружая на стол в кабинете Харди массивный керосиновый фонарь, – я завещаю свою пенсию тому, кто докажет, что вы меня гирпо… гипортизировали.

– Гипнотизировали, – поправил его Пеллэм, расставляя на том же столе несколько предметов из своего кейса. И это действительно были не ботанические атласы, а увесистый том в потёртом кожаном переплёте с застёжками, небольшая лупа и записная книжка. – И будьте уверены, ваша пенсия в полной безопасности. То, что мы ищем, куда действеннее гипноза.

Он подошёл к окну. Снаружи, вплотную к стеклу, стояла непроглядная стена лозы. Её листья, казалось, стали ещё темнее, почти абсолютно чёрными, и теперь не просто поглощали свет, а как будто испускали обратно лёгкое, зловещее свечение, отдававшее гнилой зелёной фосфоресценцией. Пеллэм плотно задернул тяжёлую портьеру, отсекая от глаз этот вид.

– Мы не должны смотреть на неё, пока не наступит время, – пояснил он. – Нам нужен чистый эксперимент. Лунный свет должен падать на стену внутри этого кабинете, а не снаружи.

Они устроились в креслах, расположив фонарь так, чтобы его свет не мешал наблюдению за стеной, противоположной окну. Эта стена была свободна от растительности и заставлена лишь книжными шкафами. Часы на камине пробили одиннадцать. Началось томительное ожидание. Хоуксби, положив на колени увесистую полицейскую дубинку, время от времени поглядывал на Пеллэма. Тот сидел с закрытыми глазами, но по лёгкому движению его век и сложенных домиком пальцам было ясно, что он не спит, а сосредоточенно обдумывает каждую деталь.

Полночь. В доме что–то изменилось. Тишина стала иного качества – напряжённой, звенящей, будто перед грозой. Воздух стал тяжелее, холоднее.

– Профессор, – тихо позвал Хоуксби, – вам не кажется, что…

– Тс–с, – остановил его Пеллэм, не открывая глаз. – Прислушайтесь. Не ушами. Всем своим существом.

И тогда Хоуксби почувствовал это. Лёгкую, едва уловимую вибрацию, исходящую от самой стены. Словно по её каменным жилам пробежал ток.

Пеллэм медленно поднялся и, сделав знак инспектору следовать за собой, подошёл к стене. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, падал на неё косым серебристым лучом.

Сначала это были лишь пятна. Бесформенные, колеблющиеся, как отражения на поверхности воды. Но постепенно они стали уплотняться, обретать структуру. Это не были тени от веток за окном которых скрыли плотной портьерой. Это было нечто, рождающееся внутри самой штукатурки.

– Господи Иисусе, – прошептал Хоуксби, и его рука сама потянулась к дубинке.

Тени начали жить своей жизнью. Они не просто дрожали – они двигались, перетекали одна в другую, складываясь в узнаваемые, кошмарные сцены. Вот тень человека, в которой без труда узнавалась плотная фигура мистера Харди, сидит в этом самом кресле, курит сигару. Вот он встаёт, подходит к шкафу, достаёт книгу. Движения были резкими, неестественно быстрыми, как в немом кино. Сцена повторилась. И ещё раз. И снова.

– Петля, – тихо сказал Пеллэм. – Временная петля. Он застрял в своих последних моментах. Это эхо, отпечаток его существования.

Но вот на стене, рядом с тенью Харди, проступила другая – та самая, "длинная и скрюченная". Тень лозы. Она не была статичной. Она шевелилась, пульсировала, как живой организм. И по мере того как тень Харди в очередной раз проигрывала свой короткий цикл – кресло, шкаф, книга – тень лозы приближалась к ней. С каждым повтором она становилась ближе, чётче, агрессивнее.

И тогда они увидели главное. В тот миг, когда тень Харди снова оказалась в центре стены, тень лозы резко рванулась вперёд. Она не набросилась. Она… обволокла её. Тонкие, чёрные щупальца теней обвили человеческий силуэт, сжимаясь, втягивая его в себя. Тень Харди затрепетала, совершила несколько судорожных движений – и начала растворяться, вливаться в более крупную, сложную тень растения, словно чернильная клякса, растекающаяся по промокашке. Через несколько секунд от неё не осталось и следа. Тень лозы на миг стала гуще и темнее, а затем медленно отступила, продолжая своё неторопливое, пульсирующее движение по стене.

Хоуксби стоял, не в силах оторвать взгляд. Его лицо посерело. Он был полицейским, он видел смерть, но то, что он только что наблюдал, было не смертью. Это было нечто более ужасное – уничтожение, стирание, поглощение самой сущности.

– Он… он в ней, – хрипло выдохнул он. – Вы были правы. Она его съела.

Но Пеллэм не слушал. Его взгляд, острый и пронзительный, был прикован не к самому действию, а к узору, который образовала тень лозы в момент поглощения. Сложный, геометрически точный рисунок из переплетающихся линий и спиралей. И в его памяти звякнул колокольчик.

– Инспектор, светите сюда! – резко скомандовал он, указывая на стену.

