Тишина седьмого кабинета

Ника прочла строчку: «Иногда пустая графа важнее подписи, потому что…» Дальше стоял вопросительный знак.

— Ты не помнишь продолжение?

— Он сказал что-то про обязанность заполнять графы. А потом показал пример с передачей. Кажется, если графа пуста, нужно выяснить, была ли она обязательной в тот год. Но я не ручаюсь.

Они подошли к окну. Во дворе медленно ехала машина доставки; водитель осторожно маневрировал между учебным корпусом и садом. Катя прикрыла телефон ладонью и написала матери, что задержится.

— Я должна была утром ехать домой, — сказала она. — Теперь не знаю, когда отпустят.

— Следователь сказала, что выезд согласуют, если у тебя есть адрес и телефон.

— Я не из-за разрешения. Мама не любит, когда я говорю по телефону, что всё хорошо, а потом выясняется обратное. Она сразу слышит.

Катя подняла глаза на Нику.

— Ты ведь разговаривала с Островским после лекции?

— Да.

— А он не говорил, что у него есть вторая опись?

— Нет. Сказал, что ждёт её возвращения. Почему?

— Просто я видела, как он после лекции положил в папку два листа. Один был с печатью, второй — обычный. Подумала, может, опись уже вернули.

— Это могли быть любые листы.

— Конечно. Поэтому я не сказала Матвеевой. Не хочу заполнять чужие пустые графы своими догадками.

Ника посмотрела в сторону переговорной.

— Ты можешь сообщить только то, что видела: два листа, один с печатью. Без названия. Вдруг следователю это пригодится.

Катя колебалась. Затем вернулась и попросила полицейского передать Матвеевой, что вспомнила деталь. Он записал её фамилию и предложил подождать. Ника тоже осталась.

Ожидание затянулось. Из учебной части принесли коробку с программами лекций, кто-то вносил в журнал пропуска, преподавательница просила разрешить студентам забрать из аудитории свои вещи. Катя сидела на подоконнике, держа тетрадь обеими руками. Ника вспомнила, как сама готовила вопросы для встречи с Островским: ей казалось, что если она найдёт правильную формулировку, то обязательно получит ответ. Теперь вокруг было множество людей, которые знали по одной детали и боялись, что их детали никому не нужны.

Матвеева вышла через пятнадцать минут.

— Два листа, говорите?

Катя повторила, что видела. Следователь уточнила размер листов, цвет папки и расстояние до стола. На вопрос, могла ли печать быть на внутренней стороне обложки, Катя честно сказала, что не уверена.

— Спасибо. Это нужно нам именно как наблюдение, — ответила Матвеева. — Если вспомните что-то ещё, запишите, когда вспомнили, и свяжитесь со мной. И не обсуждайте между собой, как должно было быть.

Катя закрыла тетрадь.

— Я могу ехать домой?

— Да. Оставьте актуальный телефон и адрес, где будете ближайшие дни.

Пока она записывала адрес, Ника увидела через открытую дверь, как мужчина с ноутбуком показывает Матвеевой фотографию. На снимке была папка Островского, раскрытая на столе. Дальше она не рассмотрела. Следователь прикрыла дверь, и Ника отвела взгляд. Ей не хотелось, чтобы однажды кто-то так же заглянул в её папку, когда она не сможет спросить зачем.

Катя поблагодарила её за совет.

— Ты умеешь не решать за других, что они должны рассказывать, — сказала она.

Ника подумала о матери и чуть не ответила, что сама ненавидит, когда за неё решают. Но Катя уже торопилась собирать вещи. Они обменялись телефонами для учебных вопросов. Ника не попросила конспект целиком: это была чужая работа, и её собственное расследование не давало ей права пользоваться ею без границ.

Когда Катя ушла, Ника обнаружила у окна знакомую тёмную сумку. Илья оставил её на полу и говорил с Ириной. Они стояли так, что слышны были только отдельные слова. «Не я», — сказала Ирина. Потом: «Ты должен был спросить». Илья ответил слишком тихо, чтобы различить фразу.

Ника отвернулась. Через несколько секунд Ирина прошла мимо, не взглянув на неё. Илья поднял сумку и увидел Нику.

— Вас ещё держат?

— Уже нет. Катя вспомнила деталь и сообщала Матвеевой.

— Хорошо.

