Тишина седьмого кабинета

Она уже собиралась отправить, но перечитала письмо преподавателя. Он не просил её разыскивать таблички и ничего не говорил о седьмом кабинете. Возможно, для него число семь означало то же, что для Тамары, — номер старого шкафчика. Ника стёрла сообщение и оставила только вопрос о времени встречи утром.

В ответ ничего не пришло.

В дверь постучали. Ника быстро убрала телефон.

На пороге стоял Илья с бумажным пакетом.

— Алина попросила передать чай. Я не знал, что вас уже двое. Здесь две чашки и один пакетик.

— Она переоценивает наши возможности.

— Она принесёт второй. Через час или утром, в зависимости от того, с кем разговаривает.

Он поставил пакет на тумбочку и увидел на кровати распечатку письма.

— Вы встречаетесь с Островским?

— Завтра.

— Он что-то говорил про каталог?

Ника замешкалась. Вопрос совпал со вторым сообщением слишком точно.

— Почему вы спрашиваете?

— Я работал с ним в архиве. Он хотел проверить несколько карточек и просил не переставлять ящик А, пока не закончит.

— Вы знаете, что означает А-17?

Илья не ответил сразу.

— Номер фонда. Или место в старой системе. Здесь номера менялись, когда материалы переезжали из одного здания в другое.

— Два фонда могут иметь один номер?

— Могут. В разных описях, в разные годы. Но когда они существуют одновременно, это уже нужно объяснять.

— А вы можете?

Он посмотрел на окно. В саду погас фонарь, и стекло стало зеркалом.

— Нет. Я могу помочь найти записи о перемещении. Если Островский разрешит.

— Почему вы просто не скажете, что знаете?

— Потому что я не уверен, что знаю достаточно. И потому что в этой истории есть люди, о которых вы ещё не слышали.

Его ответ раздражал. Но Ника вспомнила, как сама спрятала папку, когда её ещё ни о чём не спросили.

— Ладно. Я поговорю с ним утром.

Илья кивнул. У двери он остановился.

— Если вы услышите звон, не спускайтесь в архив одна. У южной лестницы выбита ступенька.

— Алина сказала, что это легенда.

— Колокольчик — да. Ступенька — нет.

После его ухода Ника проверила время на телефоне. Двадцать два сорок одна. Сообщения Островского оставались непрочитанными с его стороны: утром она написала, что приехала, и спросила, можно ли встретиться сразу после лекции. Значок доставки не менялся. Возможно, он выключил телефон во время разговора с ректором.

Алина вернулась почти через час — с тем самым вторым пакетиком чая и с двумя яблоками, которые кто-то отдал ей «для новой соседки, если она не обидчивая». Яблоки были сморщенными и немного побитыми.

— Это подарок от моей знакомой с четвёртого этажа, — сказала Алина. — Она хранит фрукты на подоконнике, пока они не начинают похожими на родственников, которых неудобно выгнать. Старается раздавать до этой стадии.

— Я приму их без комментариев.

— Отлично. Она просила честную рецензию завтра к обеду.

Они заварили чай по очереди, поскольку в комнате имелась только одна кружка. Вторая, как выяснилось, стояла у соседей ещё с прошлого семестра. Алина объясняла, что кружку можно вернуть, только когда у соседей никто не спит, никто не готовится к экзамену и они не уехали к родителям; за год эти условия почти ни разу не совпали.

Ника рассказала про Тамару, потерянный ключ и табличку с номером семь. Алина слушала, надкусывая яблоко.

— У нас был похожий номер на двери бельевой, — сказала она. — Пока её не перекрасили. Табличку сняли, а куда положили — никто не помнит.

— Значит, Тамара могла правильно предположить насчёт шкафчика или двери.

— Вполне. Но я не видела её вблизи. На старом номере края были тёмные, потому что сверху всё время протирали и металл блестел. Если хочешь, спроси у Тамары, можно ли посмотреть завтра.

— Я её уже сфотографировала.

— Отлично. Это серьёзное дело. Нам предстоит отличить номер бельевой от номера другого шкафа.

— Ты смеёшься.

— Немного. Ты сегодня приехала, а уже успела поучаствовать в поисках ключа и документации находки. Обычно на это требуется неделя.

Ника показала фотографию. Алина приблизила изображение и покачала головой.

