Миры темных эпох

– Ну если Артос например попросит, или Дракс с Настисом, мы ведь друзья неразлучные еще с первого года обучения, конечно все отдам. Я даже без слов пойду с ними хоть за Великий Хребет! Ну а если кто-то чужой окажется? Да еще если он вдруг вор и мошенник? Мда… как все непонятно… – прошептал я себе под нос.

"Всякому просящему у тебя давай и не требуй назад, ибо Отец желает, чтобы всем было даруемо от Его благодатных даров. Блажен дающий по заповеди, ибо он безукоризненный. Горе же тому, кто берет, ибо если берет, имея нужду, то он неповинен, но если не имея нужды берет, до даст отчет, почему и для чего брал. Оказавшись в темнице, он будет допрошен о своих деяниях и не выйдет оттуда до тех пор, пока не отдаст последней монеты."

– Ну, вот тут уже кое-что понятно – вор и мошенник должен сидеть в тюрьме. Только получается, что блаженным быть хорошо и даже почетно? – недоуменно спросил я непонятно кого. – А я все время думал, что это слово вроде ругательства! Так, чего там дальше…

Я развернул свиток шире.

"Не убивай, не прелюбодействуй, не растлевай детей, не развратничай, не кради, не занимайся колдовством и чародейством…"

Я настолько углубился в чтение свитка, что потерял счет времени и вздрогнул от очередного скрипа двери. Артос с интересом взглянул на меня, в уголках глаз углубились морщины, показавшие, что он незаметно улыбнулся в глубине своей рыжей бороды.

– Пора облачатся! – громко сказал он. – А свечи надо экономить, мы пока ещё не так богаты.

И действительно, солнце поднялось над крышами домов и его лучи по-весеннему задорно пробегали по моей комнатушке – один из немногочисленных плюсов дешевых комнат на верхних этажах.

Затушив свечи, Артос подошел к кровати и стал в очередной раз проверять железо моих доспехов.

– Прочитал? – как бы мимоходом спросил он.

– Да. Кое-что я даже понял, но вопросов стало гораздо больше.

– Так и должно быть. Вопросы будут еще долго появляться, возможно, даже всю жизнь. И вот тут главное не лениться, а искать на них ответы. Хотя в наши времена это трудное, а иногда и смертельно опасное дело.

К концу фразы голос Артоса скатился почти до шепота, так что мне изрядно пришлось напрячь слух.

– Ты же не считаешь меня трусом?

– Нет, мой мальчик, не считаю. Не в кого тебе быть трусом. А теперь вставай живо с табурета! Нам еще до площади добираться. Я там вчера договорился с хозяином одной таверны, что бы наших лошадей у него пристроить, но боюсь, что пара лишних монет из ловких рук может изменить его обещание.

Я рывком поднялся, быстро шагнул к нему и развел руки в стороны, чтоб старому воину было удобнее нацепить на меня кирасу. Замки легко защелкнулись со смачным звоном, и две половинки доспеха плотно прилегли к торсу. Закрепляя на мне наплечники и наручи, Артос промолвил:

– Хоть что-нибудь вообще запомнил из прочитанного?

Я повернулся другим боком и вздохнув поглубже ответил по памяти:

– Не давай ложной клятвы, не лжесвидетельствуй, не злословь, не помни зла. Не будь двойственным ни в мысли, ни в слове. Слово твое да не будет лживым или пустым, но исполнено делом. Не будь корыстолюбивым, алчным, лицемерным, злонравным и надменным. Не питай ненависти ко всякому человеку, но одних обличай, за других молись, а иных возлюби больше души своей, – тут я снова набрал в легкие воздух и продолжил, – избегай всего дурного. Не будь гневлив, ревнив, склонен к препирательствам и преисполненным ярости, ибо это ведет к убийству. Не будь похотлив, ибо похоть ведет к блуду, не будь сквернословом и человеком с нескромным взглядом, ибо из всего этого происходят прелюбодеяния. Не будь лжив, сребролюбив и тщеславен – из этого происходит воровство. Не будь склонным к ропоту, не будь строптивым и лукавомыслящим – из этого происходят богохульства. Будь кроток, долготерпелив, милостив, незлобив, мирен. Не превозносись и не предавай души своей дерзости. Пусть не прилепляется душа твоя к людям надменным, но общайся с праведными и смиренными, – протараторил я прочитанное словно войсковой устав, который заучивал в течении последних десяти лет, наравне с историей Империи, историей императорского рода, правил тактики и стратегии.

