Наша погибель

– Уверен, завтра ты всех их увидишь, – сказал он.

– Это будет наше великое воссоединение.

– Что-то вроде того.

– И все же я рада, что ты сейчас со мной, – заявила она. – Мы ведь можем поехать туда вместе, правда?

– Да, если хочешь.

– Ты будешь держать меня за руку, когда мы войдем? – спросила Изабель.

В баре было слишком темно, чтобы понять, шутит она или говорит серьезно, улыбается мстительно или с надеждой. В былые времена Эдвард, вне всякого сомнения, без труда понял бы это. Принесли выпивку. Он так и не ответил. Изабель подняла стакан, он поднял свой, и они выпили.

* * *

Они еще дважды повторили заказ, а потом Эдвард извинился и ушел. Ему нужно было работать. Изабель сказала, что ему вечно нужно работать. И это была правда, всегда находилось что-нибудь срочное. Разобрать претензии, проверить счета, уточнить позиции сторон, изучить заявления. Каждую неделю случались какие-то бедствия, клиенты пытались взять дело в собственные руки, свидетели начинали говорить не то, что требовалось, появлялись документы, которые необходимо было предать гласности или, наоборот, скрыть. Чемодан стоял в номере Эдварда. Он достал из переднего отделения ноутбук с зарядным устройством и поставил его на стол. Повесил в шкаф рубашки и костюмы, положил несессер с туалетными принадлежностями между двумя мраморными раковинами. Все точно так же, как и в любом другом отеле мира.

Он послал сообщение Эми, написал, что скучает по ней. Минуту спустя она ответила. Спросила, точно ли он не хочет, чтобы она приехала.

Эдвард объяснил, что это только доставило бы лишние неудобства.

И вообще с ним все будет в порядке, добавил он.

Эдвард никак не мог взяться за работу. Поймал себя на том, что открывает ненужные вкладки, всматривается в лицо Найджела Вуда. Верил ли он, что сумеет подготовиться к суду? И если он будет знать, как выглядит этот человек – бородатый, худой, с неровными пятнами загара, – точно ли все пройдет легче? Глупо так думать. Эдвард достал наушники из зарядного чехла, вышел из номера и направился к лифту.

На улицах стало тише. Был вечер понедельника, и театры уже опустели. Он прошел через виадук в сторону жилого комплекса «Барбикан». Много разных воспоминаний связывало его с Сити. Эдвард проработал тридцать лет в фирме, взявшей его когда-то на стажировку, и со своего рабочего места мог увидеть купол собора Святого Павла. Каждое утро статуя Правосудия наблюдала, как он идет по Хай-Холборн. Однажды ему назначили собеседование в магазине, мимо которого он сейчас проходил: с отделанным мрамором салоном, освещенным так ярко, словно сейчас был разгар дня. Эдвард замедлил шаг у витрины и улыбнулся. Помнится, он опоздал на то собеседование, застрял в метро по дороге с Юстонского вокзала да еще и выскочил на станции «Бэнк» не на ту сторону. В результате прибежал запыхавшийся, весь взмокший от пота и растрепанный. Сотрудник, который проводил собеседование, смахивал на сигарету: тощий и слишком длинный для своего кресла, и, едва войдя в кабинет, Эдвард уже понял, что все бесполезно, – с ним позабавятся, как с игрушкой, а потом разломают и выбросят.

– Вы не из Ланкашира? Ощущение, что с другого конца страны добирались, – иронически осведомился рекрутер.

Стараясь говорить спокойно и сдержанно, Эдвард ответил, что на Северной линии метрополитена произошла авария и поезда некоторое время не ходили. После чего снова извинился.

– Такова работа юриста, – заметил собеседник. – Нужно быть готовым к любым неожиданностям.

Эдвард пошел дальше к Ливерпуль-стрит, сознавая, что на лице у него сейчас точная такая же улыбка, как и тогда, – вежливая гримаса, возвращавшаяся каждый раз, когда он чувствовал себя растерянным или униженным. Впрочем, унижение Эдвард в последнее время испытывал редко. Вечером после того собеседования он сел на вокзале Кингс-Кросс в поезд до Йорка и остался на ночь с Изабель. Она была слишком рассержена, чтобы уснуть. Ворочалась с боку на бок на односпальном матрасе, раздраженно сопела. А потом наконец села и сказала:

– Ты должен подать жалобу. Непременно должен.