— Не могу сказать. У номера на бельевой, по-моему, была трещина возле крепления. Но возможно, я путаю его с табличкой на двери прачечной.

— Ладно. Тамара обещала отнести в мастерскую.

— Тогда завтра и узнаем. — Алина положила телефон на стол. — А ты почему приехала именно сюда? Только не говори «потому что здесь хорошие преподаватели». У нас каждый так говорит на собрании первокурсников, а потом выясняется, что кому-то нравится сад, кому-то стипендия, а кто-то ищет работу рядом с домом.

Ника взяла яблоко. Она знала, что Алине можно сказать часть правды и не объяснять остальное. Но привычка выбирать безопасную часть иногда оставляла от разговора только пустую оболочку.

— Здесь когда-то учился мой брат. Он исчез десять лет назад.

Алина перестала жевать. Положила яблоко на бумажную салфетку и подождала, пока Ника продолжит. Та не продолжила.

— Прости, — сказала Алина. — Я не знаю, что спросить так, чтобы это не прозвучало как любопытство.

— Можно ничего не спрашивать.

— Хорошо. Если захочешь рассказать, я послушаю. И не буду записывать.

Они сидели молча. С лестницы доносился звон посуды: кто-то готовил поздний ужин на общей кухне. Затем за дверью пронеслись быстрые шаги, и несколько человек закричали одновременно. Ника не сразу разобрала слова. Алина поднялась первой.

— Кажется, что-то случилось на четвёртом этаже.

Они вышли в коридор. Из открытой двери напротив выбежала девушка в полосатой футболке, держа телефон и полотенце.

— На кухне дым, — сказала она. — Тамара просит всех выйти к лестнице и не открывать окна в коридоре.

— Пожар? — спросила Ника.

— Я не знаю. Чайник, кажется, загорелся. Тамара уже вызвала охрану.

Ника почувствовала, как резко начинает биться сердце. Она не видела огня и не знала, насколько всё серьёзно, но слово «дым» требовало действия. Она накинула куртку, взяла телефон и помогла Алине закрыть окно в комнате. Фикус остался на подоконнике, хрупкий и нелепый; Ника почему-то убедилась, что он не стоит слишком близко к занавеске.

На лестнице собирались жильцы. Одни вышли в пальто, другие в домашних тапочках. Тамара стояла у двери четвёртого этажа и отмечала комнаты на листке.

— Не спускайтесь по западному переходу, — повторяла она. — Идите через вестибюль. Если кто-то не вышел из комнаты, скажите номер.

Студент в синем свитере сообщил, что его соседка на смене, а ещё одна дверь закрыта изнутри и никто не отвечает. Тамара попросила дежурного проверить. Девушка с полотенцем заметила, что часть людей стоит слишком близко к лестнице, и предложила перейти к входу. Разговоры стали громкими, но паники не было: все делали то, что понимали, и мешали друг другу немного меньше с каждой минутой.

В вестибюле пахло мокрыми листьями и чем-то горелым. Охранник открыл обе створки двери. На улице было холоднее, чем казалось из окна, а мелкий дождь сразу намочил волосы тем, кто вышел без капюшона. Ника стояла под карнизом с Алиной и Тамарой, которая продолжала сверять список комнат.

— Тридцать четыре, — сказала Алина. — Обе здесь.

Тамара поставила две отметки.

— С фикусом не вышли?

— Он отказался покидать пост.

— Как вернётесь, передайте ему благодарность от администрации.

У ворот остановилась служебная машина. Из неё вышли двое с фонарями и огнетушителем. Один быстро поднялся наверх вместе с охранником, второй спросил Тамару, где находится электрический щиток. Она объяснила, а потом попросила студента в свитере проводить его: сама должна была закончить список.

— Я не уверена насчёт сорок восьмой, — сказала она. — Там сегодня должна была приехать новая девочка, но я не видела её после обеда.

— Я видела, — отозвалась девушка с полотенцем. — Она ушла на вокзал встречать подругу и обещала вернуться поздно. Могу позвонить.

Она набрала номер и включила громкую связь. Из телефона донёсся шум улицы и недовольный голос:

— Я у касс. Что вы все мне пишете?

— У нас дым на кухне. Ты точно не в комнате?

— Нет. Мы с подругой стоим под крышей и ждём автобус. Мне ехать обратно?