– Все приключающиеся с тобой обстоятельства принимай как благие, зная, что без Бога ничего не бывает, – продолжил Артос, пока я переводил дух после своей тирады, – все, ты готов.

Артос обошел вокруг меня, похлопывая по железу на спине и груди, проверил как сидят доспехи и скептически хмыкнул:

– Вот как в таком воевать? Только для парада и годиться!

– Артос, твой взгляд на мир безнадежно устарел! Эти доспехи сделаны на новых прессах и по самой совершенной технологии! Император, между прочим, закупил их за большие деньги у южан и все ради защиты своих солдат и повышения мощи войск!

– Это все ради великого похода за Великий Хребет, – проворчал старик. – Я кстати нашел в твоем железе кое-что лишнее и убрал.

Прошедший под кожей головы холодок ощетинил мои волосы на затылке.

– И что же там было лишним? – с тихим изумление прошептал я.

– Да пара круглых пластин изнутри кирасы. Одна на передней, другая на задней части.

– Артос! Это же дополнительная защита чтоб ни один враг не достал никаким оружием до сердца!

– Парень! – повысил голос Артос, и очень строго взглянул снизу-вверх в мои глаза. – С каких это пор пара тонких медных пластин вдруг стали непробиваемые для меча, копья и стрелы? А именно из этого были сделаны эти штуковины, что я отодрал от твоего железа. И мнутся они в руках как глина гончарная.

Артос выразительно поднял ладонь и с силой сжал громадный кулак.

– Но нам именно так объясняли их необходимость, – растеряно пролепетал я. – И ведь в эту форму одели почти всё войско. В народе его даже назвали "непобедимым".

– Время покажет, что вы за воинство такое! Вперед! – громко скомандовал Артос и исчез за дверью.

Глава 2

Я подхватил стоящий в углу у кровати меч и уже привычным движением прицепил его к специальным кольцам на кирасе.

"И что ему не нравиться в новой форме?" – недоумевал я. – "Очень удобная, практичная и создает непередаваемое чувство защищенности, в отличии от старых кольчуг".

Я быстро засеменил по старым ступеням крутой лестнице, стертыми на полдюйма сотнями пар сапог, туфелек и еще не известно какой обувью. Спустился, почти перепрыгивая пролеты, и вылетел на улицу, вздохнув воздух проснувшегося большого города вмести с запахом пекущихся булок из расположившейся недалеко пекарни и мочи из ближайшей подворотни. Я уже давно привык к этим контрастам, и если обращал на что-то из этого особое внимания, то исходя только из собственного настроения в конкретную минуту своей жизни.

Раздалось мерное цоканье, и из-за побитого угла дома появился Артос, ведущий в поводу наших лошадей. В правой руке он держал поводья моего красавца Арго серой масти, стройного и поджарого, с постоянно подрагивающими ноздрями, а в левой – своего Хруста, низкого, коротконогого, но невероятно мощного и выносливого. Говоря одним словом – кони были копиями своих хозяев.

Легко забравшись в седла, мы бок о бок поехали по узкому проулку, на котором расположился наш дом. Через квартал мы повернули направо на уже гораздо более широкую, вымощенную серым булыжником, улицу, и направились прямиком к портовой площади. Дороги в городе были пока еще полупустые, но, судя по крикам и возне внутри домов, многие уже готовились двинуться в одном с нами направлении.

– И все-таки многое не понятно, – прервал я молчание.

– Ты про свиток? – спросил Артос, не поворачивая головы. – Если в голове засело, то полдела уже сделано, а там Бог поможет разобраться.

– И все-таки, странный этот путь жизни! Мне кажется, человеку невозможно соблюдать все эти правила и не отходить от них хоть на полшага.

– Это очень тяжело, но всё же возможно. По пути смерти конечно идти легче и даже может показаться, что куда как веселее, но это путь именно к погибели и смерти окончательной.

– Ты можешь мне про него рассказать подробнее? Прости, я не успел все прочитать, как ни старался.

