Разлом Небес

– Лира: (поправляя венок на голове Торрина) «Зато скучно не будет. Там, где ангел-бунтарь, рождаются новые миры.»

Вечером Кайл и лира стояли вместе и смотрели на спящих детей. Кайл обнял лиру сзади и спросил: «Ты не жалеешь что в тот день пошла со мной?»

Она обернулась и положила руки на его плечи, смотря ему в глаза: «Нет. Зачем мне жалеть?»

Кайл положил свои руки на ее ягодицы: «Ты наверно не таким себе представляла наш с тобой мир.»

Лира смотрела ему в глаза и сказала: «Ты мой мир.»

Кайл притянул Лиру к себе ближе, его пальцы впились в её бёдра сквозь одежды из шкур, словно пытаясь удержать саму суть её существа. Их тела, касались друг друга, всё ещё такие же красивые и юные как в первые дни – каждый изгиб мышц, каждая линия рёбер казались высеченными рукой бога.

– «Ты всё ещё дрожишь,» – его губы коснулись места под ухом, где пульсировала тайная жилка, известная только ему.

Она вскинула голову, обнажив шею, и её смех рассыпался жемчугом во тьме:

– «Это не дрожь. Это…»

Его рот перекрыл слова поцелуем, яростный и сладкий, как первый глоток вина после поста. Лира вцепилась в его волосы, спутанные ветром.

Они рухнули на шкуры, не размыкая сплетённых конечностей, будто боясь, что рассвет разорвёт этот миг. Его руки, высекавшие искры из камня, скользили по её рёбрам, находили изгибы, которые заставляли её выгибаться, как лук перед выстрелом. Её ногти впились в его плечи, оставляя полумесяцы – метки, которые к утру исчезнут, как сны.

Его ладонь, прижимающая её запястье к шкурам – «Ты…» – он зарычал, когда её бедро прижалось к его животу, «…создана, чтобы я забыл всё. Даже своё имя.»

Их ритм стал языком, на котором говорили только они: не вздохи, а шёпот клинков, скрещивающихся в танце. Лунный свет лизал вспотевшие спины, превращая борьбу в балет, а ярость – в молитву. Капли пота, скатившиеся с его подбородка на её грудь, будто роса на мраморный алтарь. Когда волна накрыла их, Кайл приглушил её крик поцелуем, впитав звук, как земля впитывает дождь.

Они застыли, сплетённые в узор, который не повторить ни одному ткачу. Где-то за стеной завыл ветер, но здесь, в коконе из дыхания и тепла, даже время склонило голову.

Их тела, всё ещё обвитые жаром, сливались с тенями от костра, как две статуи. Кайл лежал на боку, его ладонь покоилась на изгибе её талии, словно пытаясь удержать тепло, которое их миры теряли с каждым веком. Он прижал губы к мокрому завитку на её шее, где пульс отстукивал ритм, знакомый только им. Воздух пах дымом, солью и чем-то первобытным.

– «Твои молитвы…» – его голос, хриплый от недавнего напряжения, разрезал тишину. – «Я вижу как ты каждый день молишься. О чём ты просишь?»

Лира провела пальцами по его предплечью, следуя за шрамом в форме полумесяца.

– «Я не прошу,» – она переплела ноги с его, чувствуя, как дрожь пробегает по его бёдрам. – «Благодарю. За этот мир. За тебя. В раю я тоже молилась. Почему ты не молишься?»

Кайл говорил спокойно, впиваясь зубами в её плечо – нежно, но с отголоском ярости.

– «Я не слышу его. Я долго ждал его призыва к священной службе. Но он меня не призвал. И в один день я перестал молится и взял судьбу в свои руки.»

– «Об этом запрещено говорить.» – Она продолжала гладит его руку. – «Но уже давно создателя никто не слышал. Будто он отвернулся от нас. Я слышала как другие шептались что только верховные целители и ангелы высших постах его ещё слышать. Что мы простые ангелы чем то провинились. Интересно чем мы могли провинится перед ним?»

– «так почему ты всё ещё молишься?» Спросил он нежно проводя пальцем по ее плечу.

Она перевернулась, прижав его спину к шкурам. Её волосы, пропахшие дымом и сосной, упали завесой вокруг его лица. – «По тому что он привёл мне тебя.»

Его руки скользнули вверх по её бокам, задерживаясь на рёбрах – то ли проверяя, реальна ли она, то ли молясь на алтарь её плоти. Кайл вскинул её, посадив верхом, чтобы видеть глаза – те самые, что когда-то заставили его, война без страха, дрогнуть.