— Подожди, пока проверят. Напишем.

Девушка с полотенцем показала Тамаре экран. Та поставила возле сорок восьмой отметку «на связи, вне здания».

Ника заметила Илью у проходной. Он говорил с охранницей и держал в руке коробку, которую раньше нёс под мышкой. Когда он увидел Нику, подошёл.

— Вы вышли без вещей? — спросил он.

— Телефон, документы и куртка. Папка в комнате.

— У меня тоже материалы в мастерской. Охранник сказал ждать здесь.

— Вы что-то спасали?

— Нет. Нёс коробку домой. Теперь она просто со мной.

Он поставил коробку на сухую часть ступеньки. На этот раз Ника прочитала подпись полностью: «Учебные образцы. Не открывать без преподавателя». Рядом стояла дата прошлого семестра.

— Там могут быть ценные документы?

— Образцы бумаги и клея. Их используют для занятий. Если намокнут, придётся делать новые.

— Вы сказали, что ваш отец занимался вентиляцией?

Илья резко поднял глаза. Ника поняла, что перепутала: он ещё не говорил ей об отце. Она увидела фамилию Северин на старом плане в проходной, где рядом был список инженеров, и поспешила построить вопрос так, будто уже знает семейную связь.

— Простите. Я видела эту фамилию на плане. Возможно, это не ваш родственник.

— Мой отец. Но на плане много фамилий, и Северин — не самая редкая. — Он поправил коробку ногой. — Вы всегда так быстро переходите от совпадения к вопросу?

— Когда не уверена, предпочитаю спросить.

— Можно было сначала сказать, откуда у вас имя.

Ника почувствовала, как горячо становится лицу, хотя стояла под холодным дождём. Она уже сказала ему, что видела фамилию. Но он был прав: вопрос прозвучал так, словно она знала больше.

— Я не хотела представить догадку как факт. Получилось именно это.

Илья не ответил сразу. На ступеньки вышел охранник и сообщил, что причина дыма найдена: в кухонном удлинителе оплавился контакт, возгорание локальное, помещение проветрят и проверят электрику. Возвращаться в комнаты можно будет после осмотра лестницы.

Тамара попросила его повторить погромче. Охранник так и сделал, добавив, что пользоваться кухней сегодня нельзя. Кто-то разочарованно простонал: на плите оставались макароны. Тамара обещала проверить, можно ли их забрать после разрешения.

— У каждого свои потери, — сказала Алина.

— И макароны тоже имеют значение, когда ты не ужинала.

Они стали обходить людей с вопросом, кому нужны вода или тёплое место. В проходной не хватало стульев, поэтому студент в синем свитере принёс две скамьи из вестибюля. Одна ножка у скамьи шаталась. Илья нашёл кусок картона, сложил его и подложил под ножку. Ника придержала скамью с другой стороны.

— Я действительно не люблю, когда за меня делают выводы, — сказал он, не поднимая головы. — Особенно о моей семье.

— Я тоже. Поэтому стоило спросить иначе.

— Спасибо.

Она ожидала продолжения и почти приготовила собственное. Но Илья проверил скамью, сел на край и весом испытал ножку. Скамья устояла.

— Если скажу, что она теперь безопасна, а она сломается, это будет на моей совести, — заметил он.

— Можно сказать, что она выдержала одного вас.

— Это уже точнее.

К проходной подошла Тамара. У неё в руках был пакет с табличкой и запиской. Ника спросила, почему она взяла его с собой.

— Лежал в кармане, когда мы услышали шум. Я же не стала сортировать карманы во время эвакуации. Заодно отдам Ирине, если она ещё в корпусе.

— Мама ушла домой, — сказал Илья. — Но я могу передать утром.

Тамара задумалась и покачала головой:

— Я сама нашла и сама передам. Не потому, что тебе не доверяю. Если спросят, где лежало, лучше отвечать человеку, который видел.

— Справедливо.

Ника заметила, что Илья не стал обижаться на отказ. Её удивило, как легко этот разговор прошёл после их собственного недоразумения. Возможно, разница была в том, что Тамара сразу объяснила причину.

Студентка с четвёртого этажа пыталась сосчитать, кто из соседей ещё на улице. У неё в руке дрожала ручка. Алина подошла и предложила сверить имена по комнатам.

— Я могу сама, — ответила девушка.