Но Эдвард не стал жаловаться. Только дождался неизбежного звонка от менеджера по кадрам, который вежливо сообщил ему, что фирма искала не совсем такого сотрудника, и поздравил с тем, что он вообще добрался до этого этапа.

Когда Эдвард уже возвращался обратно и подходил к отелю, дождь зарядил снова. Швейцар выглядывал из-под навеса, ожидая, когда наконец пойдет обещанный снег. В лифте Эдвард задумался о том, где, интересно, расположен номер Изабель. Может, зайти к ней? Мелькнула мысль, что они оба оказались здесь не случайно. Эдвард знал, что́ она ответит, если послать ей сообщение. Знал, какое у нее будет выражение лица, когда она откроет дверь. Он почувствовал, как в груди шевельнулась печаль, угрожая испортить все удовольствие от прогулки.

Эдвард вышел из лифта на своем этаже, и на мгновение ему показалось, будто он силой мысли вызвал ее. В конце коридора, как раз там, где должна была находиться дверь в номер Эдварда, кто-то стоял, словно поджидая его. Эдвард сделал несколько торопливых шагов, проходя дверь за дверью, и, хотя по-прежнему не мог разглядеть лица, однако уже понял, что это не Изабель. Выше ростом, голова скрыта под капюшоном. Заметив его, незнакомец поспешил прочь. Когда Эдвард дошел до того места, где стоял человек в капюшоне, – как раз перед его дверью, неизвестный уже повернул за угол и скрылся. Эдвард нахмурился, постоял немного, а потом достал из бумажника ключ, вошел в номер и запер изнутри дверь на засов.

Изабель

Август 1990 года

Клэр сказала мне, что у тебя есть жена. Когда объявили о твоем аресте, в прессе появилось много ее фотографий, и, должна признаться, я видела каждую из них. Всем интересно посмотреть на жену серийного убийцы. А ведь она была хорошей женой. Покорная, хрупкая и усталая – даже на подростковых снимках с подписью «Линда Вуд в год знакомства с Насильником из Южного Лондона». Глядя на простодушное выражение ее лица, не менявшееся все эти годы, я ощущаю ужасную злость, хотя все и сходятся на том, что жена твоя ни о чем даже не подозревала. Вела обычную жизнь, опустив глаза: готовила, рожала детей, смотрела телевизор. Она работала администратором в каком-то мотеле. Расчищала себе путь от уборщицы и дежурной до собственного кабинета, обшитого асбестовыми листами. Вы познакомились еще в школе, и это немыслимо старомодно.

Вы были влюблены друг в друга с детства. Представляю, как ты лежишь в постели, разглядывая ее разметавшиеся по подушке завитые волосы. Это казалось тебе скучным? А вот нам с Эдвардом не было вместе скучно никогда. Странно чувствовать торжество, но такое случается очень редко, так что прояви ко мне снисхождение, Найджел.

Тебе стало скучно с Линдой, и ты отправился к нам.

Мы с Эдвардом тоже познакомились еще в юности. Нам было по девятнадцать. Мы повстречались в баре, на следующий год после того, как меня выписали из больницы. До начала семестра в университете оставалось еще несколько недель, и у всех моих друзей были свои планы на лето: кто-то преподавал английский за границей, кто-то нашел нового возлюбленного. А вот мне заняться было нечем. Я уже обзавелась ужасной короткой стрижкой, тремя новыми пирсингами, одеждой из секонд-хенда. Ничего хорошего в обозримом будущем я не видела: ни тебе экзаменов, ни друзей, ни цели. У меня было слишком много времени для того, чтобы сидеть в своей спальне и размышлять о череде унижений, что привела меня сюда. В каком-то смысле за эти шесть месяцев бесконечных разговоров и больничной скуки я превратилась в древнюю старуху. С другой стороны, я застряла в детстве. Мне нельзя было водить машину и путешествовать, поскольку мое поведение не внушало доверия. Я нашла работу в книжном магазине в Манчестере, где меня отправили расставлять книги на полках и велели не попадаться на глаза покупателям. Когда рабочий день заканчивался, я бродила часок-другой по городу в теплой куртке с капюшоном и фирменной толстовке нашего магазина, с аудиоплеером в кармане. Я любовалась домами, красными башенками и каминными трубами, фантастическими орнаментами на здании библиотеки. Покупала джин с тоником в привокзальном баре, дожидалась, когда пройдет время ужина, а затем садилась в поезд и отправлялась домой.