Хоуксби, ошеломлённый, послушно направил луч фонаря на то место, где только что разворачивалась трагедия. Тень лозы, лишённая лунного света, исчезла. Но Пеллэм подбежал к лежащей на столе книге, с дрожью в руках расстегнул застёжки и ракрыл старый том. Он лихорадочно перелистывал страницы, испещрённые гравюрами и схемами, надписанными на латыни.

– Да, да, конечно! – прошептал он. – "De Elementalibus Animatis"! Одушевлённые элементали! До их пор я думал, что это всего лишь аллегория!

– Что?! – не понял Хоуксби.

Пеллэм нашёл нужную страницу и поднёс книгу к стене рядом с тем местом, где только что была тень. На пожелтевшей бумаге была изображена гравюра. И узор на ней – сложное переплетение линий, напоминающее то ли схему, то ли печать – в точности, до мельчайшей детали, совпадал с тем, что они только что видели в очертаниях тени лозы.

– Смотрите! – торжествующе воскликнул Пеллэм. – Это не просто растение! Это "Умбравитис"! Тенеплетень! Алхимики описывали его как паразитическую форму жизни, существующую на грани мира физического и мира теней!

Хоуксби смотрел то на книгу, то на стену, пытаясь связать воедино безумие происходящего с сухими строчками старинного фолианта.

– Но… что это значит?

– Это значит, что оно питается не водой и светом! – глаза Пеллэма горели холодным огнём открытия. – Оно питается временем! Памятью! Энергией бытия! Оно впитывает саму жизненную силу, оставляя лишь пустую оболочку, как выброшенную кожуру! Оно проецирует себя как тень, находит жертву, замыкает её в петле её же прошлого, а затем поглощает, как мы только что видели! Эта лоза… это лишь физический симптом, материальное воплощение паразита в нашем мире! Рудимент, якорь!

Он отступил от стены, и его взгляд упал на окно, за которым таилась тёмная масса лозы.

– Мистер Харди не просто исчез, инспектор. Его сущность, его "тень", его самость – заточена внутри этого существа. Он – её пища. И она… – Пеллэм обвёл взглядом комнату, и его голос стал тревожным, – она продолжает расти. Она не насытилась. Ей нужно больше. Она голодна. И она ищет новую жертву.

В тот же миг оба почувствовали, как температура в комнате резко упала. Их собственные тени, отбрасываемые фонарём на противоположную стену, вдруг дрогнули и на мгновение поплыли в сторону, словно их потянуло невидимым течением по направлению к тому месту, где исчезла тень Харди.

Хоуксби отшатнулся, словно от удара током. Он смотрел на свою собственную, изменившуюся тень с таким ужасом, какого не испытывал даже при виде призрака.

– Она… на нас смотрит? – прошептал он.

Пеллэм не ответил. Он стоял, глядя на гравюру в книге, а затем на задернутые шторы, за которыми ждала своёго часа физическая плоть тенеплетеня. На его лице не было страха. Была лишь сосредоточенная, леденящая душу ясность. Охотники только что ясно поняли, что они сами стали дичью. Научное наблюдение превратилось в борьбу за выживание.

– Да, инспектор, – наконец тихо сказал он. – И теперь она знает, что мы здесь. И что мы… вкусно пахнем. Нам нужно действовать и успеть до рассвета. Или мы рискуем стать частью этого узора навсегда.

***

– Значит, рубить и жечь? – Хоуксби сжал в руке топор, принесённый из сарая Бэнкрофтом. Его лицо, всё ещё бледное от ужаса, выражало теперь твёрдую, отчаянную решимость. – Классический метод. Огонь очищает всё.

Он сделал шаг к задернутым шторам, за которыми угадывалось тёмное присутствие лозы, но сильная, костлявая рука Пеллэма легла на его плечо.

– Нет, инспектор. Ни в коем случае, – голос профессора был напряжён, но твёрд и решителен. – Вы же не тушите кипящее масло водой. Вы лишаете его кислорода. То, с чем мы столкнулись – это симбиоз, пусть и насильственный, материи и тени. Физическое уничтожение её физического проявления может быть сродни вскрытию бомбы. Мы не знаем, что высвободится. Энергия, поглощённая ею, может вырваться наружу непредсказуемым образом. Мы можем не спасти Харди, а добить его. Или стать следующей её жертвой.

– Так что же делать?! – в голосе Хоуксби слышалось отчаяние. – Сидеть и ждать, пока она и до нас доберётся?

– Нам нужно не уничтожить её, – сказал Пеллэм, его взгляд снова устремился к старинному тому на столе. – Нам нужно заставить её отпустить добычу. Лишить её питательной среды. Создать условия, для неё невыносимые.

Он снова начал листать книгу, пробегая пальцем по строчкам, написанным на латыни. Его губы шептали слова: "…umbra… lunae… argentum vivum… да, конечно! Серебро! Лунный металл!"

Хоуксби смотрел на него, не понимая.