— Можешь. А я могу прочитать список вслух, пока ты отмечаешь. Тогда быстрее.

Та согласилась. Ника смотрела, как они работают: Алина называла номер комнаты, девушка проверяла, кто стоит рядом, и не вписывала тех, кого видела только накануне. Когда одна фамилия не нашлась, Тамара позвонила охраннику. Тот сказал, что студент ещё днём выехал домой и записался в журнале.

— Вот, — произнесла девушка и наконец опустила ручку. — Я боялась, что пропустила его.

— Ты не пропустила. Ты нашла строку, которая не сходилась, и проверила, — сказала Алина.

Ника вспомнила, как сама хотела проверить номер на карточке ещё до встречи с Островским. Разница была в том, что здесь у списка существовала практическая цель: убедиться, что никто не остался внутри. Не каждый несовпавший номер скрывал чью-то тайну. Иногда он просто указывал на человека, уехавшего домой.

Вернуться разрешили через сорок минут. Коридор четвёртого этажа ещё пах дымом, но дверь кухни закрыли и опечатали до осмотра электрика. По пути наверх Тамара повторяла, чтобы никто не подключал чайники в комнатах: в общежитии уже один раз заменяли проводку, и ей не хотелось участвовать во второй кампании по убеждению жильцов.

— Мы хотим пить чай, — возразила Алина.

— А я хочу, чтобы у вас осталось общежитие. Сегодня нам придётся расставить приоритеты.

На третьем этаже Ника остановилась возле шкафа с пожарным рукавом. Подоконник был пуст. Капли на нём высохли неравномерно, оставив бледные круги. Она посмотрела на них и вспомнила, что на снимке табличка лежит уже не там, где её нашли. Если завтра Ирина станет расспрашивать, нужно будет объяснить это сразу.

Алина остановилась рядом.

— Ты думаешь о табличке?

— О том, как легко фото может выглядеть точнее, чем память.

— Значит, хорошо, что Тамара записала обстоятельства.

— Я добавила заметку к фотографии.

— Тем более.

Они вернулись в комнату. Внутри было прохладно; пока их не было, окно успело затянуться мелкими каплями. Алина включила настольную лампу и обнаружила, что оставила яблоко на раскрытой тетради. На странице остался круглый мокрый след.

— Вот настоящее преступление сегодняшнего вечера.

Ника помогла подложить лист бумаги. Они осторожно промокнули страницу. Несколько строк удалось сохранить, но одна буква расплылась.

— Ты помнишь, что там было? — спросила Ника.

— Там было «среда». Я записала встречу с руководителем.

— Теперь написано «сре...а».

— Придётся признать, что документ повреждён. И отдельно сообщить руководителю, что встреча всё равно в среду.

Они засмеялись. На этот раз Ника не стала думать, насколько этот смех уместен после разговора о брате и запаха дыма. Человек может испугаться, потом отмыть руки и засмеяться над яблоком, не переставая серьёзно относиться к тому, что произошло.

Алина позвонила подруге с четвёртого этажа, сообщила, что все вернулись в комнаты, и уточнила, где можно взять чистую кружку. Подруга предложила принести её утром. Так вторая чашка снова отложилась до завтра.

Ника разложила документы на столе. Папка с семейными копиями была цела; она проверила её слишком тщательно и заставила себя застегнуть молнию. Затем поставила будильник на восемь. Встреча с Островским назначена на девять, до архива пять минут пешком. Даже если она заблудится, времени хватит.

У окна напротив больше не горел свет. Во дворе дежурный обходил здание, направляя фонарь под окна кухни. Луч скользнул по мокрому кусту, задержался на скамье и пропал за деревьями. Ника посмотрела на часы: до полуночи оставалось несколько минут.

— Если ночью снова что-то случится, разбуди меня, — сказала Алина.

— Разбужу.

— Даже если это покажется мелочью.

— Хорошо.

Алина легла первой. Ника проверила, что телефон заряжается, и выключила лампу. В темноте разговоры за стеной постепенно стихли. Где-то внизу захлопнулась дверь проходной. Всё было достаточно спокойно, чтобы она наконец легла спать.

Глубокой ночью Ника проснулась от металлического удара. Не звонка — скорее чего-то тяжёлого, задетого краем. Она приподнялась и прислушалась. Алина спала, отвернувшись к стене. Из коридора не доносилось ничего.

