Счастье во времени

В купе, кроме него, ехал мужчина лет сорока пяти — молчаливый, с усталыми, но добрыми глазами. Он устроился у окна, достал книгу, время от времени поглядывал на мелькающие за стеклом пейзажи и будто бы растворялся в этом движении.

Напротив, на нижних полках, устроились две девушки — Лена и Света, неразлучные подруги. Они болтали без умолку, смеялись, перебивали друг друга, и от их энергии, казалось, даже воздух в купе становился теплее.

Света была миниатюрной блондинкой — невысокая, хрупкая, с большими голубыми глазами, в которых то и дело вспыхивали озорные искорки. Она то и дело тянулась к окну, чтобы не пропустить ни одной детали пробегающего мимо мира, и вздыхала: «Как же красиво!»

Лена, напротив, держалась чуть спокойнее, но её заразительный смех тут же разбивал любую тишину. Брюнетка с длинными, чуть волнистыми волосами, она смотрела на мир с живым любопытством. Её зелёные глаза светились азартом, а голос, чуть грубоватый, но удивительно выразительный, звучал уверенно и даже немного дерзко.

— Куда едешь? — вдруг спросила Лена, повернувшись к Савелию. В её вопросе не было ни капли навязчивости — только искренний интерес. — И надолго? Что собираешься делать в Питере?

Савелий на мгновение замер, будто не ожидал, что кто-то вот так запросто захочет узнать о нём. Но в глазах Лены не было ни скуки, ни равнодушия — только ожидание. И он вдруг почувствовал, как внутри что-то расслабляется.

— В Питер, — ответил он, чуть улыбнувшись. — Давно хотел туда съездить. Есть коекакие планы… Не хочу загадывать, но, думаю, пробуду там какоето время.

Лена тут же принялась расспрашивать: про мечты, про страхи, про то, что тянет в этот город — и Савелий, сам того не замечая, начал рассказывать. Он говорил о том, как долго откладывал эту поездку, как боялся, что ничего не выйдет, как в последний момент всё же купил билет — и теперь вот сидит здесь, в поезде, и чувствует, что сделал правильный выбор.

Света слушала, чуть склонив голову набок, и время от времени тихонько улыбалась. В Савелии было чтото такое — спокойная уверенность, смешанная с лёгкой уязвимостью, — что притягивало. Он не пытался казаться кемто другим, не старался произвести впечатление. И это подкупало.

Когда разговор ненадолго стих, Света вдруг тихо сказала:

— Ты какойто… настоящий. Не как все.

Савелий смущённо усмехнулся, а потом, глядя на неё, мягко произнёс:

— Ты просто маленькая, принцесса. Всё видишь подругому.

Света вспыхнула, но в её глазах мелькнуло счастье — тихое, светлое, как огонёк в темноте.

Под стук колёс и перешёптывания вагона они обменялись аккаунтами в соцсетях. Лена, конечно, тут же пошутила: «Ну вот, теперь у нас есть ещё один повод не сидеть дома!» — и все рассмеялись.

А потом Лена снова заговорила — о поступлении, о мечтах, о том, как они со Светой собираются покорять Питер. Её голос звенел от волнения и предвкушения, и Савелий вдруг поймал себя на мысли, что рад этой случайной встрече.

Перед самой станцией, когда за окном уже начали проступать очертания города, они договорились какнибудь встретиться, погулять по набережным, посмотреть на разводные мосты. И хотя никто не знал, случится ли это на самом деле, в тот момент обещание казалось самым настоящим.

Поезд замедлил ход, и Савелий почувствовал, как в груди разливается приятное тепло. Эта дорога, эти люди, этот разговор — всё это было частью чегото большего. И он знал: даже если пути их вскоре разойдутся, воспоминания об этой поездке останутся с ним надолго.

Они доехали до Питера. Савелий стоял у вокзала, кутаясь в куртку: было довольно прохладно, сырой ветер забирался под воротник, а небо, затянутое тяжёлой серой пеленой, будто собиралось вотвот расплакаться дождём. Такси умчалось, оставив его наедине с городом, который пока не спешил становиться своим.

Дорога до служебной квартиры тянулась невыносимо долго. Савелий смотрел в окно на мелькающие фонари, на тёмные силуэты домов, на редкие фигуры прохожих, и ему казалось, что они едут вечно — будто город нарочно растягивал путь, испытывая новичка на прочность. Каждый поворот, каждый перекрёсток сливались в бесконечную череду одинаковых улиц, и от этого становилось немного не по себе.