Все это говорит о том, что когда я познакомилась с Эдвардом, то пребывала не в лучшем расположении духа.

Иногда друзья ненадолго возвращались из своих взрослых приключений. Однажды вечером я выпивала с Элисон. Она приехала домой из поездки по островам и вскоре собиралась снова отправиться в Оксфорд.

– Хорошо выглядишь, – заметила она, как норовил сделать каждый, кто видел меня в последнее время, избавленную от больничного халата и тапочек. – Что нового?

Я мало что могла рассказать ей, кроме того случая, когда на прошлой неделе один из покупателей вытряхнул дерьмо из штанины, так что в основном говорила Элисон. Она рассказывала о мантиях, кампусе, университетских строгостях. Рассказывала по порядку о каждом, кто учился вместе с ней в колледже. Я чувствовала, что все это не просто так и дело близится к развязке, и оказалась права.

– Я тут познакомилась с одним парнем с юридического, – объявила Элисон. – Он очень умный. Но немного самовлюбленный. – А затем приподняла бровь и добавила: – Между прочим, он видел твою фотографию на заставке моего телефона.

Я представила себе эту сцену.

– Он считает, что ты хорошенькая, и хочет с тобой познакомиться. А живет этот чувак в Дентоне. И не надо делать вид, что у тебя есть развлечения получше.

Я задумалась о том, какую же именно фотографию мог видеть этот парень. Оставалось надеяться, что на ней волосы у меня лучше подстрижены, но не так ярко окрашены.

– Можно я хотя бы дам ему твой номер? – спросила Элисон.

И я согласилась, а потом протерзалась всю ночь без сна, представляя себе, как Элисон позвонит мне и жизнерадостно сообщит, что мальчик передумал знакомиться – вернее, забыл о моей фотографии еще в прошлом году и никак не мог взять в толк, о ком речь.

Однако Эдвард позвонил. По телефону он говорил, сильно смущаясь – отрывисто и неловко. Нет, он не ездил за границу, а все каникулы проработал в винном магазине «Оддбинс» на Купер-стрит, чтобы скопить денег на учебу в следующем семестре. Их дважды за лето обокрали. А не считая этого, каникулы выдались не слишком богатыми на события.

В конце концов Эдвард предложил встретиться.

Предчувствуя грядущую катастрофу, я оделась смелее, чем на самом деле себя чувствовала. Длинный блейзер, короткая юбка и самые большие ботинки, какие только отыскала. Минут пять я проторчала возле бара, приглаживая волосы, а потом, решив, что уже достаточно опоздала, вошла внутрь. Когда я увидела Эдварда, это не добавило мне энтузиазма. Он был в обшарпанных кроссовках и джинсах не по размеру. На футболке под ребрами красовалась дыра. Парень сидел в одиночестве у стойки и выпил уже не меньше половины кружки. Такой ужасной осанки мне в жизни видеть не приходилось. Я чуть было не повернула обратно. Время от времени мне до сих пор снится, что я так и сделала, и дальше сон развивается по-разному. Иногда он превращается в кошмар, где я скитаюсь по жизни без Эдварда, преследуемая чувством, будто упустила что-то важное. В других случаях это похоже на те сновидения, за которые цепляешься, как только понимаешь, что проснулась. Пытаешься задержаться в них хоть ненадолго. Само собой, это просто сны, глупо было бы думать иначе. Жизнь – это не шов, который можно распороть. Но все-таки, Найджел, если бы я не повстречала Эдварда, то могла бы никогда не встретиться и с тобой тоже.

* * *

– Привет! – сказал он, и мы неуклюже попытались обняться. – Что будешь пить?

– Джин с тоником, – произнесла я так легко и небрежно, как будто не думала об этом накануне почти целый день. – И еще возьми мне стакан минералки. Пожалуйста.

– Хорошо. Ты не поищешь пока столик?

Было пять часов вечера. Все столы, кроме одного, оставались свободны. Я выбрала два потрескавшихся кожаных диванчика и огромный стол, все на почтительном расстоянии одно от другого. Эдвард у бара между тем осушил свою кружку и заказал новую выпивку. Он принес три стакана, держа их за донышко в одной руке. Либо у него был большой опыт работы официантом, либо он выпендривался по полной программе.

– Странно все-таки, правда? – заметил он.

– Что странно?