– «Ты – мой ответ,» – прошептал он. – «Твоё тело – моя литургия.»

Она засмеялась, низко, как гром перед ливнем, и двинулась в такт, что не был ни битвой, ни мольбой. Они не молились. Не надо. Их тела, сплетённые в немой гимн, стали единственной религией, где не было места богам – только два изгнанника, превратившие падение в полёт.

Тишина после бури была теплой и липкой от пота. Лира лежала на спине, ее рука покоилась на груди Кайла, чувствуя, как его сердце постепенно замедляет бешеный ритм. Лунный свет серебрил капли влаги на ее коже. Она вдруг сжала пальцы, впиваясь ногтями ему в мускул.

– «Кайл?» – ее голос был тише шелеста листьев за стеной.

– «Мм?» – он повернул голову, его губы коснулись ее волос.

– «Я…» – она запнулась, подбирая слова. – «Когда ты внутри… когда я теряю контроль… Мне стыдно. Не за то, что мы делаем. А за… за ту дикость, что поднимается во мне. За эти звуки, за эту жадность…» – Она отвернулась, пряча лицо. – «В Райской Целительнице не было этого огня. Она любила светом, чистотой. А эта… эта часть меня – она как зверь. Темный. Ненасытный. Я боюсь его иногда.»

Кайл приподнялся на локоть. Его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставив повернуться к нему. В лунном свете ее глаза были огромными, полными искреннего смятения.

– «Я тоже боялся,» – сказал он грубо, но нежно проводя большим пальцем по ее мокрой щеке. – «Первый раз, когда тебя коснулся… это была слабость воина. Предательство копья.» – Он наклонился, его лоб коснулся ее лба. – «Но это не слабость, Лира. И не зверь. Это та же сила, что исцеляет. Только направленная внутрь. На слияние. На создание.» – Его рука легла ей на живот, где когда-то зарождалась их новая жизнь. – «Тот свет, что ты носила в Раю, и этот огонь, что горит в тебе сейчас – они из одного источника. Источника жизни. Нашей жизни. Здесь. Сейчас.» – Он поцеловал ее в уголок губ, где дрожала неуверенность. – «Не стыдись своей силы. Ни одной ее капли. Она делает тебя целой. Моей целой.»

Лира зажмурилась, прижимаясь к нему. Слова не до конца рассеяли тень, но тяжесть в груди отступила, заменяясь теплом, что разливалось от его прикосновений и слов. Она обняла его, крепче, чем обычно, впитывая его уверенность, как земля впитывает первый дождь после засухи. Может, этот "зверь" и был частью той самой любви, о которой он говорил под щитом? Частью, которую ей еще предстояло понять и принять. Без стыда.

Вечерний Закат

Они сидели на краю утёса, ноги свесив над пропастью, где река точила большой камень в ее середине. Лира прижалась к Кайлу, её пальцы бессознательно выводили на его ладони узоры.

– «Что с нами будет через годы?» – её голос слился с шелестом крыльев ночных птиц.

Кайл поднял горсть земли, пропуская её сквозь пальцы. – «Наши тела – как эта почва,» – он разжал ладонь, и ветер унёс частицы в бездну. – «Рассыплются, чтобы стать лесом, рекой, облаком. Но души…» – его взгляд упал на ее голубые яркие глаза, – «…они вспомнят дорогу домой. Даже через тысячу жизней.»

Лира прижала его руку к своему животу, где когда-то зарождались их дети. Теперь там лежала тишина, как в покинутом гнезде.

– «Мы переродимся?» – её ноготь впился в его кожу, будто пытаясь зацепиться за настоящее.

– «Как пламя, что теряет форму, переходя от свечи к свече,» – он повернул её лицо к заре, где алая полоса горизонта напоминала рану. – «Но каждое новое тело будет слабее. В этих телах мы проживем лет 200-250. Но следующие будут созданы людьми.»

Она положила свою голову ему на плечо, и они смотрели так еще долго на реку.

– «Даже если забуду твоё имя,» – Кайл прижал её лоб к своей груди, где билось сердце, – «мои руки вспомнят форму твоих бёдер. А зубы – вкус твоей кожи.»

– «Двести лет,» – прошептала она, наблюдая, как первая звезда пронзает небо. – «Хватит, чтобы научить людей не бояться теней.»