— Вы с мамой спорили из-за папки?

Илья не стал отрицать.

— Из-за того, что я не забрал её вчера. Она считает, что я увидел её просьбу как приказ и нарочно сделал наоборот.

— Так и было?

Он оглянулся на пустой коридор.

— Отчасти. Мы привыкли спорить не о том, о чём говорим. Папка была учебной, но в ней лежала копия журнала. Я хотел узнать, почему она попросила его забрать именно вчера. А вместо этого сделал вид, что защищаю правила от собственной матери.

— Она ответила?

— Сказала, что Островский просил журнал ещё на прошлой неделе. Она хотела проверить, где он, прежде чем отдать. Но вчера не сказала этого сразу, потому что злилась: я снова оставил папку в коридоре мастерской.

Ника подумала о том, как легко в её памяти его отказ превратился в подозрительный знак. Возможно, он оставался важным. Возможно, означал обычную семейную ссору, которая позже приобрела зловещий вид только из-за смерти Островского.

— Вы рассказали это Матвеевой?

— Да. И о том, что мама попросила журнал. Она поговорит с ней сама.

Илья поднял сумку на плечо. Из открытого кармана выглядывал конверт с образцами бумаги.

— Вечером читальный зал открывают. Каталог тоже. Если вы всё ещё хотите посмотреть карточки, я буду там после разговора с матерью.

— Вы сказали, что поговорили.

— Спор и разговор — разные вещи. Мне нужно попробовать второе.

Он ушёл к мастерской. Ника осталась у окна. На стекле темнело отражение пустого двора. Человек, который сегодня утром нашёл тело Островского, ещё должен был продолжать жить здесь, проходить через те же двери и видеть эту лестницу. Она не знала его имени. Это раздражало: легче было представить архив как загадку из цифр и карточек, чем как место, где отдельные люди получили травму и теперь отвечали на вопросы о своей обычной работе.

Ника достала блокнот и записала под сегодняшней датой три наблюдения: время своего прибытия на лекцию; слова Островского об А-17; факт, что Катя видела два листа, но не знает их содержания. Рядом с последней строкой поставила знак вопроса и подчеркнула его. Ей хотелось, чтобы у каждого утверждения оставался видимый край — место, после которого начиналось то, чего она пока не знает.

В коридоре Алина говорила с женщиной в тёмном костюме. Та слушала её, держа под мышкой папку. Нике понадобилось несколько секунд, чтобы узнать Варвару Ланскую, руководительницу архива: на сайте её фотографировали перед рядами одинаковых коробок, а здесь она казалась меньше, чем пространство вокруг неё.

— Мы должны составить список людей, которым нужны материалы Островского для учёбы, — сказала Ланская. — Ключи от архива временно у полиции. Никто не останется без доступа к своим работам, когда они закончат осмотр.

Алина спросила:

— Его лекция была про две описи. Одна не совпадала с другой?

— Он изучал несколько версий. Я не могу обсуждать их содержание до окончания проверки.

Ланская заметила Нику.

— Вы Лаврова? Данил говорил, что ждёт вас.

— Он нашёл что-то о моём брате?

— Я знаю только, что он заинтересовался вашим заявлением. Остальное вам должны сообщить следователи, если сочтут нужным.

Она говорила без раздражения, но смотрела на часы чаще, чем на собеседниц. Когда по лестнице поднялся Воронцов, Ланская сразу положила папку на стол.

Ректор остановился у листа о закрытии архива и поправил нижний угол. Лист и без того висел ровно.

— Занятия сегодня отменены до обеда, — объявил он. — Пожалуйста, вернитесь в комнаты или библиотеку. Мы делаем всё необходимое.

— Что именно? — спросила Алина.

— Содействуем проверке.

— Вы говорили с ним вчера последним?

— Я не знаю, кто говорил с ним последним. Пожалуйста, не распространяйте неподтверждённую информацию.

Ника увидела, как Воронцов на мгновение посмотрел на Ланскую. Она тоже заметила взгляд и опустила руку с папки. Движение было таким маленьким, что Ника не смогла бы точно рассказать о нём следователю. Но она запомнила.

Воронцов вышел через дверь ректората. Несколько студентов ещё стояли у лестницы, ожидая, что он вернётся с более определённым объявлением. Ланская убрала папку в сумку и присела на край скамьи. Ника не сразу заметила, что профессор дрожит: пальцы на замке сумки двигались так осторожно, будто металл мог рассыпаться.

