БДСМ-клетка

Дэйки Като

БДСМ-клетка

Глава 1. Статья против извращений

Меня зовут Хару Такахаши, и я не боюсь говорить правду – даже если весь мир предпочитает молчать.

Сегодня утром, ровно в 6:15, я сидела за своим старым деревянным столом, освещенным холодным светом настольной лампы, и дописывала статью для университетской газеты. За окном Токио еще не проснулся: лишь редкие такси скользили по мокрому асфальту после ночного дождя, да где-то вдалеке выла сирена скорой. В комнате пахло зеленым чаем и нардовыми благовониями – привычный, почти священный аромат моей утренней рутины. Я люблю эти часы. Когда город спит, а я уже работаю. Когда я – не просто студентка третьего курса факультета журналистики, а голос, который может что-то изменить.

Статья называлась «БДСМ – не мода, а болезнь». Я знала, что это вызовет бурю. Но я не могла молчать.

Все началось неделю назад. На вечеринке у однокурсницы Юки. Я не хотела идти – мне нужно было готовиться к экзамену по медиаэтике, – но подруги уговорили: «Ты слишком серьезная, Хару! Тебе нужно расслабиться!» Расслабиться. Как будто моя серьезность – недостаток, а не достоинство.

В квартире было душно, музыка гремела так, что вибрировали стены, а в углу кто-то смеялся над тем, чего я не понимала. Потом я увидела ее – Аюми. Девушка с нашего курса, всегда тихая, скромная, она носила очки и никогда не поднимала руку на семинарах. А теперь она стояла у бара в черных сетчатых чулках, с ошейником на шее и цепочкой, ведущей к руке высокого парня в кожаной куртке. Он что-то сказал ей, и она опустилась на колени прямо на пол, усыпанный окурками и раздавленными чипсами. Люди вокруг даже не обернулись. Как будто это было нормально.

– Это ее доминант, – прошептала Юки, заметив мой взгляд. – Он из БДСМ-клуба. Говорят, у них подвалы в Сибуя, где все можно.

– Все? – переспросила я, чувствуя, как во рту пересохло.

– Ну, ты понимаешь… порка, кляпы, бондаж… – Юки пожала плечами, будто речь шла о новом тренде в макияже. – Аюми говорит, что это освобождает.

Освобождает? От чего? От человеческого достоинства?

С тех пор я не могла спать. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставал образ Аюми на коленях – не униженной, нет, а… довольной. И это пугало больше всего. Не боль, не страх, а желание. Желание быть использованной. Желание отдать свою волю кому-то другому.

Разве это не предательство всего, за что мы боролись? Мы, женщины XXI века? Мы добились права голоса, права на образование, права на тело – и вот теперь добровольно отдаем его в чужие руки, как будто свобода – это бремя, а не дар?

Я начала копать. Читала форумы, смотрела видео (хотя мне было тошно), даже пыталась записаться на закрытую встречу одного из клубов – меня, конечно, не пустили без рекомендации. Но достаточно было того, что я увидела: фотографии, где девушки в портупеях, в намордниках, с надписями на теле… «Собственность господина», «Используй меня», «Я не человек – я игрушка».

Это не игра. Это деградация. И самое страшное – это распространяется. В нашем университете уже ходят слухи: мол, есть тайная группа, которая встречается в подвале старого корпуса. Говорят, новый декан потока – тот самый, что пришел этой весной, – якобы снисходительно относится к «альтернативным практикам». Но я не верю. Не могу поверить. А если это правда – значит, даже сюда, в храм знаний, начинает проникать эта… гниль.

Поэтому я написала статью. Честно, резко, без компромиссов.

«БДСМ – не сексуальная ориентация и не стиль жизни. Это форма психологической зависимости, маскируемая под консенсус. Современная образованная девушка, воспитанная на идеях равенства, внезапно начинает мечтать о том, чтобы быть рабыней. Почему? Потому что легче отдать контроль, чем нести ответственность за себя. Потому что проще сказать "делай со мной что хочешь", чем научиться говорить "я хочу сделать по-своему".

Это не смелость. Это трусость. И пока мы будем молчать, называя это личным выбором, мы позволим данной культуре извращения проникнуть в наши аудитории, в наши отношения, в наши души.

Настоящая свобода – не в том, чтобы позволить себе отказ от индивидуальности. А в том, чтобы выбрать достоинство».