Ника проверила телефон. Два часа шестнадцать минут.

Через минуту удар повторился, слабее. Потом прозвенел колокольчик — один раз, далеко, будто по ту сторону нескольких закрытых дверей. Она надела тапочки и подошла к комнате Алины, но та не проснулась. Ника вернулась к своей кровати. Она приехала сюда не для того, чтобы в первую ночь бегать по лестницам за звуками, которых не могла объяснить.

Утром на лестнице архива нашли тело Данила Островского.

Глава 3. лестница

Нику разбудил голос Алины. Та говорила по телефону у окна, сжимая провод зарядки так сильно, что кабель перекрутился.

— Подожди. Кто его нашёл? Нет, не говори пока в общий чат. Я сейчас узнаю.

Она отключила вызов и повернулась. У неё было такое лицо, что Ника сначала подумала о пожаре.

— Островский умер. Его обнаружили у архивной лестницы. Охранник увидел утром, когда открывал корпус.

Ника села. За окном сад был ровного серого цвета, словно ночь не закончилась, а только научилась выглядеть как утро.

— Ты уверена?

— Позвонила женщина с проходной. Она просила меня предупредить тех, кто должен был прийти на семинар. Там сейчас полиция.

Ника потянулась к телефону. На экране по-прежнему светилось её вчерашнее сообщение. Ни ответа, ни отметки о прочтении.

— Мы же видели его вечером.

— Да.

Алина села на край кровати. Это «да» ничего не разъясняло, но именно поэтому Ника смогла ему поверить. Никто пока не пытался придумать правильную версию того, что случилось.

В коридоре уже стояли люди. Кто-то говорил шёпотом, кто-то — слишком громко. На двери в восточное крыло наклеили лист: «Проход в архив временно закрыт». Чернила ещё блестели.

У лестницы первого этажа их остановил мужчина в гражданской куртке. Он записывал имена в маленький блокнот.

— Кто был на лекции вчера?

Обе подняли руки.

— Оставайтесь здесь. Вас попросят рассказать, когда освободится следователь.

Алина хотела уточнить, что значит «умер», но замолчала, увидев внизу Ирину Северину. Женщина сидела на стуле у стены, держа на коленях руки. Илья стоял рядом. Он принёс ей пальто, хотя на ней уже был тёплый свитер; она не взяла пальто и не отодвинула его, так что ткань сползала к полу.

Ника подошла.

— Его нашли утром?

Илья поднял голову.

— Да. Мама открывала мастерскую. Охранник уже вызвал скорую.

— А ночью кто-нибудь был здесь?

— Я не знаю.

Ирина наконец взяла пальто и положила рядом.

— Не отвечай за весь институт, — сказала она сыну. — Ты ушёл после одиннадцати.

— А ты?

— Позже. Я закрывала вытяжку в мастерской.

Он посмотрел на неё так, словно хотел задать ещё один вопрос, но она отвернулась к лестнице.

Нику позвали в маленькую переговорную, где обычно выдавали пропуска на работу с рукописями. Теперь на столе лежали блокнот, диктофон и бутылка воды. Следователь представилась капитаном Кирой Матвеевой. Волосы у неё были собраны наспех, под глазами виднелись следы усталости. Она попросила Нику рассказать про вечер, не перебивая.

Ника описала лекцию, номер А-17, мужчину у двери, разговор Островского с ректором и обещанную встречу. Затем сказала о ночном звуке.

— Во сколько? — спросила Матвеева.

— Я посмотрела на телефон в два шестнадцать. Звук был незадолго до этого. Потом ещё один и звон колокольчика.

— Вы видели источник?

— Нет. Я не выходила из комнаты.

— Сообщали кому-нибудь?

— Нет. Мне сказали, что здесь шумят трубы.

Матвеева записала. Ника старалась следить за пером, но строки складывались в чужую стенографию.

— Вы уже общались с преподавателем до приезда?

— Да. Он написал мне про архивное дело. Можно я покажу?

Следователь внимательно прочла переписку, попросила переслать письма и дала визитку. Ника отправила оба сообщения. Когда она дошла до фотографии конверта Андрея, остановилась.

— Это связано с вашим братом? — спросила Матвеева.

— Возможно. Он учился здесь и исчез десять лет назад. Островский знал мою фамилию и упомянул мать. Я не знаю, зачем.