Алина отошла к стойке за водой. Вернулась с бумажным стаканом и протянула Ланской. Та посмотрела на него, словно не поняла, что ей предлагают, потом взяла обеими руками.

— Благодарю. Вы были его студенткой?

— Да. Я записываю устные истории. Он помогал мне с методикой.

— Хороший преподаватель.

Ланская произнесла это в прошедшем времени и закрыла глаза. В аудитории за стеной кто-то стал двигать стул, и скрип показался Нике неуместно громким. Она подумала, что отныне все привычные звуки здесь будут сталкиваться с новым знанием, пока люди не научатся жить в том же здании без одного человека.

Из дверей лестницы вышла девушка в длинном сером шарфе. Она держала на груди картонную папку без резинки и озиралась так растерянно, что Ника сначала приняла её за первокурсницу. Девушка заметила Ланскую и быстро подошла.

— Варвара Михайловна, я не могу найти свои тетради.

— Где вы их оставили?

— Вчера в аудитории. Данил Сергеевич просил принести конспекты, чтобы помочь мне выбрать тему. Я положила их у стены, а после лекции... — Она осеклась. — После лекции меня вызвали домой. Я вернулась утром, но кабинет закрыт, и мне сказали, что ничего брать нельзя.

— Как вас зовут? — спросила Ланская.

— Соня Белова. Вторая группа, магистратура. В тетради вклеены письма моей бабушки. Оригиналы. Я знаю, что так нельзя, но я не думала, что оставлю их.

Последние слова прозвучали почти как признание. Ланская поставила стакан на скамью.

— Не будем сейчас ругать вас за тетрадь. Вы можете описать её?

— Зелёная обложка, на углу наклейка с номером группы. Внутри конверт с четырьмя письмами и ещё один без подписи. Я могу показать фотографию.

Она достала телефон. На снимке тетрадь лежала на столе рядом с чашкой. Номер группы действительно был виден, но зелёный цвет при искусственном свете казался почти чёрным.

— А письма на снимке есть? — спросила Ника.

— Только конверт. Я фотографировала, чтобы отправить маме: она просила показать, как я их храню.

Соня произнесла это с такой обречённостью, что Нике стало ясно: матери она ещё не рассказала о потере.

— Пойдём к следователю, — сказала Ланская. — Если тетрадь осталась в аудитории, её увидят во время осмотра. Если кто-то забрал по ошибке, мы уточним у тех, кто убирал помещение. Но сами заходить не станем.

Они дошли до двери переговорной. Матвеева была занята; мужчина с ноутбуком предложил записать Соню на отдельный опрос. Ланская объяснила ситуацию и передала описание. Мужчина спросил, где именно стояла папка с тетрадью и кто ещё мог её видеть. Соня ответила, что положила её возле батареи в последнем ряду, а потом пересела ближе к выходу, потому что Островский обещал показать слайд с мелким текстом.

— Рядом сидели другие люди? — спросил он.

— Двое. Катя Мелентьева и студент с нашего курса, Артём. Но я не знаю, видели ли они мои тетради.

Ника узнала имя Кати. Та уже рассказывала Матвеевой о двух листах в папке Островского. Ника не стала говорить об этом: чужое наблюдение следователь уже записала, и она не хотела вмешиваться в объяснение Сони.

— Кто-нибудь подходил к вашим вещам после лекции?

— Я видела, что Катя встала и убрала свою куртку со спинки стула. А потом мне позвонила мама, и я вышла. Телефон сел, я забыла про папку. Весь вечер думала только о бабушке.

— С бабушкой всё в порядке? — спросила Ланская.

— Сейчас да. Её оставили в больнице на обследование. Я ещё не успела сказать про письма.

Мужчина с ноутбуком записал её телефон и попросил прислать фотографию тетради. Он сказал, что проверит, что обнаружили в аудитории, и предупредил: если материалы изъяты для осмотра, вернуть их сразу может быть невозможно.

Соня села на свободный стул. Ланская осталась рядом, хотя ей уже дважды звонили. Ника хотела уйти, но Алина коснулась её локтя.

— Я могу спросить у Кати, не брала ли она тетрадь по ошибке, — тихо сказала она.

— Следователь просила не обсуждать показания и не подсказывать друг другу версии.