Я перечитала последние абзацы трижды. Потом еще раз проверила факты. Убрала лишние эмоции. Оставила только суть – как учили на первом курсе: «Журналистика – это не мнение. Это правда, подкрепленная мужеством».

В 7:45 я отправила статью главному редактору университетской газеты. Точнее, временно исполняющему обязанности, пока не выберут нового. Честно скажу, это была та самая должность, о которой я мечтала уже больше года. Может быть, теперь…

Он ответил 8:02: «Печатаем. Выходит сегодня утром. Будет скандал. Ты готова?»

Я улыбнулась и написала ему: «Я родилась для этого».

Конечно, я не думала, что все пойдет так быстро. Уже к обеду в кампусе шепотом обсуждали мою фамилию. Кто-то кивал мне с уважением, кто-то – смотрел с презрением. Аюми не пришла на лекцию. Зато один парень, из тех, кто был на вечеринке, подошел ко мне в столовой и сказал, глядя прямо в глаза:

– Ты ведь сама хочешь этого. Просто боишься признать.

Я рассмеялась. Громко, чтобы все слышали.

– Я? Хочу, чтобы меня заперли в клетке и заставили лаять? Ты больной.

Он не ответил. Просто усмехнулся – как будто знал что-то, чего не знала я.

А вечером, когда я возвращалась домой, одна девушка из младших курсов остановила меня у станции метро.

– Хару-сан… – прошептала она, глядя в землю. – Вы… вы не поняли. Это не про боль. Это про доверие. Про то, чтобы открыться полностью. Вы бы попробовали – и все поняли.

– Я не пробую яд, чтобы понять, что он ядовит, – ответила я и пошла дальше.

Но ее слова застряли в голове. Как заноза.

Теперь, сидя в своей комнате, я смотрю на экран ноутбука, где мигает курсор в новом документе. Завтра выйдет новая статья. Завтра начнется новая, еще более сильная буря. Но я готова.

Потому что я – Хару Такахаши. Я верю в правду. В нравственность. В то, что женщина должна быть сильной, а не покорной. Что любовь – это уважение, а не власть. Что тело – это храм, а не игрушка. И если ради этого придется остаться одной – пусть будет так.

Я нажимаю «Сохранить». Закрываю ноутбук. Выключаю лампу.

Глава 2. Разговор в деканате

Новая статья не вышла. Ее отклонили. Но это было только началом…

Когда ассистентка профессора Кобаяши передала мне записку – «Хару Такахаши, срочно явиться в кабинет декана факультета журналистики» – я сначала подумала, что это ошибка. У меня нет долгов, я не пропускаю лекции, и уж точно не числюсь среди тех, кто устраивает скандалы в стенах университета. Наоборот, я стараюсь быть образцом: прихожу первой, ухожу последней, всегда готова помочь младшим курсам с материалами. Я – та самая студентка, на которую преподаватели показывают пальцем: «Вот как надо учиться».

Но потом я поняла, что сегодня все изменилось.

Статью, которая вышла прошлым утром, уже обсуждали в каждом чате. В университетских соцсетях набралось более двухсот комментариев – половина в поддержку, половина – с ненавистью. Один даже написал: «Хару Такахаши – лицемерка. Она боится своей собственной сексуальности». Я закрыла телефон. Не потому что задело. А потому что не хотела тратить время на глупости.

А теперь – деканат.

Я поправила юбку, застегнула пиджак на все пуговицы и пошла по коридору, держа спину прямо. Пусть видят: я не боюсь. Я права.

Кабинет декана находился на третьем этаже нового корпуса – того самого, что открыли этой весной. Там еще пахло свежей краской и новой мебелью. Я никогда раньше не бывала здесь. Новый декан – Макото Ямагути – пришел всего три месяца назад, сменив старого профессора Ито, который отправился на пенсию. О нем ходили слухи: бывший редактор крупного издания, работал в Европе, вернулся в Японию, чтобы воспитывать новое поколение журналистов. Говорили, что он строгий, но справедливый. Что не терпит компромиссов. Что ценит честность выше всего.

Именно поэтому я не ожидала проблем.

Я постучала.

– Войдите, – раздался мужской голос. Низкий, спокойный, без тени раздражения.

Я открыла дверь.

Он стоял у окна, спиной ко мне, в белоснежной рубашке с закатанными до локтей рукавами. За его плечом – панорама Токио: небоскребы Сибуя, далекие огни Роппонги, серое небо, готовое пролиться дождем. Он медленно обернулся.