Наконец машина остановилась у многоэтажного дома. Савелий вышел, поднял голову, вглядываясь в тёмный фасад, и вдруг почувствовал странное дежавю: будто он уже видел эти окна, этот подъезд, эту самую лестницу — но где и когда, вспомнить никак не мог. Ощущение было зыбким, как сон, который ускользает сразу после пробуждения.

Заходя в подъезд, он едва успел подумать, что здесь пахнет чемто неуловимо знакомым — то ли старым деревом, то ли пылью, то ли самой тишиной, — как навстречу ему вышла соседка. Это была Галина Петровна — невысокая, аккуратно причёсанная женщина лет шестидесяти, с живыми, внимательными глазами и доброй, чуть лукавой улыбкой.

— Здравствуйте! — сказала она, чуть наклонив голову. — Новенький, да? Я сразу поняла: у нас тут все друг друга знают.

Савелий улыбнулся, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Они очень мило поздоровались, и Галина Петровна тут же засыпала его простыми, подомашнему тёплыми вопросами: как зовут, откуда приехал, зачем в Питер. Он отвечал коротко, но искренне, и в этих нескольких минутах разговора вдруг проступило чтото важное — не просто вежливость, а настоящее человеческое участие.

Они поболтали буквально тричетыре минуты, но к тому моменту, когда Савелий попрощался и побежал вверх по лестнице, ему уже казалось, что в этом чужом городе у него появился хотя бы один маленький островок тепла. На третьем этаже он остановился у двери с номером 54, достал из кармана ключ, нашёл под ковриком с надписью «Добро пожаловать» ещё один — запасной, видимо, оставленный специально для него, — и замер на секунду, словно собираясь с духом.

Повернув ключ в замке, он толкнул дверь, шагнул внутрь и включил свет. Перед ним предстала уютная, милая квартирка — будто всё здесь было подобрано специально для него. Небольшая гостиная с мягким диваном, кухня с аккуратными шкафчиками, окно, выходящее во двор, где под фонарём тихо шелестели мокрые листья. Всё было простым, но таким правильным, что на душе у Савелия вдруг стало спокойно.

Время уже подбиралось к полуночи. Завтра нужно было вставать в восемь, так что пора было ложиться спать. Но сначала — душ, чтобы смыть с себя дорожную усталость, и разбор чемодана, который стоял у двери, напоминая о том, что прежняя жизнь осталась гдето позади. Савелий двигался неторопливо, раскладывая вещи по полкам, развешивая рубашки, расставляя мелочи, которые делали пространство своим.

Около двух часов ночи он наконец сел на край кровати, огляделся и улыбнулся. Теперь эта квартира, эта комната, этот город становились его домом. Он подошёл к рабочему столу, который стоял у окна, и посмотрел на вещи, уже занявшие на нём свои места: фотографию деда и Марии — тех, кто всегда был для него опорой и напоминанием о том, ради чего стоит двигаться вперёд.

Савелий провёл пальцем по стеклу фотографии, задержал взгляд на родных лицах, а потом тихо выдохнул, словно отпуская последние остатки тревоги. Он чувствовал, как усталость наконец берёт своё, и знал, что завтра начнётся новая глава — не такая простая, не такая лёгкая, но его собственная.

Укладываясь в постель, он ещё долго слушал, как за окном шепчет ветер, как гдето вдалеке проезжает одинокая машина, как тикают часы, отсчитывая минуты новой жизни. И прежде чем уснуть, он прошептал в темноту, будто обещая самому себе:

— Я справлюсь…

Глава 6

Новая Жизнь!

Утро началось с пронзительного звона будильника ровно в 7:30. Савелий рывком сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Только не говорите, что я проспал!» Он всегда был предельно собранным, педантичным до мелочей, и сама мысль о том, что он может подвести кого-то в первый же день на новой должности, казалась ему абсурдной, почти кощунственной. Но реальность была неумолима — он действительно проспал.

В панике он метался по квартире, хватая вещи наугад. Пальцы дрожали, когда он застёгивал рубашку, а узел галстука никак не хотел получаться ровным. В спешке он даже не заметил, как с прикроватной тумбочки соскользнули старые дедовские часы — те самые, с потёртым циферблатом и чуть хриплым тиканьем, которые всегда были при нём. Савелий считал их своим талисманом, молчаливым напоминанием о том, что время — это не просто цифры, а ответственность, которую нельзя упускать. И вот теперь, в самый неподходящий момент, он оставил их дома.