— Спросить о вещи — не то же самое, что обсуждать показания.

— Возможно. Но я не знаю, где граница. Лучше уточнить у них.

Алина пошла к столу и спросила. Ей ответили, что Соня может сама обратиться к Кате по поводу своих вещей, а разговоры о том, кто где находился и что видел в аудитории, лучше оставить следствию. Соня сразу написала Кате: «Не оказалась ли у тебя зелёная тетрадь? Внутри мои семейные письма». Ответ пришёл быстро: «Нет. Я положила свои записи в рюкзак и ушла. Если увижу у кого-то из группы, скажу».

— Теперь нужно ждать, — сказала Соня.

Она сжала телефон. Через минуту открыла фотографию ещё раз, потом свернула и снова открыла. Ника узнала это движение: вчера она так же увеличивала снимок конверта Андрея, будто при достаточном терпении фотография сможет показать то, чего на ней нет.

— Вы пришли сюда с письмами, чтобы выбрать тему? — спросила Ника.

— Я хотела изучать семейные архивы работников типографии. Моя бабушка собирала письма своего отца. Там не знаменитые люди и нет великих событий. Но Данил Сергеевич сказал, что можно проследить, как менялись семейные адреса и работа. Я боялась, что это никому не интересно.

— А теперь?

— Теперь боюсь другого: что я принесла их в место, где не смогла сохранить.

Ланская повернулась к ней:

— Пока мы не знаем, где тетрадь. Но даже если с письмами что-то случилось, ошибка не отменяет того, зачем вы хотели с ними работать.

Соня слабо улыбнулась. Потом спросила, могла ли профессор поручить кому-то найти тетрадь. Ланская ответила, что может проверить журнал уборки и выяснить, кто отвечал за аудиторию, но сначала сообщит об этом Матвеевой. Соня согласилась.

Пока они ждали, в коридоре началось другое беспокойство. Двое студентов спорили из-за сообщения в общем чате. Один утверждал, что архив закроют до конца семестра; другая прочла объявление на двери и говорила, что речь идёт о временном ограничении. Спор привлёк ещё нескольких человек. Кто-то переслал скриншот из канала, где под фотографией института значилось: «Документы исчезнувшего студента изъяты после загадочной смерти преподавателя».

Ника узнала фамилию брата в подписи. Автор сообщения связал две истории так, будто уже знал о причине смерти Островского. Ни источника, ни ссылки на полицию, ни комментария семьи там не было.

— Кто это опубликовал? — спросила она.

Студентка показала название городского канала. Ника не слышала о нём, но подписчиков оказалось достаточно, чтобы фотография быстро вышла за пределы института. Она открыла личную почту: там уже лежало письмо от незнакомого автора с темой «Можно задать несколько вопросов о вашем брате?»

Пальцы сами набрали ответ: «Откуда вы взяли нашу фамилию?» Ника не отправила. Она не знала, тот ли это автор, кто разместил сообщение. Возможно, письмо было написано добросовестно. Возможно, его отправили в надежде получить подтверждение слуху.

Алина посмотрела на экран.

— Хочешь, я отвечу, что ты сейчас не готова разговаривать?

— Нет. Это мой адрес.

— Хорошо. Могу просто посидеть рядом.

Ника села на подоконник. Она открыла страницу канала и нашла кнопку для связи с редактором. Написала: «В публикации названа моя фамилия и сделано утверждение о связи исчезновения брата со смертью преподавателя. Такая связь мне не известна и не подтверждена публичной информацией следствия. Пожалуйста, сообщите источник утверждения и исправьте формулировку». Она не требовала удалить любое упоминание: не знала, что именно может требовать. Но просила отличить событие от предположения.

Ответ пришёл через пять минут: «Мы проверяем информацию. Откуда вы знаете, что связи нет?»

Ника перечитала вопрос. Он менял смысл её сообщения: она не утверждала, что связи нет. Она написала: «Я этого не знаю. Но отсутствие знания не делает связь установленной». На этот раз ответ не пришёл.

Соня, сидевшая рядом, попросила Алину показать публикацию. Та спросила Нику взглядом. Ника кивнула: сообщение всё равно было открытым, а Соня могла увидеть его самостоятельно.

— Здесь написано «студент бесследно пропал из архивного корпуса», — сказала Соня. — А известно, что он пропал именно из корпуса?