Макото Ямагути был… Не таким, каким я представляла. Мужчина лет тридцати пяти, с коротко стриженными темными волосами, четкими скулами и глазами цвета теплого черного чая. Взгляд – прямой, без колебаний. Как будто он видел не мою одежду, не мою прическу, а то, что я пыталась спрятать глубоко внутри.

– Хару Такахаши? – спросил он.

– Да, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Садитесь.

Я опустилась на край стула, положив рюкзак на колени. Он прошел к столу, сел напротив и положил перед собой распечатанную копию моей статьи. Ту самую. С заголовком «БДСМ – не мода, а болезнь».

– Вы прочитали комментарии? – спросил он.

– Нет, – соврала я.

– Жаль. Там есть один особенно точный: «Автор пишет о том, чего никогда не видела».

Я сжала пальцы.

– Я провела исследование. Изучала источники. Читала форумы. Смотрела…

– Смотрели? – он чуть наклонил голову. – Смотрели видео, где люди в масках кричат от боли? Где девушки в клетках? И решили, что это – вся правда?

– Это достаточно, чтобы понять, что это…

– Что? – перебил он. – Дикость? Извращение? Вы так и написали.

– Да! – выпалила я. – Потому что это так и есть! Мы живем в XXI веке! У нас есть права, свобода, равенство! А они добровольно отдают себя в рабство! Это не прогресс – это регресс!

Он молчал несколько секунд. Потом встал, подошел к шкафу, достал бутылку воды, налил два стакана и протянул мне один.

– Чтобы мысли были яснее.

Я взяла стакан, но не выпила.

– Знаете, Хару-сан, – начал он, снова садясь, – журналистика начинается не с мнения. Она начинается с присутствия. Вы не можете писать о войне, не побывав на фронте. Не можете писать о бедности, не прожив день в трущобах. И не можете осуждать целое сообщество, не сделав даже одного шага внутрь.

– Но это же опасно! – возразила я. – Там… там причиняют боль!

– А если боль – часть их пути к свободе? – спросил он тихо. – Если для них это не насилие, а выбор? Вы хоть раз спрашивали их самих?

Я замолчала. Потому что не спрашивала. Я осудила, заклеймила, но не выслушала ни одного из них.

– Вы совершили непростительную ошибку для журналиста, – произнес Ямагути-сан. – Вы написали о том, чего не понимаете. И сделали это с такой уверенностью, будто держите в руках истину.

Я опустила глаза. Щеки горели.

– Я… я лишь хотела защитить других студентов. Особенно девушек. Чтобы они не попали под влияние…

– Защитить? – он почти улыбнулся. – Или контролировать? Вы решили за всех, что хорошо, а что – нет. Это не журналистика, Хару-сан. Это морализаторство.

Слово ударило, как пощечина.

– Но ведь вы же… вы же не одобряете БДСМ? – прошептала я.

Он долго смотрел на меня. Потом сказал:

– Я одобряю правду. А правда – она не всегда удобна. Не всегда моральна по меркам общества. Иногда она пугает. Но именно ее мы обязаны искать.

Он замолчал. В комнате стало тихо – только тиканье часов на стене.

Я думала, что сейчас он скажет: «Вы исключены из редакции», или «Ваша кандидатура на должность редактора отклонена». Я уже готовилась к худшему.

Но вместо этого он наклонился вперед и произнес:

– У меня есть предложение.

Я подняла глаза.

– Вы все еще хотите стать редактором университетской газеты?

– Да, – ответила я, не веря своим ушам.

– Тогда вы получите эту должность. Но при одном условии.

Он сделал паузу. Я замерла.

– Вы лично погрузитесь в мир БДСМ. Не как наблюдатель. Не как журналист со стороны, а как участник. Вы пройдете через него. Почувствуете. Поймете. И потом напишете статью. Не огульно осуждающую, а честную. Такую, которая покажет не ваши страхи, а их реальность.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни слова.

– Вы имеете в виду… – начала я.

– Да, – перебил он. – Вы будете подчиняться. Вас будут связывать. Возможно, даже бить. Но только в рамках консенсуса, безопасности и доверия. И вы запишете все: страх, стыд, боль, удовольствие – все, что почувствуете. Эта статья станет вашим экзаменом. И если она будет искренней, вы станете редактором.