Выскочив за дверь, он едва не сбил с ног соседку, которая как раз выходила из лифта. «Простите!» — выкрикнул он на бегу, даже не оборачиваясь. На улице его уже ждала служебная машина — чёрная, строгая, с тонированными стёклами, словно подчёркивающая его новый статус. Водитель, пожилой мужчина с седыми висками, спокойно кивнул, но в его взгляде мелькнуло лёгкое удивление: обычно новые врачи не заставляли себя ждать.

— Быстрее, пожалуйста, — выдохнул Савелий, захлопывая дверь.

Машина рванула с места, и через каких-то семь минут они уже подъезжали к больнице. Савелий выскочил ещё до полной остановки, едва не забыв расплатиться взглядом с водителем, и бросился к главному входу. Он бежал так, как не бегал, наверное, со школьных времён, когда опаздывал на контрольную, и мысленно ругал себя за эту нелепую оплошность. «Это первый день, Савелий, — твердил он себе. — Первый день на новой работе, и ты уже опаздываешь. Что о тебе подумают?»

Охрана у входа знала, что сегодня должен приехать новый врач, и даже слегка расступилась, давая ему пройти. Но у самых дверей его уже ждал новый главный врач — Станислав Александрович. Высокий, статный, с прямой спиной и уверенным взглядом, он стоял, слегка опершись на трость, хотя, казалось, она ему вовсе не была нужна. От него веяло спокойствием и властью, а лёгкий аромат дорогих духов смешивался с запахом свежего кофе из его чашки. Его знали почти все в городе — не только как блестящего хирурга, но и как человека, который умел находить подход к каждому.

— Савелий Евгеньевич, не стоит так переживать, — спокойно произнёс Станислав Александрович, когда Савелий, тяжело дыша, остановился перед ним. — Мы все когда-то опаздывали. Главное — как вы будете работать дальше.

Савелий хотел было что-то сказать в своё оправдание, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул, пытаясь унять дрожь в руках.

Они прошли по длинному коридору, мимо кабинетов, где уже кипела работа: медсестры переговаривались вполголоса, пациенты тихо ждали своей очереди, а где-то вдалеке слышался писк мониторов. Кабинет Станислава Александровича был просторным, с большими окнами, выходящими на парк. Здесь пахло деревом и книгами, а на полках стояли дипломы и фотографии с конференций.

— У вас тоже есть свой кабинет, — улыбнулся главный врач, заметив, как Савелий невольно оглядывается по сторонам. — Вы теперь важная персона, несмотря на молодость. Но я знаю, почему выбрал именно вас. На вашем счету немало спасённых жизней, и это говорит само за себя.

Савелий наконец выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Он действительно заслужил это место. Его пациенты выздоравливали там, где другие опускали руки, а его упорство и внимание к деталям стали легендой в узких медицинских кругах.

— Соколов Савелий Евгеньевич, я думал, вы не согласитесь, — продолжил Станислав Александрович, усаживаясь в кресло и жестом приглашая Савелия сесть напротив. — У вас ведь были и другие предложения.

— Я долго не думал, — честно ответил Савелий, слегка расслабившись. — Мне нужно было поменять обстановку. А это… это самый лучший вариант.

Они поговорили ещё немного — о планах на отделение, о новых методах лечения, о том, как важно сохранять баланс между строгостью и сочувствием к пациентам. Станислав Александрович не давил, не читал нотаций, а скорее делился опытом, словно передавая эстафету. В какой-то момент он просто встал, подошёл к двери и, приоткрыв её, бросил через плечо:

— Изучайте обстановку, знакомьтесь с пациентами. Сегодня никаких срочных операций, так что у вас есть время освоиться.

И Савелий остался один в своём новом кабинете. Он сел за стол, провёл ладонью по гладкой поверхности и на мгновение прикрыл глаза. Всё было настоящим: и этот кабинет, и эта должность, и доверие, которое ему оказали.

Не прошло и десяти минут, как в дверь тихо постучали.

— Можно? — прозвучал мягкий голос.

Савелий поднял голову и увидел на пороге молодую женщину в белом халате. Её волосы были аккуратно собраны в пучок, а в руках она держала чашку кофе.