— Вы обращались в полицию тогда?

— Родители обращались. Мне было двенадцать; подробностей я не знаю. У меня есть номер заявления в семейной папке.

— Пришлите, если найдёте. И пожалуйста, не обращайтесь к людям, которые могли бы быть свидетелями по обоим событиям, с просьбой согласовать версии. Спрашивать о своих вещах можно. Но важно, чтобы мы услышали их воспоминания без чужих подсказок.

— Вы считаете, что его убили?

— Я считаю, что сейчас рано давать ответ. Мы проверяем обстоятельства смерти. Не сообщайте догадки как установленный факт.

— Вы скажете, что с ним случилось?

— Когда смогу и в пределах того, что могу сообщить. Сегодня я могу обещать только, что ваши слова не исчезнут из записи.

Матвеева показала ей написанное. Ника прочла, поправила одну неточность: ректор подошёл ближе, но не прикасался к Островскому. Следователь вычеркнула слово «отвёл» и написала «предложил выйти». Потом попросила подписать.

Матвеева попросила Нику подождать в соседней аудитории: следователь хотела уточнить время лекции и сверить его с расписанием, которое принесут из учебной части. Там уже сидели трое студентов. Один раскачивался на стуле, другой чертил в блокноте одинаковые прямоугольники, третья — девушка с коротко остриженными волосами — держала на коленях шарф и теребила бахрому.

Ника узнала её по лекции: она сидела в заднем ряду и спросила, когда вернут вторую опись.

— Я Ника, — сказала она.

— Катя Мелентьева. Мы вчера почти не разговаривали.

Девушка указала на пустой стул. Ника села. Она не понимала, зачем Матвеевой ещё один разговор с ними всеми, но вопрос быстро прояснился: следователь вошла с листом расписания и попросила каждого отдельно назвать время, когда тот пришёл и ушёл. Ника рассказала о прибытии после шести. Катя сказала, что была в аудитории с самого начала.

— Вы записывали лекцию? — спросила Матвеева.

— Нет. Островский попросил не включать диктофоны. Сказал, что некоторые материалы ещё не проверены.

— А конспект сохранился?

Катя достала тетрадь и раскрыла на странице с загнутым уголком. На полях стояли стрелки и короткие фразы. Матвеева сфотографировала два разворота с её разрешения и вернула тетрадь.

— Можно я добавлю? — спросила Катя, когда следователь уже закрыла папку. — Перед началом к нему подошла женщина и попросила заменить один слайд. Я сидела близко к проходу и слышала, что она говорила о правах на изображение.

— Вы знаете её?

— По лицу. Сотрудница музея, который передал часть документов. Но я не знаю имени. Она ушла до лекции.

— Во сколько?

Катя посмотрела на часы, хотя те не могли подсказать ответ о вчерашнем вечере.

— За пять минут до начала. Или за десять. Не хочу придумывать точнее.

Матвеева записала, что время приблизительное, и попросила её позже прислать контакты музея, если они указаны в программе. Ника заметила, как Катя выдохнула после слов «приблизительное»: будто боялась, что ошибку в пять минут посчитают обманом.

После опроса Катя вышла вместе с Никой. У двери она остановилась и открыла тетрадь на другой странице.

— Ты ведь пришла ближе к концу. Островский успел объяснить, зачем ему вторая опись?

— Нет. Сказал, что сравнит, когда её вернут.

— Я записала его первую часть. Можешь посмотреть. Только, пожалуйста, не фотографируй имена на следующей странице. Там номер моей мамы и лекарства, которые ей привезти.

Ника взяла тетрадь. Почерк Кати был неровным, но мысли записаны точно. Островский рассказывал, как фонд проходит через несколько систем учёта: сначала временный номер при поступлении, потом постоянный после описания, затем возможную переиндексацию при переезде. Одна и та же папка могла менять номер, но в регистрационной цепочке должны были сохраниться ссылки на предыдущие обозначения. Если две папки одновременно фигурируют под одной отметкой, нужно проверить журналы поступления и выдачи, а не заключать сразу, что одна поддельная.

— Он именно так сказал? — спросила Ника.

— Про подделку — да. Остальное я могла сократить. Вот здесь я поставила вопросительный знак, потому что не успела услышать последнее слово.