Он рассмеялся, и звук этот заставил содрогнуться сову в дупле:

– «Всё время ты хочешь их чему-то научить. Наверно, ты станешь учителем в будущих жизнях. А я буду ходить к тебе на лекции.»

Раскол в доме Кайла

Годы летели, и дети выросли большими. Они были больше обычных людей. Светлее, ярче, сильней.

Торрин ворвался в хижину под покровом ночи, его чёрные кудри спутаны ветром, а на плечах болталась накидка из человеческих тканей, расшитая блестящими камушками. Ростом отца, с мускулами, которые будто рвутся из-под кожи. Глаза – два угля в пепле, губы – вечная усмешка. На шее – ожерелье из волчьих клыков. Запах дыма, мёда и чужих духов вился вокруг него, как дурной дым. Кайл сидел у очага, точа каменный нож. Элиас, высокий, с волосами цвета спелой пшеницы, с короткой стрижкой. Его лицо – совершенство симметрии, словно высеченное из мрамора. Даже в гневе движения плавны, как течение реки. Аккуратно разложивший на полке травы по видам, обернулся, встретив брата ледяным взглядом.

– «Где ты пропадал 3 дня?» – голос Кайла прозвучал тише шелеста углей, но Торрин вздрогнул, будто от удара копьём. – «У моих людей,» – младший брат бросил на стол связку браслетов. Украшение звенела, как насмешка. – «Принёс дары. Опять просят дождя для урожая. Или ты предпочитаешь, чтобы они молились тебе?»

Кайл встал. Его тень, удлинённая пламенем, накрыла Торрина целиком.

– «Ты играешь в бога, как ребёнок в луже. Их женщины беременеют от твоих шуток, их мужчины гниют от зависти. Ты портишь то, что едва начало расти!»

Торрин засмеялся, но в смехе слышался лязг стали.

– «Они сами ползают у моих ног! Разве не ты учил, что слабый должен слушаться сильного?»

Элиас шагнул вперёд, его идеальные черты исказила ярость:

– «Сильный защищает, а не унижает. Ты стал хуже Желтокрылых, которых отец ненавидит!

Лира стояла с пучком свежих трав, замерла в комнате. Её глаза метнулись от мужа к сыну, будто пытаясь найти нить, чтобы сшить разорванное.

Торрин вскинул подбородок, его глаза, горящие алым отблеском костра за окном, сверлили отца. – «Они зовут меня Дыханием Грома,» – прошипел он, тыча пальцем в сторону посёлка, где плясали тени у огня. – «Приносят дары, просят суда над врагами. А ты… ты хочешь, чтобы я плел корзины, как Элиас?»

– «Они не свиньи, чтобы плодиться без мысли!» – Кайл ударил кулаком по столу. Дерево треснуло, браслеты подпрыгнули, как испуганные звери. – «Ты даёшь им искру силы, а они сжигают себя в её пламени!»

Торрин сорвал с груди амулет – подарок первой девушки, родившей ему сына. Бросил под ноги отцу. – «Ты боишься, что они перестанут тебя считать за самого могучего? Что перестанут нуждаться в твоих уроках?»

Молния ударила где-то за холмом, осветив их лица: Кайл – окаменевший воин, Торрин – злой мятежник против отца. Лира подняла амулет, погладила резьбу в виде крыла.

Кайл шагнул вперёд, его тень поглотила сына.

– «Ты не бог. Твоё тело выносливее их, но рождено от человеческой плоти. Мы с матерью – из Рая, непонятно какими судьбами тут оказались. Но Ты и Элиас – человеческая порода. Не выше их, а рядом.»

Торрин засмеялся, резко, как треск ломающегося дерева.

– «Рядом?» – он отвернулся и отошел на пару шагов, чтоб снова повернутся к Кайлу. – «Они ползают, а я летаю!»

– «Мы тоже когда-то думали, что знаем всё,» – Голос Лиры дрогнул, как паутина под дождём. – «А потом упали сюда.» – «Я не падал,» – «Сын, они хрупкие, как первый лёд…» – «Пусть тонут, если не могут держаться!» – Перебил Торрин свою мать. – «Если я не бог и не Ангел, то зачем мне жить в этой клетке из ваших правил? Я пойду к своим. Здесь я чужой.» Торрин распахнул дверь. Ветер ворвался в хижину, разметав травы Элиаса. «Вы – призраки, цепляющиеся за прошлое. А я буду царём в мире, где правят настоящие чувства. Страх. Жажда. Любовь.» Торрин исчез в ночи, унося с собой запах мятежа.