Я смотрела на него, не веря услышанному. Это было безумие. Самоубийство. Предательство всего, во что я верила. Но в то же время… в его глазах не было издевки. Только вызов. И странное, почти мистическое знание, которое чувствовалось на каком-то надпространственном уровне.

– Почему вы мне это предлагаете? – спросила я. – Вы… вы сами…?

Он не ответил. Просто встал, подошел к окну и сказал:

– У вас есть право отказаться. Но тогда вы останетесь той, кем были: человеком, который судит, не зная. А я не хочу, чтобы редактором стал человек, который боится правды.

Я сидела, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Должность редактора – это моя мечта. Это билет в профессию. Это шанс быть услышанной. Без этого я просто еще одна студентка с громкими словами и пустыми амбициями. Но согласиться – значит предать себя.

– Мне нужно время подумать, – прохрипела я, едва узнавая свой голос.

Он кивнул. Я встала. Ноги дрожали.

– Спасибо, Ямагути-сан.

– Не благодарите меня, – проговорил он, не оборачиваясь. – Благодарите себя. Если решитесь.

Я вышла. За дверью меня встретил шум кампуса – звон голосов, смех студентов, музыка из наушников проходящего мимо парня. Обычный день. Обычная жизнь.

Но я уже не была прежней.

Глава 3. Похищение после университета

Я не помню, как вышла из университета. Все, что происходило после разговора с новым деканом факультета, будто накрыло туманом. Я шла по аллее, мимо цветущих сакур, мимо студентов, смеющихся в кафе под открытым небом, но ничего не видела. В голове крутился только один вопрос: «Сделаю ли я то, что он просил?»

Я не хотела. Ни за что на свете. Но и отказаться – значило признать, что я боюсь. Что мои слова – пустой звук. Что я – не журналистка, а дешевая моралистка, которая прячется за праведностью, потому что не смеет заглянуть внутрь себя.

Я шла домой пешком, так было привычнее. Токио к вечеру оживал: офисные работники спешили на станции, школьники болтали в небольших группках, где-то играла музыка из динамиков уличного ларька. Я любила этот город – его ритм, его порядок, его скрытую поэзию. Но сегодня он казался чужим. Слишком громким. Слишком живым. А я – словно уже мертва внутри.

Я думала о матери. Она родилась в Америке, но выросла в Японии. Часто говорила: «Хару, ты слишком строга к себе. Иногда нужно позволить себе ошибиться, чтобы понять, кто ты». А я всегда отвечала: «Ошибки – для слабых». Теперь же… теперь я не была уверена.

Я свернула в узкий переулок между двумя высотками – короткая дорога, экономия десяти минут. Обычно здесь было тихо. Никого.

И вдруг – визг тормозов.

Резкий, пронзительный, как крик. Я обернулась – и увидела, как прямо у тротуара останавливается черный фургон. Без номеров. С тонированными стеклами, темными, как ночь.

Сердце замерло.

Дверь распахнулась. Двое мужчин в масках и комбинезонах выскочили наружу. Ни слова. Только движения – быстрые, отточенные, как у профессионалов.

– Нет! – закричала я, пятясь назад.

Один из них схватил меня за руку. Второй – заткнул рот, прижав ладонь так, что я не могла даже вдохнуть. Я билась, царапала, пыталась укусить – но они были сильны. Слишком сильны.

– Не сопротивляйся, – прошептал один, почти ласково.

Меня затолкнули в фургон. Дверь захлопнулась. Внутри – полумрак, запах кожи и металла. Меня грубо усадили на пол, лицом к стенке. Кто-то вырвал телефон из моей сумки и раздавил его ногой. Послышался хруст – и тишина.

Потом – холод стали на запястьях. Наручники. Щелкнули замки. Руки оказались скованы за спиной.

– Что вы делаете?! – выкрикнула я, не своим голосом. – Это похищение! Я заявлю в полицию!

– Полиция не поможет, – ответил один из них. – Ты сама выбрала это.

– Что? Нет! Я ничего не выбирала! – закричала я.

Но они больше не отвечали. Фургон тронулся.

Я сидела, прижавшись к стенке, дрожа всем телом. В голове мелькали мысли: «Это ловушка… Это месть… Это конец…». Я представляла, как меня увезут в подвал, изнасилуют, убьют… И все из-за статьи. Из-за моей гордости. Из-за того, что я не умела молчать.