— Я Лиза, ваша помощница. Мне сказали прийти к вам с кофе… Вот, пожалуйста.

— О, огромное спасибо! — Савелий чуть не схватил чашку, словно это был глоток жизни. — Я сегодня проспал, даже позавтракать не успел. Кофе — это именно то, что нужно.

Лиза слегка покраснела, опустив глаза, и на её щеках проступил лёгкий румянец. Она была из тех людей, которые смущаются от любого проявления благодарности, будто делали что-то само собой разумеющееся.

— Может, сходим в столовую? — предложил Савелий, решив, что не стоит оставлять её стоять в дверях. — Как раз расскажете мне всё, что нужно знать. Кто тут с кем не ладит, кто из пациентов особенно капризный… ну, вы понимаете.

Девушка на секунду замерла, будто не веря, что к ней обращаются так запросто, без высокомерия или снисходительности. Потом кивнула, всё ещё слегка смущённая, но уже с лёгкой улыбкой:

— Да, конечно. Я всё расскажу. Тут столько нюансов, что за один день не упомнить…

Они вышли из кабинета, и Савелий вдруг почувствовал, как тяжесть утреннего провала окончательно сползает с плеч. Впереди был долгий день, полный новых лиц, новых историй и, возможно, новых побед. Но сейчас, рядом с этой скромной, но такой надёжной девушкой, он впервые за утро подумал: «А может, эта новая жизнь окажется даже лучше старой».

Сава замер на нижней ступеньке, пальцы всё ещё сжимали перила. В спину ему долетел этот знакомый, чуть хрипловатый голос — и он резко обернулся, будто его дёрнули за плечо.

Перед ним стоял Миша — как всегда, будто только что сошёл с обложки модного журнала, но с этой своей фирменной небрежностью: белый халат слегка расстёгнут, рукава закатаны до локтей, светлорусые волосы уложены так, словно он пять минут сражался с феном и проиграл, а карие глаза смеялись, не успев даже поздороваться.

— Эй, Сава! Ты что, лучшего друга не узнал? Или так сильно повзрослел, что старых приятелей в упор не видишь? — Миша шагнул вперёд и хлопнул его по плечу так, что Сава чуть не пошатнулся.

Сава почувствовал, как щёки предательски загораются. Было одновременно и смешно, и до жути стыдно: он ведь действительно не сразу признал Мишу — столько лет прошло, столько всего навалилось, что он просто смотрел сквозь людей, не замечая знакомых лиц.

— Да ты… — Сава запнулся, пытаясь скрыть смущение за ворчанием. — Ты так вырядился, что я тебя за главврача принял. Думал, сейчас отчитывать начнёт, что по лестнице не по правилам спускаюсь.

Миша расхохотался, запрокинув голову, и этот смех, такой родной и бесцеремонный, вдруг стёр всю неловкость.

— Главврач? Да я бы от такого стресса в первый же день уволился! Мне бы когонибудь перевязать да капельницу поставить — и то счастье. А ты всё такой же: вечно ищешь подвох там, где его нет. Ну, иди сюда, горе луковое.

Он притянул Саву к себе в короткое, крепкое объятие, и Сава наконец выдохнул, чувствуя, как напряжение, копившееся в нём неделями, потихоньку отпускает.

— Ладноладно, сдаюсь, — пробормотал Сава, отстраняясь и потирая плечо, будто оно всё ещё звенело от Мишиного хлопка. — Признаю, не узнал. Жизнь закрутила.

— Это я вижу, — кивнул Миша, окинув его взглядом чуть внимательнее, уже не смеясь, а с той самой заботой, которая всегда отличала его, несмотря на всю внешнюю грубость. — Но сейчасто ты тут. И, кстати, кто это с тобой?

Только тут Сава будто очнулся: он совсем забыл про Лизу, которая стояла чуть позади, с лёгкой улыбкой наблюдая за этой встречей.

— А, это Лиза, — Сава неловко махнул рукой в её сторону. — Мы… собирались позавтракать и прогуляться по парку вокруг больницы.

Лиза шагнула вперёд, протягивая руку:

— Привет! Рада познакомиться. Сава много о тебе рассказывал. Ну, то есть… не много, но хоть чтото.