На следующий день Лира вывела Кайла за пределы хижины, где закат окрасил небо в цвета раскалённой меди. Воздух был напоён ароматом полевых цветов, а вдали, над лесом, кружила стая птиц, будто спорящих с ветром. Она остановилась у старого дуба, чьи корни обнимали камень-алтарь, и повернулась к мужу.

– «Почему вы как кошка с собакой?» – спросила она, смахнув с его плеча лепесток, упавший с цветущей яблони. – «Каждый спор – будто буря, которая может смешать всё.»

Кайл вздохнул, его взгляд скользнул к тропе, где накануне исчез Торрин. Ветви деревьев качались, словно машут вслед ушедшему. – «Он… отражение моей молодости,» – произнёс он, разминая ладонь, которая когда-то держала копьё. – «Буйный поток, который не знает, куда течь. Но я был хуже – у меня не было даже берегов.»

Лира прикоснулась к его щеке, заставив встретиться взглядами. В её глазах плескалась тревога, как вода в переполненной чаше.

– «А если однажды ты…» – голос её сорвался, и она опустила руку, сжимая складки платья.

Кайл взял её ладони в свои, шершавые от работы с деревом и камнем. Его большой палец провёл по её тонким пальцам.

– «Войн убивает не от гнева, а от необходимости,» – он говорил тихо, но каждое слово било в наковальню её страхов. – «Торрин – не враг. Он дикий жеребёнок, лягающийся от страха перед собственной силой.»

Лира закусила губу, глядя на тень, которую их фигуры отбрасывали на землю – единую, неразделимую.

– «Но он хамит, провоцирует....

– «Потому что ему тесно,» – Кайл обнял её за плечи, поворачивая к долине, где огни человеческого посёлка мерцали, как светлячки. – «Наши стены стали ему клеткой. Он рвётся править стаей, но ещё не знает – волк ли он, или просто громкий пёс.»

Она прижалась лбом к его груди, слушая сердцебиение – ровное, как удары кузнечного молота.

– «Для меня они всё ещё малыши,» – её голос дрогнул. – «Помнишь, как Торрин боялся темноты? Искал нашу кровать каждую ночь?»

Кайл рассмеялся, и смех разогнал последние тени тревоги.

– «Теперь он сам тьма, которой пугает других,» – он наклонился, целуя её макушку. – «Но даже шторм устаёт. Придёт день, когда он попросит совета… и я буду ждать.»

Лира обвила его талию, спрятав лицо в сгибе его груди. Они стояли так, пока последний луч солнца не коснулся горизонта. И даже когда ночь накрыла долину, в их хижине горел огонёк – слабый, но непоколебимый, как обещание, что любовь сильнее любой бури.

Через три дня:

Кайл сидел на пороге, чистя кинжал, которым только что почистил рыбу. Элиас подошёл, держа в руках свёрток – карту долин, нарисованную углём на оленьей шкуре.

– «Он собрал племя у Чёрных Скал. Девушки… те, что носят его детей, говорят, он обещает привести их к морю, где нет богов.»

Кайл кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

– «Твоя очередь.»

Элиас замер.

– «Папа? Ты меня… выгоняешь?»

– «Мы переживём тебя,» – Кайл встал, положив руку на плечо сына. – «Наши годы – песок в часах, который ты не можешь перевернуть. Строй своё племя. Учи их не бояться теней… даже если тень будет носить моё имя.»

Последний огонь перед рассветом

Костёр потрескивал, выплёскивая искры к потолку хижины, словно пытаясь вернуть улетевшие души их сыновей. Лира сидела, поджав ноги, её пальцы бессознательно перебирали бахрому шкуры – ту самую, что когда-то служила пелёнкой для Торрина. Кайл, прислонившись к стене из плетёных ветвей, чинил ловушку для рыбы, но взгляд его блуждал где-то за пределами дымного воздуха.

– «Они…» – Лира подбросила в огонь ветку можжевельника, и запах леса внезапно оживил память: Элиас в шесть лет, собирающий эти ягоды с серьёзностью учёного. – «Справится ли Элиас с его гордыней? А Торрин…»

Она сглотнула ком, застрявший в горле. Кайл отложил ловушку, оставив на полу тень, похожую на карту раздробленного царства.

– «Торрин выживет в любой битве,» – он провёл пальцем по зазубрине на ноже – отметине от медвежьих когтей, оставленной десять зим назад. – «А Элиас перехитрит саму Смерть, если понадобится.»