Машина ехала долго. Повороты, спуски, подъемы – я пыталась запомнить маршрут, но быстро сбилась. Город сменился на тишину. Потом – глухие тоннели. Я чувствовала, как давление меняется, как воздух становится влажным, сырым. «Подземелье?» – мелькнуло в голове.

Наконец фургон остановился. Дверь открылась. Меня вытащили наружу. Ноги подкосились – я чуть не упала, но кто-то подхватил меня под локоть.

– Иди, – сказал тот же голос. – Не бойся.

Меня повели. Шаги эхом отдавались в пустоте. Пол – бетонный, холодный. Стены – бетонные. Где-то капала вода. Я пыталась что-то разглядеть, но вокруг была лишь тьма.

Потом – повязка на глаза. Грубая ткань, затянутая туго. Я задохнулась от страха.

– Куда вы меня ведете?! – прохрипела я.

Никто не ответил.

Меня повели дальше. Вниз по лестнице. Еще поворот. Еще. И вдруг – остановка. Руки освободили. Наручники сняли. Повязку не тронули.

– Сними сама, – сказал голос. – И посмотри.

Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот остановится от перегрузки. Медленно, дрожащими пальцами, я потянула ткань вниз. И замерла.

Я одна. В клетке.

Огромная железная клетка. Не просто решетка. Настоящая клетка, как в зоопарке, но больше – метров пять в длину, три в ширину, с толстыми прутьями, покрытыми черной краской. Внутри – матрас на полу, душ в углу, туалет без двери, столик со стулом и небольшая тумбочка. Все – на виду. Ничего нельзя спрятать. Ничего нельзя утаить.

Стены вокруг – бетонные, с ржавыми трубами под потолком. Мы находились в подземном бункере, или, может, в заброшенном туннеле метро. Воздух пах плесенью, металлом и чем-то… странным. Как будто здесь уже давно жили люди. Или животные.

– Нет… – прошептала я. – Это невозможно…

Я обернулась – искать выход, бежать, кричать? Но за спиной – только пустота и тьма. Мои похитители исчезли.

Я подошла к прутьям, схватилась за них – холодные, неподвижные. Попыталась потрясти. Ничего. Замок – массивный, надежный.

Я опустилась на колени, прижавшись лбом к прутьям. Слезы катились по щекам. Я плакала не от страха. Я плакала от бессилия. От того, что мой выбор уже сделан – до того, как я успела его осознать.

И вдруг – шаги. Твердые. Уверенные. Эхом по туннелю. Я вскочила, сердце сжалось в комок. Кто это? Охранник? Палач? Мучитель?

Шаги приближались. Из тени появился силуэт. Высокий. В черном пиджаке.

– Ямагути-сан… – выдохнула я.

Глава 4. Железная клетка под Токио

Он остановился у клетки. Потом достал из кармана ключ, отпер замок и вошел внутрь.

– Вы… вы похитили меня! – закричала я. – Это незаконно!

– Это справедливо!

Он подошел ближе. Я отступила, но наткнулась на прутья клетки.

– Здесь ты узнаешь то, чего не найдешь в книгах, – заявил он. – Здесь ты поймешь, что подчинение – не слабость. Что боль – не враг. Что стыд – может быть дверью.

– Я не хочу этого! – выкрикнула я.

– Возможно, – кивнул он. – Но ты уже здесь.

Он повернулся к выходу.

– У тебя есть один час, – сказал он, уже у двери.

Ямагути-сан повесил на стену ключ от клетки.

– Если через час ты все еще здесь – мы начинаем. Если уйдешь – никто тебя не остановит. Но помни: за дверью этой клетки – старая жизнь. А здесь… здесь ты можешь стать настоящей.

Он ушел.

Просто вышел, оставив за собой только эхо шагов, растворяющееся в глубине бетонного туннеля. Дверь клетки закрылась с тяжелым, гулким звуком, будто сама сталь запечатывала мой приговор.

Я осталась одна. С ключом на крючке. С матрасом на полу. С каплями воды, падающими в углу, как отсчет времени.

Сердце теперь билось так, что я чувствовала его удары даже в кончиках пальцев. Я опустилась на колени, обхватила себя за плечи, будто пытаясь удержать внутри то, что вот-вот должно было разлететься на осколки: гордость, страх, разум, вера в себя.

«Один час», – сказал он. Шестьдесят минут, чтобы решить, останусь ли я здесь – в этой железной клетке под Токио, в этом сыром бункере, где даже тень не может спрятаться. Шестьдесят минут, чтобы выбрать между тем, кем я была, и тем, кем я, возможно, стану.