Артос пару раз провел ладонью по бороде, опустив взгляд и словно читая бегущие перед ним строчки невидимой для меня книги, начал говорить, так, будто каждым предложением заколачивал гвоздь:

– Путь смерти таков: он лукав и преисполнен проклятия. Здесь убийства, прелюбодеяния, похоти, разврат, воровство, идолослужение, колдовство, чародейство, разбои, лжесвидетельства, лицемерие, двойственность, коварство, надменность, подлость, самодовольство, жадность, сквернословие, зависть, дерзость, высокомерие, хвастовство, отсутствие страха Божия, – тут он сделал паузу, приподнял голову и продолжил уже не так жестко, – по этому пути идут гонители людей благих, ненавистники истины, любители лжи, не ведающие воздаяния праведности, не прилепляющиеся ни к благу, ни к праведному суду, бодрствующие не ради добра, но ради зла. Далекие от кротости и терпения, они любят суету, гоняются за материальным воздаянием, не сострадают нищему, не трудятся за утружденного и не ведают Создателя своего. По этому пути идут детоубийцы, растлители творения Божьего, отворачивающиеся от нуждающегося, притеснители угнетенного, защитники богатых и беззаконные судьи бедных, они суть закоренелые грешники. Берегитесь всех таковых!

Пока он пересказывал мне это, я вдруг представил себя как носителя всех этих человеческих пороков и содрогнулся от омерзения. Нет-нет, я не такой! И как можно таким отвратительным существам жить на этом прекрасном белом свете?! Разве я убивал? Нет. Воровал? Нет. Колдовал когда-нибудь? Нет, конечно! Хотя, как-то раз ходили мы к гадалке какой-то смеха ради, но это точно не считается. Сквернословил? А у какого мужчины не вылетит крепкое словцо время от времени, да при определенных обстоятельствах? Я не исключение, я же мужчина. А жадничал? Ну, может чуть-чуть, совсем незаметно даже для самого себя. Завидовал? Вот уж точно нет! Кому завидовать?! Я лучший в академии из всех выпускников, уж если и завидовать кому-то, то только мне.

Гордо выпрямившись в седле и воткнув свободную от поводьев руку в бок, я посматривал свысока на серые стены домов с распахнутыми ставнями и шляпы прохожих семенивших по давно не умытой дождиком мостовой.

– Артос, что это за страх такой – Божий? – спросил я слегка спустившись с воображаемого пьедестала.

– Это единственный страх который должен сопутствовать жизни человека, – проговорил он, посматривая по сторонам, словно воин на сторожевой башне, – это сознательная боязнь нарушить заповеди Божии.

– Заповеди?

– Да. Про некоторые и самые главные ты уже прочитал.

– А что такое молитва?

– Однажды мне ответили на такой вопрос словами одного святого человека, – Артос вознес глаза вверх, будто вычитывая слова на чистом от облаков голубом небе, и очень тихо произнес, – молитва – это ума и сердца к Богу возношение, на славословие и благодарение Богу, и испрашивание у Него потребных благ, душевных и телесных.

– А ты молитвы знаешь?

– Конечно, – хмыкнул Артос разглаживая сверху вниз усы и бороду, – могу одну и тебе рассказать, но только по большому секрету.

Он поманил пальцем, и мне пришлось сильно склониться к нему сидя в седле и подставить ухо. Он шептал мне тихо и таинственно, требуя полного напряжения моего слуха, произнеся незнакомое мне слово "аминь", он как бы невзначай плавно поднес собранную из пальцев щепотку ко лбу, потом опустил руку почти к поясу, поднял руку к правому плечу и затем к левому. Он покрутил головой, явно проверяя не подслушал ли кто нас и не усмотрел ли его жеста.

– Это что-то вроде магии? – удивленно спросил я, вспоминая о запрете в старом свитке на колдовство и волшбу.

– Нет. Ничего общего с этим нечестивым занятием. Только учти – то, что я тебе рассказал, сейчас, последний десяток лет в империи негласно преследуется.

Тут я сам тревожно стал вращать головой по сторонам, стараясь заглянуть даже себе за спину. Я вдруг ссутулился и пожалел, что у меня нет шляпы с широкими полями, или хорошего капюшона, что скрывает половину лица от посторонних взглядов.

– Это запрещено Имперскими законами? – спросил я шепотом и голос мой чуть дрогнул как плохо настроенная струна.