Лира потянулась к котлу, но рука дрогнула, расплёскивая тёплую воду на угли. Шипение пара заполнило паузу.

– «А люди? Их страх, их жадность…» – её голос упал до шёпота. – «Торрин как факел в соломенной хижине.»

Кайл встал, его тень на миг поглотила всю комнату. Он сел рядом, обняв её за плечи – жест неуклюжий, но нежный, как первое прикосновение к ране.

– «Мы дали им жизнь, а не судьбу,» – он поймал её взгляд в отражении медного котла. – «Пусть даже их путь сожжёт полмира… это их выбор.»

Снаружи завыл ветер, пробравшись в щели между брёвнами. Лира прижалась к его груди, слушая стук сердца, отсчитывающего часы до их собственного заката.

– «А мы?» – она провела ладонью по его щеке, где борода серебрилась, как иней на забытой могиле. – «Просто будем смотреть?»

Кайл поймал её руку, прижал к губам. Его дыхание смешалось с запахом дыма и полыни.

– «Будем жить, будем любить, будем помнить.»

Конец первой части.....

Вторая часть: В золотой клетке

Величественный бальный зал замка Шварценберг пылал золотом и алым. Высокие стрельчатые окна, словно руки молящихся монахов, тянулись к небесам, пропуская сквозь витражи лучи закатного солнца. Они дробились на каменном полу, превращаясь в мозаику из рубиновых и сапфировых бликов. Воздух гудел от густых ароматов ладана и жареной дичи, смешанных с терпким запахом дубовых балок, столетьями впитывавших дым факелов. На галерее, где музыканты искусными смычками вышивали мелодию менуэта, замерли стайки подслеповатых летучих мышей – словно сама готика ожила в их острокрылых силуэтах.

Среди этого великолепия, подобно жемчужине в оправе из черненого серебра, стояла невеста. Её платье сияло ослепительной белизной дорогой фламандской шерсти, тончайшей, почти воздушной, но отливающей благородным матовым блеском, словно первый иней. Этот белый был не просто цветом – он был знаменем её высокого рода и незапятнанной чести, драгоценным и редким, подчеркивающим её статус будущей курфюрстины. Платье, струившееся мягкими складками, было украшено тончайшим кружевом «ретичелла», сплетенным венецианскими мастерицами в узоры, напоминающие морозные кристаллы или звездные паутинки. Оно покрывало плотный лиф и ниспадало с широких рукавов, обнажая лишь кончики изящных пальцев. На голове её красовался высокий энен – головной убор знатных дам, из той же белоснежной ткани, что и платье, подбитый горностаем. С него ниспадала вуаль из столь же белого, невесомого шелка, прозрачная, как утренний туман, сквозь которую мерцали косы, уложенные в сложные башни и перевитые нитями речного жемчуга, холодного и чистого. Но истинным чудом было её лицо: бледное, как пергамент старинного миссала, с глазами цвета штормового моря, где трепетало что-то неуловимое – может, страх перед грядущим, а может, отсвет далёких звёзд, видимых лишь тем, кто умеет читать в душах. И это лицо, несмотря на скупые охры румян, тщательно наложенные, чтобы придать важности, выдавало её с головой.

Юность светилась в округлости щёк, еще не утратившей детской мягкости, в едва заметной трепетности губ, похожих на лепесток персика, не познавшего зноя. В этом сияющем белом облачении она казалась не просто невестой, но живой иконой чистоты и неприкосновенности, драгоценной реликвией, которую курфюрст выставлял напоказ миру перед тем, как навеки заключить в свои владения. Великолепие наряда и тяжесть горностая лишь подчеркивали хрупкость фигурки под ним. Казалось, малейший порыв ветра от танцующих пар или громкий возглас могли сломать это создание, столь же юное, сколь и обречённое на величие.

Граф Вальтер фон Эшенбах вошёл, раздвигая толпу, как клинок – дым. Его чёрный дублет, стянутый серебряными шнурами, подчёркивал плечи, узкие и острые, как копья. За ним, будто тени из германских баллад, следовали двое: адъютанты в ливреях с фамильным гербом – скрещёнными мечами над волчьей головой. Старший, Генрих, уже кланялся, едва завидев фиалковую вуаль невесты – его поклон был точен, как механизм часов на Нюрнбергской башне. Но младший, Конрад, замер, будто поражённый стрелой Аполлона. Его пальцы сжали эфес шпаги так, что кожа перчаток затрещала, а в глазах – тех, что цвета выгоревшего льна – вспыхнуло нечто запретное, словно он увидел не женщину, а видение из забытой молитвы.