— Нет. Семья знала только, что он перестал выходить на связь.

— Тогда они добавили место.

— Да.

Соня вернула телефон. Через минуту написала кому-то из своей группы: «Не пересылайте публикацию как проверенную. Там есть утверждения без источника». Ника увидела сообщение случайно, когда Соня повернула экран к Алине. Она не просила об этом, и от чужой осторожности ей стало легче.

Из переговорной вышла Матвеева. Соня сразу поднялась. Следователь объяснила, что тетрадь в аудитории пока не обнаружена. Помещение ещё проверяют, и это не означает, что вещь потеряна окончательно. Матвеева попросила Соню составить список писем и, если возможно, указать, есть ли у семьи копии.

— Две фотографии есть у мамы. Остальные только на бумаге.

— Хорошо. Пришлите, пожалуйста, описания. И если тетрадь найдётся у кого-то из студентов, попросите не перекладывать содержимое до разговора с нами.

Ника показала Матвеевой публикацию. Та прочитала, спросила адрес канала и сфотографировала экран своим служебным телефоном.

— Мы не сообщали о связи смерти и исчезновения как об установленной, — сказала она. — По поводу ваших персональных данных я не могу сейчас дать юридическую консультацию, но вы правильно сделали, что сохранили ссылку и время публикации. Если редакция свяжется ещё раз, вы вправе не отвечать.

— Они спросили, откуда я знаю, что связи нет.

— Это вопрос к ним. Утверждение требует подтверждения от того, кто его делает.

Соня посмотрела на Нику и вдруг сказала:

— Я тоже хочу проверить, что у нас есть дома. Если письма найдутся, мама всё равно захочет копии. Если не найдутся — тем более.

Ланская предложила ей воспользоваться сканером в читальном зале, когда тетрадь вернут и когда следствие разрешит. Соня поблагодарила, но затем всё-таки спросила:

— Вы считаете, письма могли оказаться важными для дела Островского?

— Я не знаю. Судя по вашему рассказу, они были частью вашей работы. Если следствие увидит другое, сообщит вам то, что может сообщить. Не будем заранее делать их уликой только потому, что они оказались в той же комнате.

Это был ответ, который оставлял Соне возможность надеяться и одновременно не обещал возврата. Ника отметила, что Ланская умеет выбирать точные слова. Но точность сама по себе не доказывала ни честность, ни ложь.

У дверей появился Артём, студент, сидевший рядом с Соней. Он держал в руках чёрную сумку и попросил её посмотреть. Внутри лежала зелёная тетрадь с наклейкой.

— Я нашёл её в своём рюкзаке, — сказал он. — Думал, что это моя папка. Она тоже зелёная и с номером группы. Я вчера спешил на автобус.

Соня протянула руки, но остановилась, вспомнив слова Матвеевой.

— Письма внутри?

— Я не открывал. Только увидел наклейку и понял, что не моё. Написал Кате, она сказала, что ты здесь.

Артём выглядел так, будто готов признаться и в более серьёзном проступке, лишь бы тетрадь вернулась. Он объяснил, что дома положил рюкзак у двери и утром не разбирал: спешил на опрос. Когда Катя написала о потерянной вещи, он сначала ответил, что ничего не брал, затем проверил и обнаружил тетрадь под своей курткой.

— Я могу передать её Соне? — спросил он у Матвеевой.

— Сначала расскажите ещё раз, где она лежала и кто к ней прикасался. И покажите, пожалуйста, не вынимая содержимое.

Они пошли в переговорную. Соня ждала за дверью; Ника и Алина остались с ней. Ланской снова позвонили, она извинилась и отошла к окну. На этот раз профессор не стала скрывать усталость: опёрлась ладонью о стену, выслушала и ответила, что сможет прийти через десять минут.

— Я ведь могла сама проверить рюкзак Артёма, — сказала Соня. — Он живёт на соседнем этаже.

— Вы могли и не знать, что он случайно её забрал, — ответила Ника.

— Но я уже представила, как кто-то специально взял письма. Ещё немного — и решила бы, что они связаны с тем, что случилось.

— Вы не обвиняли его без доказательств.

— Я обвиняла про себя.

Алина сказала:

— Мы не всегда выбираем первую мысль. Но можем выбрать, что с ней делать дальше.