– Ну, не то чтоб явно запрещено, но почему-то все исповедующие прилюдно истинную веру вдруг неожиданно пропадают. А куда и как пропадают – никому из простых смертных не известно, – так же осторожным шепотом промолвил Артос. – Так что Дион будь осторожен, и молитву твори тихо и при закрытых дверях.

Кровь прилила к голове, руки стало мелко потряхивать, а седло страшно заскрипело от моего ерзания. Стремительно и хаотично побежали мысли о моей жизни, отце и матери. В голове сама собой из множества мелкий и, казалось бы, незначительных деталей сложилась на краткое мгновение четкая картина о трагедии моей семьи, гибели родителей и моей судьбе. Казалось, еще чуть-чуть, ещё одно мгновенье, и я все пойму четко и ясно, но тут же картина рассыпалась словно разбитое зеркальце.

– Дион, приехали! – горным обвалом прогрохотало у меня в ушах.

Я очнулся, тяжело дыша, а пальцы мои буквально свело на передней луке седла, будто они вросли в медную окантовку. Я тряхнул головой, чтоб разогнать туман в глазах, и спрыгнул с коня, совершенно не видя земли, и болезненный удар пятками о камни мостовой все же привел меня в чувства.

– Дион, ты сам не свой. Ну-ну, успокойся, все будет хорошо, – уже стоящий на земле Артос придержал моего коня за повод.

Я огляделся – мы находились у трактира, стоящего всего в десятке шагов от Портовой площади. Наших коней уже подхватил трактирный служка, мальчишка лет четырнадцати с взлохмаченными светло-русыми волосами и помятым от недосыпа лицом к которому прилипло несколько соломинок. Он отвел жеребцов куда-то за угол, на ходу ворча себе под нос что-то о несправедливости и людской жадности.

– Не беспокойся, о них позаботятся, – проговорил Артос. – Пойдем, посмотрим что на площади происходит. Кто этих гостей заморских знает – может уже прибывают, а может до вечера стоять в ожидании придется.

Площадь открылась перед нами во всю ширь внезапно, словно ловкая хозяйка одним быстрым движением застелила огромный стол свежей скатертью.

Здесь была когда-то обычная, хоть и очень большая, торговая пристань. Потом, когда государство стало богатым и мощным, пристань и торговые склады были перенесены подальше на восток от города, а здесь сделали один из символов мощи Империи. Землю застелили дорогими видами гранита, а четыре широченных пирса, выложенные белым нешлифованным мрамором, врезались на триста шагов в морскую гладь Тихого моря. Каждый пирс в оконечности был украшен высоченным маяком с круглой сигнальной площадкой на самой вершине.

Выбеленные фасады домов, выходящих на площадь, были выполнены в великолепном, полном строгого шика, стиле – трехэтажные, с высокими двускатными крышами красной меди, и округлыми окнами с цветными витражами. Одинаковые по размеру и форме лепные балконы поддерживали снизу реалистично выполненные животные и мифические древние гиганты.

Сама же площадь колоссально огромна! Однажды здесь проводился парад в честь свадебного союза ныне здравствующего, но уже постаревшего императора Витольда V со старшей дочерью гранда Сига, Доротеей. Это был первый брак нашего Императора из четырех, и последующие были гораздо менее торжественны и помпезны. На том же параде приняло участие тридцать тысяч воинов из гарнизонов со всех концов империи, почти половина всех войск государства, и все они спокойно уместились на площади, оставив еще много свободного места для городских зевак.

Напротив пирсов, возвышались две цитадели с высокими квадратными башнями по углам. Даже если враг вдруг прорвется через высоченные, двадцатиметровые, городские каменные стены, то внутри этих укреплений, высота стен которых даже немного превышала городские, можно было отсиживаться при осаде до скончания веков. Это были казармы имперской гвардии – справа кавалерийской, слева морской. Стать гвардейцем – значит обеспечить себе карьеру с достойным и постоянным продвижением по службе, что мне и пророчат по окончании Академии все мои преподаватели.

– Никак прибывают! – воскликнул Артос и ткнул пальцем в сторону маяков.

И действительно, с сигнальной площадки правого маяка, столбом повалил густой белый дым, которым подают сигнал о прибытии кораблей. Тут же, с противоположной от нас стороны, глухо стукнул маршевый барабан, затем второй, третий. Донесся приглушенный расстоянием и каменными стенами звук команды, и через мгновение грохнул мощный звук строевого шага множества сапог, одновременно впечатывающихся каблуками в камни мостовой.