Миша снова рассмеялся, на этот раз чуть тише, и пожал ей руку:

— О, если «хоть чтото» — это уже достижение. С Савой иногда надо клещами слова вытаскивать. Но я рад, что ты его тормошишь. Ему это нужно.

Сава закатил глаза, но в груди разлилось приятное тепло — не от стыда уже, а от того, что всё вдруг стало на свои места.

— Так, стоп, — Миша вдруг хлопнул себя по лбу. — Вы же завтракать собирались, а я тут со своими приветами. Не буду вам мешать. Но… — он понизил голос, наклоняясь чуть вперёд, — если хотите, могу к вам присоединиться. У меня как раз перерыв через десять минут. И, между нами, в столовой сегодня такие круассаны, что ради них можно даже на работу прийти.

Сава посмотрел на Лизу, и она едва заметно кивнула, будто говоря: «Давай, это будет хорошо».

— Давай, — выдохнул Сава, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Только не вздумай опять рассказывать ту историю про пациента и танцующего кота. Я до сих пор краснею, когда вспоминаю.

— А что? — Миша притворно удивился, прижимая руку к груди. — Это была чистая правда! Кот реально танцевал. Или это у меня смена была слишком длинная… В общем, неважно. Главное, что история хорошая.

Они двинулись по коридору — Сава рядом с Лизой, Миша чуть впереди, чтото весело бубня себе под нос. По дороге Миша успел шепнуть Саве:

— Кстати, насчёт капризных пациентов… Есть одна дама на третьем этаже — она требует, чтобы чай ей подавали строго в синей чашке, и если вдруг окажется зелёная, начинается апокалипсис. Лиза, ты такого ещё не видела. Но не переживай, я научу, как с ними договариваться.

Лиза хихикнула, прикрывая рот ладонью:

— Спасибо, буду знать. А то я думала, самое страшное — это когда просят принести «чтонибудь сладкое, но не слишком», и ты стоишь перед витриной и гадаешь, что же это может быть.

— Вотвот! — подхватил Миша. — А тут целая наука. Но ничего, мы тебя обучим. В нашей больнице без чувства юмора вообще никуда.

Они вышли из здания, и утренний воздух, свежий и чуть прохладный, окутал их, смывая остатки неловкости. Парк вокруг больницы был тихим в этот ранний час: дорожки усыпаны золотистыми листьями, скамейки пустовали, а вдалеке слышалось пение птиц, будто специально подбадривающее их.

За завтраком в небольшой уютной кафешке неподалёку Миша без умолку рассказывал истории — смешные, нелепые, иногда трогательные, — и Сава ловил себя на том, что смеётся искренне, впервые за долгое время. Лиза слушала, иногда вставляя свои комментарии, и в её глазах светилось то самое понимание, которое бывает только у людей, готовых разделить с тобой и смех, и тишину.

Когда они наконец встали изза стола, сытые и немного взбудораженные от разговоров, Миша хлопнул Саву по плечу — на этот раз мягче, почти побратски:

— Знаешь, — сказал он, глядя ему прямо в глаза, — я рад, что мы снова рядом. Жизнь — штука странная, но когда есть те, кто помнит тебя ещё с песочницы, становится както… легче дышать.

Сава кивнул, не находя слов, и просто сжал его руку в ответ.

— Я тоже, — наконец выдавил он. — Очень рад.

Они пошли по парку, болтая о пустяках — о старых временах, о новых планах, о том, как странно и прекрасно переплетаются прошлое и настоящее. Солнце поднималось всё выше, заливая дорожки тёплым светом, и казалось, что впереди их ждёт только хорошее — ведь рядом были люди, которым можно доверять.

Прошли сентябрь, октябрь, ноябрь — и для Савелия они слились в один бесконечный, но живой поток: запах антисептика, скрип тележек, тихий гул аппаратуры, голоса, которые то умолкали, то вспыхивали криком боли или облегчения. Больница не спала. И Савелий тоже.

Он научился чувствовать смену сезонов не по листве за окном, а по тому, как меняется ритм отделения. В сентябре было много подтверждённых диагнозов — после летних отпусков люди приходили на плановые обследования, и не всегда новости были хорошими. В октябре наплыв пациентов с прогрессирующими формами рака: холод и стресс будто подстёгивали болезнь, а люди, почувствовав ухудшение, наконец решались обратиться за помощью. Ноябрь принёс первые тяжёлые случаи метастатического поражения, и коридоры стали тише, будто город затаил дыхание.