Соня кивнула, хотя не выглядела убеждённой. Она сняла шарф, сложила его вдвое и снова надела. Ника узнала в этом движении попытку занять руки, когда обстоятельства не позволяют сделать главное.

Через несколько минут вышла Матвеева. Она сказала, что тетрадь можно вернуть Соне после того, как сотрудник зафиксирует её состояние и содержимое; в письмах пока не видно оснований для изъятия, но окончательное решение примут после оформления. Соня попросила дождаться и вызвалась сама показать, какие листы были внутри.

— Спасибо, — сказала она Артёму, когда он вышел следом.

— За что? Я их забрал.

— За то, что вернул сразу, а не решил сначала придумать объяснение.

Артём покраснел.

— Я как раз придумал. Хотел сказать, что нашёл у стены. Потом понял, что это неправда, и испугался ещё сильнее.

— Лучше бы ты не пугался. Но хорошо, что сказал.

Он остался рядом. Ника заметила, как он подвинул Соне стул и помог ей сесть, не пытаясь взять у неё телефон или шарф. Маленькие действия после грубой ошибки не отменяли её, но давали человеку возможность продолжать разговор.

Ланская подошла к ним после звонка.

— Я получила сообщение от библиотекаря: аудиторию пока не открывают. Уборку никто не проводил до прибытия полиции. Больше ничего нового.

— Тетрадь нашлась, — сказала Алина.

— Я рада.

Профессор посмотрела на Соню. Та ответила благодарностью, но не улыбнулась: пока письма оставались за закрытой дверью, тревога ещё не закончилась.

Ника проверила канал. Публикацию изменили: вместо «документы исчезнувшего студента изъяты» теперь стояло «в институте продолжается проверка обстоятельств смерти преподавателя». Фамилия Андрея исчезла из заголовка, хотя внизу оставалась осторожная ссылка на старое исчезновение. Редактор не объяснил исправление. Ника сохранила обе версии на случай, если Матвеевой понадобится увидеть изменения.

— Исправили? — спросила Алина.

— Частично. Связь больше не называют установленной.

— Это уже что-то.

— Да. Но люди могли сохранить старую версию.

— Могли. Мы не умеем возвращать каждую прочитанную фразу обратно в телефон.

Ника улыбнулась. Алина сказала это не для утешения. Они обе видели, как быстро одна чужая версия становится общим знанием. Но знали и то, что исправление имеет значение, даже если пришло позже ошибки.

Они вернулись к скамье, где раньше сидела Ланская. Бумажный стакан всё ещё стоял на краю. Вода в нём осталась почти нетронутой. Алина убрала стакан, а Ника посмотрела на объявление ректора: «Занятия отменены до обеда». Бумага уже отклеилась внизу, хотя Воронцов несколько минут назад её поправил.

— Хочешь, я помогу тебе найти читальный зал? — спросила Алина.

— Илья обещал показать каталог после разговора с матерью.

— Тогда я пойду проверю, вернули ли Соне письма. А потом найду тебя.

Она ушла к переговорной. Ника осталась у лестницы, рядом с объявлением и пустой скамьёй. Люди проходили мимо, каждый со своей причиной задержаться или уйти. У неё самой тоже был вопрос, который мог подождать несколько минут: Илья не обещал рассказывать ей всё, что знает. Но он предложил помочь с карточками. Для сегодняшнего дня этого было достаточно.

Когда ректор ушёл, к Нике подошёл Илья.

— Вы рассказали про письмо?

— Да.

— Хорошо.

— Вы уже знали, что Островский собирается со мной встретиться?

— Вчера он спросил, как найти номер вашей комнаты. Я не сказал. Предложил оставить письмо на проходной.

— Почему?

— Потому что он выглядел напуганным. А если человек напуган, не всегда разумно сообщать ему чужой адрес, даже если он просит из хороших побуждений.

Ника не знала, как ответить. За окном дворник сгребал листья с дорожки, ведущей к архиву. Дорожку перегородили лентой, но он всё равно довёл метлу до края и осторожно собрал мокрую полосу в кучу.

— Вы говорили о старом каталоге, — сказала она.

— Да.

— Где он?

— В читальном зале. Его не закрыли: там студенческие каталожные карточки, копии и справочники. Но если вы собираетесь искать А-17, нужно сказать Матвеевой, что именно мы нашли.