– Вперед! Если я не ошибаюсь, твои строятся недалеко от южной башни, – сказал Артос и потащил меня, схватив за локоть, в сторону гвардейских казарм.

Мы почти бегом направились на место сбора, собирая по пути выныривающих из-за углов домов моих однокурсников и сопровождавших их оруженосцев, весело и чуть возбуждено приветствуя друг друга. Веселой гурьбой, мы наконец добрались до южной башни кавалерийской гвардии и попытались хоть немного создать видимость строя. Строгие взгляды наших командиров привели нас в чувства и сильно поубавили разгильдяйский настрой. Еще через мгновение мы выстроили правильную коробку из ровных рядов и шеренг, подавая пример более юным курсантам академии.

В это время на площадь начали выходить колонны регулярной армии и сводные отряды ополчения. Красиво чеканя шаг, они ровными квадратами десять на десять человек, направлялись к своим местам, и каждый такой квадрат становился через равные промежутки до других таких же квадратов.

Каждый воин, не важно, будь он копейщик, мечник, щитоносец или спешенный кавалерист, были одеты в одинаковые, как у меня и моих товарищей, кирасы, лишь только шлемы отличались друг от друга цветом плюмажей. Площадь быстро и ритмично заполнялась прибывающими подразделениями и полками.

– Они тут всю армию собрали что ли? – послышались тихие разговоры в наших рядах.

– И когда только столько доспехов успели понаделать?

– Так южане помогли. Привезли к нам какие-то пресса, и их заморские мастера чеканят доспехи день и ночь, что твои медные монеты.

– Точно. Это те новые цеха на восточной окраине. Ох, и дым там стоит! Аж до облаков!

– Да-да. Там еще заборы соорудили с башнями для часовых и три кольца охраны выставили. Полная секретность говорят.

Тут мы увидели дымок со второго маяка. Он давал сигнал, что прибывающие корабли совсем близко и вот-вот подойдут к пирсу. Мы все вытягивали шеи, но только самые рослые из нас говорили, что уже наблюдают кончики мачт, при этом удиленно добавляли, что парусов на них нет совсем.

Внезапно позади нас раздался резкий хлопок. Мы украдкой обернулись и увидели распахнувшиеся ворота гвардейских казарм и выходящих из них стройные ряды пышно снаряженных воинов. Красные, цвета заходящего солнца, плюмажи и плащи у кавалерии и светло-синие у морских гвардейцев, красиво колыхались под слабым дыханием ветерка. Их роскошные латы с крупными гербами империи посверкивали на ярких солнечных лучах так сильно, будто на груди у каждого из этих воинов горел яркий факел.

Встав флангами шеренг по обе стороны от широченного проезда между казарм, гвардейцы замерли и громко запели первые строки гимна. Его, по ритму больше похожего на военный марш, по очереди подхватили квадраты остального войска и вскоре вся площадь, и военные, и простые жители столицы, громоподобно пели во славу Империи.

Я и мои товарищи по академии старались переорать всех остальных. Нас с головой охватил небывалый и дикий восторг. Тряслись и вибрировали от возбуждения все клеточки тела.

"Да – мы сильнее всех! Да – мы победители! Не важно, кого и чего, но всегда победители! Мы выше всех, мы лучше всех, все мы – имперцы!".

А когда на площадь выкатила золоченая карета императора, и он сам вышел из нее, отстранив рукой всех бросившихся помогать ему вельмож, площадь просто взорвалась высшей нотой восторга. Император поднял вверх правую руку и медленно повел ею приветствуя нас, при этом край рукава его котты1 спустился вниз, обнажив крепкую мускулистую руку воина. Поверх котты было надето сюрко2 с гербами империи и присоединенных к нему королевств за все века. На царственном боку висел очень хорошей стали меч – настоящий, боевой, а не игрушечный вызолоченный парадный, как у многих вельмож, круживших вокруг императора.

Да! Он наш император, такой же воин, как и мы, и все в наших рядах сейчас готовы умереть за него, попроси он об этом.

И тут мы их увидели. Корабли проявились словно из ниоткуда – так тихо и неожиданно вошли в гавань эти громадины.