Савелий не считал бессонные ночи. Он просто знал, что они есть. Иногда, сидя в дежурной комнате с остывшим кофе, он ловил себя на мысли, что уже не помнит, каково это — проснуться без тревоги, без необходимости кому-то срочно помочь. Но стоило ему войти в палату, стоило увидеть глаза пациента — усталые, испуганные, но всё ещё цепляющиеся за надежду, — и усталость отступала.

Успешные и не очень операции

Были дни, когда всё шло как по нотам. Чёткие движения, слаженная команда, и в финале — тот самый момент, когда монитор показывал стабильный ритм, а анестезиолог кивал: «Всё хорошо». В такие минуты Савелий позволял себе короткую улыбку, благодарил команду и шёл писать протокол, чувствуя, как внутри разливается тихое удовлетворение.

Но были и другие операции. Те, где каждый шаг давался с трудом, где казалось, что удача отвернулась. Один случай в середине октября Савелий запомнил навсегда: молодой мужчина с агрессивной формой рака печени после аварии — травма усугубила течение болезни, и опухоль начала стремительно прогрессировать. Всё шло не так: кровотечение не останавливалось, давление падало, а в голове у Савелия стучала одна мысль: «Не могу его потерять». Он работал, не замечая времени, пока наконец не почувствовал, что худшее позади. Когда пациента увезли в реанимацию, Савелий снял перчатки и на секунду прислонился к стене. Руки дрожали.

— Ты молодец, — тихо сказал ему ассистент, проходя мимо. — Ты его вытащил.

Савелий только кивнул. Он знал: «молодец» — это не про него. Это про всю команду. И про то, что иногда даже в самых безнадёжных случаях остаётся шанс.

Отношения с коллегами

С коллегами у Савелия складывалось хорошо. Не потому, что он был идеальным, а потому, что умел слушать и признавать ошибки. Он не стеснялся спросить совета у старших, не обижался на замечания и всегда был готов подставить плечо.

В отделении его ценили за спокойствие. В критических ситуациях он не кричал, не суетился — просто брал ситуацию под контроль. Медсёстры знали: если Савелий в операционной, можно не бояться. А молодые интерны старались держаться поближе к нему, ловя каждое слово.

Однажды старшая медсестра, Лидия Петровна, сказала ему:

— Знаешь, Савелий, у тебя дар. Не только руки золотые, но и сердце правильное. Ты не просто лечишь, ты видишь человека.

Савелий смущённо отмахнулся:

— Просто делаю свою работу.

— Вот именно, — улыбнулась Лидия Петровна. — А это и есть самое главное.

Каждый пациент — особенный

Для Савелия не существовало «очередного больного». Каждый был отдельной историей, отдельной болью, отдельной надеждой. Он запоминал не только диагнозы, но и мелочи: кто любит чай с лимоном, кто боится уколов, кто перед операцией просит прочитать молитву.

Он старался говорить с пациентами так, чтобы они чувствовали: их слышат. Не сыпал терминами, а объяснял простыми словами. И всегда смотрел в глаза.

Диалог 1: С пожилой женщиной перед операцией

Палата, вечер. Савелий заходит проверить пациентку, Марию Семёновну, которой завтра предстоит операция по удалению опухоли коленного сустава.

Савелий: Добрый вечер, Мария Семёновна. Как вы себя чувствуете?

Мария Семёновна (нервно теребит край одеяла): Честно? Боюсь. Говорят, при раке всё сложно… А у меня внук скоро приезжает. Хотела пироги испечь.

Савелий (садится на стул рядом, мягко улыбается): Понимаю вас. Диагноз «рак» пугает, и любая операция — это стресс. Но мы подобрали оптимальный план лечения: опухоль локализована, и у нас хорошие шансы её полностью удалить. Вы будете ходить, печь пироги, встречать внука. Мы сделаем всё, чтобы вам было как можно легче.

Мария Семёновна: А больно будет? И… это точно поможет?

Савелий: Во время операции вы ничего не почувствуете — будете спать. А после мы подберём обезболивающее, чтобы дискомфорт был минимальным. Что касается прогноза — мы не даём пустых обещаний, но в вашем случае шансы на длительную ремиссию высокие. И я буду рядом, буду следить за вами. Договорились?

Мария Семёновна (вздыхает, чуть расслабляется): Договорились. Спасибо, что пришли. С вами как-то спокойнее.