Я подняла глаза. Ключ висел прямо передо мной на простой черной цепочке. Он был маленький, но тяжелый на вид. Металлический, с резкими зубцами, будто сделанный не для открытия дверей, а для нанесения ран. И все же – это был путь наружу. Путь назад. К свету, к улицам, к университету, к моей комнате с настольной лампой и запахом зеленого чая.

Туда, где я знаю правила. Где я контролирую каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. Туда, где я – Хару Такахаши, студентка-отличница, будущий редактор, защитница морали.

Но разве это правда? Или это просто маска? Еще одна форма клетки – только сделанной из слов, а не из прутьев?

Я встала и подошла к двери. Рука сама потянулась к ключу. Пальцы замерли в сантиметре от холодного металла. Я могла схватить его. Повернуть в замке. Выйти. Убежать. Забыть обо всем.

Но тогда что?

Я представила, как возвращаюсь домой. Как ложусь в свою постель. Как утром иду в университет. Все будут смотреть на меня – с сочувствием, с насмешкой, с осуждением. «Она написала статью, не зная правды», – опять скажут они. И хуже всего – я сама буду знать, что это так.

Да, я боюсь боли. Но еще больше я боюсь быть… пустой. Боюсь, что все, во что я верю, – лишь красивая оболочка, за которой ничего нет. А здесь, в этой клетке, хотя бы будет правда. Даже если она разобьет меня.

Я отвела руку.

Потому что если я уйду сейчас – я никогда не узнаю, что скрывается за словами «подчинение», «доверие», «освобождение». Я никогда не пойму, почему Аюми смотрела в пол не от стыда, а от внутреннего покоя. Почему тот парень в столовой усмехнулся, как будто знал нечто, недоступное мне.

И… да, потому что он здесь… Макото Ямагути.

Он не кричал. Не угрожал. Не принуждал. Он просто дал мне выбор – и этим сломал меня сильнее, чем любая угроза.

Все студентки шепчутся о нем. Говорят, что он красив, умен, недосягаем. Но дело не в этом. В нем есть спокойствие. Такое, которое приходит не от власти, а от знания. От того, что он уже прошел через огонь – и не сгорел, а стал светом.

И если он говорит, что правда – здесь, внутри этой клетки… Тогда, может, именно так я найду себя?

Я отошла от двери и села на матрас. Спина выпрямилась сама собой – привычка хорошей девочки, которая даже в аду сидит ровно. Вода в душе капала. Тук. Тук. Тук.

Пятьдесят пять минут.

Пятьдесят четыре…

Я закрыла глаза.

Пусть это будет ошибкой. Пусть это сломает меня. Пусть я никогда не стану редактором. Но я останусь. Потому что впервые в жизни я чувствую: это мой собственный выбор. Не долг. Не амбиции. Не страх. А желание – глубокое, почти животное – узнать.

Узнать, что такое боль, когда она дана с согласия. Узнать, что такое стыд, когда он становится силой. Узнать, что такое власть – не над другими, а над собой.

Я открыла глаза и посмотрела на ключ. Я больше не тянулась к нему, потому что выбрала.

Тишина легла на плечи, как покрывало. Где-то за стеной – мир. А здесь, в этой железной клетке, начиналось что-то новое.

Я осталась.

Глава 5. Голая перед господином

Наверное, он вернулся ровно через час. Я не смотрела на часы – их здесь не было. Я лишь старалась чувствовать время в теле: в напряженных плечах, в пересохшем горле, в пульсе, отсчитывающем секунды у самого виска. Я сидела на матрасе, спиной к стене, колени поджаты к груди, руки обхватывают лодыжки. Я не двигалась. Не плакала. Просто ждала.

И когда шаги раздались в туннеле – четкие, размеренные, без спешки, – я не вздрогнула. Я уже знала: это он.

Дверь клетки открылась бесшумно. Он вошел, держа в руках ноутбук и черную сумку. На нем была та же самая белая рубашка, что и в деканате, но теперь она была расстегнута на две пуговицы, и я видела тонкую цепочку на шее – простую, без подвески. Все в нем говорило о контроле. Даже в этом малейшем недосмотре – в расстегнутых пуговицах – чувствовалась уверенность: «Я могу позволить себе быть небрежным, потому что все под контролем».