Мы встретились всего пять минут назад, но я уже поверила, что могу спокойно дурачиться с этим парнем, поскольку он так и останется для меня курьезным случаем, который быстро забудется.

– Не знаю, – ответил Эдвард. – Ты так и проводишь вечера? Выпиваешь с незнакомцами?

– Не такой уж ты и незнакомец. За тебя, между прочим, поручились.

– Кто, Элисон? – рассмеялся он. – Не уверен, что ее рекомендациям можно доверять.

– Это еще почему?

– Мы с ней не всегда ладим. В смысле, в колледже.

– Она так и сказала.

– Да ну? А что она еще говорила?

– Что ты немного самовлюбленный.

Эдвард усмехнулся:

– Обычно я очень скромный.

Объективности ради должна признать, что это оказалось правдой.

– У Элисон в последнее время такой усталый вид, – заметила я.

– Это потому, что она слишком много занимается.

– И что? Тебе самому все так легко дается?

Эдвард опустил взгляд и быстро проглотил выпивку, как делают, когда волнуются. И я решила, что это хороший знак.

– Нет, конечно, но меня это не особо и колышет.

– Ой, да ладно. Можно подумать, тебя не волнуют оценки.

Он поднял руки:

– Нет, правда. Это всего лишь первый год, верно? Что-то тебе интересно, а что-то нет. Одно получается, лучше, а другое хуже. Если ты сдашь неудачное эссе, никто тебя за это не убьет.

– Готова поспорить, что у тебя не много плохих эссе, – сказала я, и Эдвард улыбнулся:

– Ну, вообще-то, ты угадала, так оно и есть.

– Да уж, скромности тебе не занимать. А что тебя больше всего интересует?

– В юриспруденции? Ты и правда хочешь об этом поговорить?

– Почему бы и нет? Знаешь какую-нибудь любопытную историю?

– Ладно, – сдался он. – Могу рассказать тебе что-нибудь такое, что большинству людей покажется интересным.

– Но не тебе?

– Поверь, меня занимают вещи, которые большинству людей представляются скучными.

– Тогда ладно, будем придерживаться общего мнения.

– Ну вот был, например, такой случай, – важно проговорил Эдвард. – Подсудимый напал на потерпевшего, как только его увидел.

– Продолжай.

– Допустим, ты преступник…

– А что, вполне возможно. Как известно, любой может оказаться преступником.

– …и ты бьешь жертву дубинкой по голове. Но не со всей силы, а легонько так.

– Легонько бью жертву дубинкой?

– Точно. Но ты сделала неудачный выбор. У потерпевшего оказался не череп, а ячная скорлупа. Врожденный физический дефект, один случай на миллион. Любой другой на его месте провел бы пару дней в больнице и оклемался, но этот умер. И то, что у него изначально имелся дефект, не имеет никакого значения. Это все равно квалифицируется как убийство. Умышленное или непредумышленное, в зависимости от обстоятельств, но убийство.

– Звучит разумно, – заметила я. – Это справедливо по отношению к тому, кого ударили дубинкой.

– Согласен. И большинство людей, наверное, согласились бы. А теперь давай рассмотрим другой сценарий. Предположим, потерпевшему необходимо переливание крови. Если сделать его, он выживет. Врачи готовы немедленно оказать помощь. Но он из секты свидетелей Иеговы, а потому наотрез отказывается от переливания крови. И умирает. По-твоему, справедливо судить нападавшего за убийство?

– Не уверена. Потерпевший сам виноват, повел себя неразумно.

– Потерпевший вовсе не обязан поступать разумно, – возразил Эдвард. – Он может быть каким угодно сумасшедшим. В общем, каждый случай уникален, в любом деле полно нюансов, – заключил он и посмотрел на меня сквозь стакан с виноватой улыбкой, как будто стыдился своего энтузиазма. – Ну что, достаточно интересно?

– Ага.

– Элисон говорила, что ты пропустила год, – сказал Эдвард, и я мысленно поблагодарила подругу за подобную формулировку: она оставила этот временной промежуток пустым, чтобы я сама могла заполнить его по собственному усмотрению. – И как ты его провела?

– Довольно бестолково. Немного попутешествовала. Таиланд. Гоа, разумеется.

Он наклонил голову и долго вопросительно смотрел на меня.

– Нет, вру, на самом деле довольно дерьмово. Я лежала в больнице. Пришлось взять паузу.