Место у одного пирса, где могло встать четыре довольно крупных наших военных корабля, занял всего один корабль южан. Второе судно, столь же громадное, медленно вошло в гавань следом и замер по-соседству с собратом, словно огромное морское чудовище, матово поблескивая отполированной чернотой древесины.

Площадь умолкла, раздавались только тихие восклицания со смесью восхищения и ужаса перед этой мощью. Мы стали шепотом гадать, сколько воинов может поместиться на каждом судне. Самые смелые предполагали, что не менее восьми сотен пехотинцев в полном обмундировании, или три сотни тяжелых всадников.

На каждом корабле стояло всего лишь по одной высоченной мачте – голой и черной, больше напоминавших железный лом, воткнутый в землю. Парусов действительно не видно – то ли они были так искусно убраны, то ли эти корабли ходили по морю неизвестным нам способом.

Корабелы южан изготовили эти громадные посудины очень лаконичными – ни одного украшения на носу или корме, столь обычных для наших военных и торговых кораблей. Палуба тоже была чистая, на ней не было заметно ничего похожего на штурвал или румпель, но самое удивительное заключалось в том, что на обоих кораблях было не видно ни единого человека.

Народ на площади, включая вельможных людей, замер в ожидании. Пауза несколько затянулась, но никто даже не смел пошевелился, застыв в напряжении.

Дальнейшее случилось в мгновение ока! По бортам кораблей с сильным стуком и грохотом откинулись ставни, обнажив квадратные проемы из которых тут же высунулись длинные металлические стержни увенчанные блестящими шарами величиной с бычью голову. На устремленные вверх мачты из чистого безоблачного неба сошли два ослепительно сверкающих молниевидных столба, а из торчащих по бортам металлических шаров в тоже мгновение в толпу метнулись толстые ветвистые молнии. Меня резко перегнуло пополам в жесточайшем спазме, словно в живот воткнули охотничье копье. В глазах резко помутнело, словно на мою голову накинули черный мешок, и сознание стремительно провалилось в темноту бездонной пропасти.

Не знаю, сколько я провел в королевстве небытия, но очнулся я так же резко, как и потерялся во мраке. Все тело ныло, голова гудела, словно набатный колокол.

Медленно пошевелив запрокинутой назад головой, я приоткрыл глаза. Прямо перед моими газами оказалась подкованная подошва офицерского сапога. В нос тошнотворно ударило паленым мясом. Я осторожно пошевелился – вроде тело цело. Руки-ноги слушаются, но как-то вяло, словно набитые соломой.

Перевернувшись на живот, я попытался встать на четвереньки и тут же услышал топот бегущих ко мне людей. От сильного удара ногой в бок мои руки расползлись в стороны и я упал на грудь, стукнувшись лбом о твердый камень. Некто сильный завел мои руки за спину и связал их толстой веревкой, больно впившейся в кожу. Меня подхватили и резко поставили на ноги, из рассеченного лба неожиданно обильно хлынула кровь и залила правый глаз. Я несколько раз мотнул головой, но этим глазом лучше видеть не стал.

Стоявшие рядом люди переговаривались на каком-то непонятном наречии и, видимо что-то решив, толкнули меня в спину и повели в направлении иноземных кораблей. Я оглянулся и ледяной ужас стремительно вполз мне под кожу десятками ядовитых змей. Вся площадь была завалена обгорелыми трупами. Но некоторые тела были без следов ожогов, но лежали в невероятно скрученных позах, словно люди умирали в невыносимой агонии. У всех без исключения наших солдат новые панцири схлопнулись между собой, вогнулись вовнутрь, раздавив грудную клетку, как каменный каток. Когда-то красивейший, постоянно чистый камень площади теперь был покрыт копотью и бурыми лужами крови.

Меня, бесцеремонно подталкивая, подвели к пирсу, где стояли несколько человек в подпоясанных широкими ремнями черных длинных халатах. Накинутые на голову бесформенные капюшоны полностью скрывали лица иноземцев. Среди царящих вокруг смерти и ужаса, они, словно не замечая ничего невероятного или страшного вокруг, деловито переговаривались между собой.

Люди в плащах одновременно повернулись в нашу сторону и с любопытством принялись разглядывать меня с ног до головы. Оказалось, капюшоны скрывали не звериные морды, как мне вдруг почудилось в воображении, а обычные человеческие лица. Они подошли ко мне и, оживленно переговариваясь, начали ходить вокруг, время от времени прицокивая языками.