– «Фрейлейн Анна-Мария фон Лихтенфельс,» – голос церемониймейстера прозвучал, как удар хрустального колокольчика.

Граф шагнул вперёд, и его плащ из венецианского дамаста взметнулся, обнажив подкладку цвета запёкшейся крови. Когда её рука, холодная и лёгкая, как зимняя луна, коснулась его ладони, он наклонился, приблизив губы к её костяшкам – но не коснулся. Лишь дыхание, тёплое и краткое, как вспышка свечи, пробежало по её коже.

– «Ваша красота, сударыня,» – произнёс он, поднимая взгляд, – «подобна миннезингерской балладе.» – Голос его звучал как шорох шёлкового шнурка по стали. – Та, что обжигает, даже не касаясь.

Анна-Мария отвела глаза, и в этот миг Конрад, всё ещё парализованный, заметил, как дрогнула жемчужина в её ухе – крошечное землетрясение в фарфоровом мире этикета.

Где-то запели трубы, возвещая начало танца, но звуки будто растворились в гуле его крови. Он видел только это: как вуаль колышется в такт её дыханию, словно туман над речкой на рассвете.

А в это время Генрих, всё ещё согнутый в почтительном поклоне, заметил, что Конрад не поклонился будущей курфюрстине.

– «Конрад, ты что творишь? Твоё поведение может обидеть фрейлейн, и нас за это накажут,» – прошипел он.

Но младший адъютант стоял, будто громом поражённый.

Музыка взметнулась ввысь, как стая испуганных голубей. Струны лютен и виол заговорили на языке ветра, что гуляет по шпилям церковного собора. Граф Вальтер повёл Анну-Марию в танце, их тени слились в единое существо с двумя головами – одна увенчана жемчугом, другая отбрасывала острые блики седины. Платье невесты вспыхивало аметистовыми отсветами при каждом повороте, будто ночь, пытающаяся удержать в складках последние искры заката.

Толпа расступилась, открыв взору островок спокойствия у восточной стены. Подальше, под семейным гербом на стене стоял человек, чёрный бархат камзола которого поглощал свет, как прорубь в январском льду. Курфюрст Отто фон Брауншвейг. Его лицо, изборождённое шрамами от оспы, напоминало карту забытых сражений; нос с горбинкой, будто сломанный в юности, придавал профилю сходство с хищной птицей. Пальцы, украшенные перстнями с печатями семи княжеств, барабанили по золотой чаше – ритм, не совпадающий с музыкой.

– «…и потому рудники должны перейти под мой контроль,» – голос курфюрста, хриплый от многолетнего пристрастия к вину и табаку, резал воздух точнее гильотины. Его собеседник, тощий советник с лицом церковной мыши, почтительно склонил голову, осыпая плечи господина снегопадом из пергаментных свитков.

– «Но ваша светлость, ведь завтра бракосочетание…»

– «Брось церемонии, Иоганн. Эти танцы – плесень на пироге власти,» – Курфюрст бросил взгляд на танцующих, где его невеста смеялась графу, запрокинув голову. – «Она станет курфюрстиной, как меч становится ножнами – чтобы блистать на моём бедре.»

На паркете граф Вальтер совершал чудо: его шпага, обычно смертоносная, теперь вела диалог кончиками пальцев. Рука на талии Анны-Марии едва касалась ткани, будто боясь оставить вмятину на совершенстве.

– «Скажите, фрейлейн,» – голос его скользил между тактами менуэта, – «правда ли, что соловьи замолкают, услышав ваш смех?»

Она позволила себе улыбнуться.

– «Ваша лесть опаснее, чем шпага, граф. Стоит мне поверить – и я забуду, что послезавтра стану всего лишь…»

– «Звездой на гербе курфюрста,» – он закончил фразу, сделав пируэт, что заставил её вуаль обвить его плечо, как плющ. – «Но даже ослеплённые светом власти иногда ищут тень.»

У стены Генрих рассказывал что-то Конраду. Но тот ничего не слышал и только смотрел на танцующую фрейлейн Анну-Марию.

– «Конрад,» – Генрих схватил его за локоть, пригнув к столу, ломящемуся от груш в карамели и оленины под брусничным соусом. – «Ты сведёшь нас обоих на плаху! Взгляни – сам архиепископ наблюдает за тобой.»