Я думала, Эдвард начнет расспрашивать меня, что случилось, сразила ли меня болезнь, или, может, это был несчастный случай. Похоже, никто не верил, что бывает и то и другое сразу. Но он просто поставил стакан на стол и заглянул мне в глаза:

– Сочувствую, что тебе пришлось пройти через это.

Что-то в его сдержанности побуждало меня рассказать ему больше.

– Такова жизнь, – продолжила я со всем легкомыслием, на какое только была способна. – В ней мало забавного.

– А что ты скажешь насчет смерти?

– Я хотела умереть, но не особенно преуспела в этом.

– Рад слышать.

– Теперь мне намного лучше, – заверила я его. – Так сказать, замок со шкафчика снят.

– Хорошие новости. Через месяц ты уезжаешь в университет, верно?

– Да, в Йорк.

Стоило мне это произнести, как тут же подкралась непрошеная мысль, что Йорк очень далеко от Оксфорда.

– Элисон говорила, что ты изучал английскую литературу. Ты любишь читать, Эдвард?

– Ох, терпеть не могу. Ненавижу все эти романы, поэмы. – Он взглянул на меня, изумленно подняв брови. – Честное слово. А ты что предпочитаешь читать?

Ты скоро поймешь, Найджел, что подшучивать над книгами мне труднее всего. Я ответила ему, что мне нравится почти все: Джуди Блум, Генри Джеймс, Джефри Чосер и Сильвия Плат. Я одинаково люблю и Хемингуэя, и Фолкнера. Я сказала, что мои родители были преподавателями английского, стараясь при этом сдержать гордость, и поспешила перевести разговор на другую тему, снова перейти к непринужденной болтовне. Эдвард усмехнулся, но по-доброму и даже, как мне показалось, с некоторым удовлетворением.

– Ты сдал литературу на отлично? – спросила я.

– Да. На самом деле это было здорово. Я скучаю без нее. В моем выпуске литературу сдавали только трое, так что я в каком-то смысле уникум.

– Неужели всего трое?

– У нас была хреновая школа. Вернее, мне нравилось туда ходить. Всех друзей я приобрел там. Но для образования ее оказалось маловато.

– А почему ты решил изучать право, если так скучаешь по литературе?

– Я первый в нашей семье, кто поступил в университет. «Туда идут не для того, чтобы романы читать», – строгим голосом проговорил Эдвард, явно изображая кого-то из родственников, а потом пожал плечами. – Кроме того, мне хотелось бы со временем получить работу.

– Можно три года читать книги и все-таки получить работу.

– Правда? Я думал, это просто слухи.

– Можно устроиться даже лучше, чем после юридического.

– Ладно, не стану спорить. А кем же в таком случае хочешь быть ты?

– Когда стану взрослой? – Я не любила делиться планами на будущее, но не потому, что они были несбыточными, а потому, что не желала показаться излишне самоуверенной. – Я хочу стать драматургом.

– Представляю себе.

– Это не смешно.

– А я и не шучу. Мне кажется, Изабель, если ты что-то решишь, то непременно своего добьешься. Ты уже пробовала сочинять?

– Было дело, еще в школе.

Я проверила выражение его лица, опасаясь, что Эдвард смотрит на барменшу или на улицу за окном. Но он ждал продолжения. Его спокойные голубые глаза, казалось, не способны были ничему удивляться.

– В этой пьесе были два действующих лица. Бывшие одноклассники. Они встретились через десять лет, и один из них, как выяснилось, все время издевался над другим. Наверное, это была история о том, как люди меняются ролями. Что-то вроде мести, но не так прямо в лоб. И все равно у меня вышло не особенно удачно. В конце концов я даже не пошла на спектакль. Все обернулось каким-то ужасом, и часть выручки за билеты ушла на благотворительность, в поддержку душевнобольных, а меня потом все жалели. Не думаю, чтобы кто-то вообще понял, о чем была пьеса.

– Тогда я не стану тебя жалеть. Но все-таки скажу, что звучит это довольно хреново.

– Хочешь выпить еще? – предложила я. – Давай теперь я угощу.

– Я и сам могу купить.

– Да ладно тебе. Я как-никак продавец книг, а ты торгуешь вином.

Мы с ним еще долго болтали. Бар постепенно заполнялся посетителями. Звучали песни не первой свежести, под которые мы когда-то танцевали с Элисон и Линдси. Под больничной койкой я хранила коробку с дисками, у меня был кое-какой культурный капитал.