– Профессор, если вы предложите осыпать эту дрянь лунными камнями, я…

– Не камнями, инспектор. Зеркалами, – Пеллэм захлопнул книгу. – В алхимической традиции тень, ночь, иллюзии – это царство Луны. А металл Луны – серебро. Оно обладает свойством отражать, отталкивать, очищать. Это антитеза тьме, которая впитывает. Нам нужно не атаковать тьму, а направить на неё свет, но свет особый – отражённый, усиленный и преображённый. Нам нужны зеркала. И как можно больше. Идеально – из полированного серебра.

– Серебряные зеркала? – Хоуксби смотрел на него, как на сумасшедшего. – Где вы хотите их взять? Взять напрокат у королевы?

– Нет, – Пеллэм уже надевал пальто. – У местного ювелира. И у антиквара. Бэнкрофт! – он резко обернулся к дворецкому, застывшему в дверях с лицом маски. – Вам знаком ювелир мистер Элдрич на Хай–стрит? Разбудите его. Скажите, что дело жизни и смерти. Нужны все зеркала, какие у него есть. Особенно старинные, с серебряной амальгамой. Или, если найдётся, чисто серебряные пластины, отполированные до блеска. Деньги не важны. Инспектор, вам нужно найти транспорт. И помощников. Не полицейских, а каких–нибудь крепких грузчиков. И им совершенно не нужно знать, что и зачем мы делаем.

Началась лихорадочная, почти безумная деятельность посреди ночи. Хоуксби, движимый остатками дисциплины и абсолютным доверием к Пеллэму, мчался по спящему Хэмпстеду, стучался в двери, используя свой значок, чтобы реквизировать телегу и двух сонных, перепуганных рабочих из ночной смены. Пеллэм тем временем, в сопровождении Бэнкрофта, вломился в лавку мистера Элдрича, и, щедро сыпля гинеями, собрал всю его коллекцию, куда вошли: несколько больших настенных зеркал в тяжёлых рамах, пара старинных дамских трюмо с изрядно потускневшей, но ещё отражающей поверхностью, и, самое ценное, две большие полированные серебряные пластины, которые ювелир использовал как демонстрационные подносы.

К четырём часам утра всё было доставлено к особняку. Небо на востоке уже начало светлеть, предвещая рассвет. Рабочие, получив щедрую плату и так и не поняв, что происходит, поспешили ретироваться. Пеллэм, Хоуксби и Бэнкрофт остались перед западной стеной дома.

Лоза в предрассветном полумраке казалась особенно зловещей. Она казалась живой, настороженной, будто чувствовала исходящую от собранных зеркал угрозу.

– Теперь что? – спросил Хоуксби, с трудом переводя дух. – Будем крестить её?

– Почти что, инспектор, – Пеллэм, скинув пиджак, сам взялся за установку самого большого зеркала. – Мы создадим оптическую пушку. Мы направим первый утренний солнечный свет, усиленный и умноженный серебром, прямо на неё. Мы не будем жечь её. Мы ослепим её. Мы заставим её отвергнуть то, что ей не принадлежит.

Они работали быстро, устанавливая зеркала и серебряные пластины на подставки, ящики, всё, что было под рукой. Пеллэм, вооружившись угломером из своего кейса, выстраивал их в цепь, рассчитывая траекторию отраженного света. Главное зеркало было направлено на восток, чтобы поймать первые лучи. Следующие должны были перенаправлять этот сконцентрированный поток света на лозу.

Когда всё было готово, они замерли в ожидании. Воздух снова наполнился напряжённым гулом. Лоза, казалось, сжалась. На её поверхности зашевелились тени, пытаясь сформироваться в нечто, но в предрассветной мгле им не хватало силы.

И тогда взошло солнце.

Первый луч, тонкий и острый как бритва, тронул верхушки деревьев. Он упал на первое, самое большое зеркало. Яркое пятно света, дрогнув, прыгнуло на следующую серебряную пластину, а от неё – на следующее зеркало. Цепь ожила. И в финале, сконцентрированный, почти невыносимо яркий сноп света, вобравший в себя чистоту утра и холодную силу серебра, ударил прямо в центр лозы.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Лоза не загорелась. Она затрепетала, словно её пронзили электрическим разрядом. Тёмные, глянцевые листья свернулись, потемнели ещё больше, приобретя цвет пепла. По всей её поверхности забились, заплясали в конвульсиях чёрные тени. Они метались, пытаясь спастись от невыносимого света, но серебряный луч, холодный и безжалостный, пронизывал их насквозь. От лозы пошёл не дым, а странный, едкий запах озона и статического электричества, смешанный с ароматом гнилой зелени.

Хоуксби, прикрыв глаза рукой от яркости, смотрел на это, словно заворожённый. Он видел, как тени, бывшие когда–то мистером Харди, начали отделяться от общего клубка. Они не растворялись, а словно вытягивались из массы лозы, притягиваемые светом.

И тогда произошло то, что нельзя было услышать ушами, но что ощутило всё их существо. Тихий, но отчётливый "хлопок" в самой ткани реальности. Воздух дрогнул.