– Согласись, это лучший кавер всех времен и народов, – сказала я, когда зазвучала песня «Always on My Mind».

– Лучший кавер всех времен и народов – это «Proud Mary», – ответил Эдвард.

Я смущенно призналась, что считала оригиналом версию Тины Тёрнер. А уж когда я сказала, что мне нравится «Cure»[2], Эдвард и вовсе расхохотался.

– Еще бы тебе не нравилась группа с таким названием, – сказал он.

Было еще светло, когда в восемь вечера мы вышли из бара и, сохраняя дистанцию, прошвырнулись по Пикадилли-Гарденс, мимо ранних гуляк, бездомных собак и офисных служащих с закатанными рукавами, стоявших группками возле баров.

– Это мое любимое время дня, – сказала я, и, хотя это прозвучало ужасно банально, Эдвард кивнул и не стал возражать.

Мой поезд отходил первым. Эдвард проводил меня до платформы, и мы замолчали. Приближался момент, о котором я думала с тех пор, как мы вышли из бара. До отправления оставалось четыре минуты.

«Что бы ни случилось, – подумала я, – осталось потерпеть совсем немного».

– Сказать по правде, я едва смогла тебя вынести, – заметила я. – Но рада, что все-таки смогла.

– Я тоже ужасно провел время, – ответил он.

Мы посмотрели друг на друга с притворным неодобрением, а потом я шагнула к нему и поцеловала. Мне пришлось провести слишком много времени в полной изоляции, вдали от общепринятых норм поведения, но, когда Эдвард положил руку мне на плечо, ровно настолько, чтобы отстраниться, я все же заподозрила, что поступила глупо и неправильно.

– Извини, но на самом деле… – начал он.

– Не переживай, все в порядке.

– На самом деле у меня есть девушка, – объявил Эдвард.

Что я испытала в тот момент? Пожалуй, признаваться в этом было бы неловко. Но если верить психологам, каждому человеку знакомо чувство унижения и того стыда, что на мгновение жалит тебя каждый раз, когда ты об этом вспоминаешь. Разве это не больно, Найджел? Разве нет?

– Ох, – вздохнула я. – Ну ладно.

– Извини, нужно было раньше сказать. Я просто не ожидал…

Эдвард сделал такое движение рукой, как будто я сама была виновата, а эта подружка все время бессловесно сидела у него в голове, прячась на задворках нашего разговора.

– Не думаю, чтобы это была только моя ошибка, – возмущенно заявила я.

– Извини.

– Мне нужно домой.

Я дернула ручку лязгнувшей двери. Эдвард потянулся было ко мне, но я вошла в вагон, и его рука вернулась обратно к шее.

– Изабель… – проговорил он.

– Не переживай. Правда. Пустяки.

Я села в самое убогое кресло возле туалета, чтобы Эдвард не мог увидеть меня. Какое-то время во мне теплилась нелепая надежда, что он запрыгнет сейчас в поезд, встанет передо мной на колени и еще раз извинится. Но он этого не сделал. Поезд вздрогнул, оживая, а я вцепилась обеими руками в кресло, чтобы не выглянуть в окно, и пошевелилась только тогда, когда мы, уже выехав из города, проносились мимо пригородных садов и магазинов.

«Ну, Элисон, только попадись мне!» В тот момент я готова была убить подругу.

* * *

Отец подобрал меня на машине на станции и спросил, как прошло свидание. В то время родители старались участвовать в моей жизни больше обычного. Они с преувеличенным энтузиазмом приветствовали любой слабый проблеск нормальности. У папы была теория, что, как только у меня появится парень, я сразу стану здоровой и счастливой. Он рассказывал мне о кандидатах, окончивших его школу, высоких симпатичных мальчиках из хороших семей, любой из которых скорее умер бы, чем заговорил со мной.

– Это было не свидание, – ответила я. – Но это не важно. Эдвард довольно умный, только очень противный.

– Уверен, ты поставила его на место.

Я пожала плечами и отвернулась к окну. Папа стер улыбку с лица:

– Ты еще встретишься с ним?

– Кто знает, – сказала я.

Эдвард

На следующее утро он встретил Изабель в холле отеля. На ней был твидовый жакет, который сразу заставил Эдварда подумать о женах президентов. Он собрался было поддразнить Изабель, но не стал, только вручил ей стаканчик кофе с молоком и сказал: