Там, где тёпел пепел

—Мы уже на границе, — сказала Хранительница негромко. — Дальше Предел.

Онкивнул, принимая это без удивления.

Мирвокруг стал другим. Не чужим — просто… не человеческим.

Таурисусмехнулся, будто поймал себя на неловкости, и покосился на неё.

—Слушайте, Хранительница… — начал он и тут же осёкся. — Простите. Это, наверное,неудобно. Всё время так к вам обращаться.

Онаостановилась не сразу. Сделала ещё шаг, второй — и только потом ответила,словно между прочим:

—Лианэль.

Онповернулся к ней.

—Что?

—Моё имя, — сказала она так же спокойно. — Лианэль. Так будет проще.

Несколькосекунд он молчал, будто примеряя звук на вкус.

—Лианэль, — повторил он тихо. Не с удивлением — скорее с осторожностью. — Да…Так действительно лучше.

Онипошли дальше.

Хранительницане смотрела на него, но ощущение было странное — словно воздух стал плотнее,будто в этом имени заключалось больше, чем просто удобство. Она не придалаэтому значения. Не стала искать причин. Имя — всего лишь имя.

Пределвстретил их тишиной, в которой не было угрозы. Небольшая поляна открываласьпочти сразу за редкими деревьями — трава здесь была низкой и плотной, словно еёкогда-то аккуратно примяли и так и оставили. Недалеко, за лёгкой дымкой тумана,угадывалась тёмная линия берега.

Таурисостановился первым. Осторожно поставил корзину на землю, будто боялсяпотревожить само место. Светлая ткань, лежавшая сверху, оказалась плотнымпокрывалом. Он развернул его, расправляя углы ладонями, и кивнул в сторону.

—Присаживайтесь… если не против.

Лианэльна мгновение замерла. В Пределе не сидели вот так — без причины, без ритуала,без необходимости. Здесь обычно проходили или исчезали. Но она всё же кивнула иопустилась на край покрывала, чувствуя под пальцами прохладную траву.

—Можно на «ты», — вдруг произнесла она.

Тауриспосмотрел на неё и с улыбкой кивнул.

Онсел рядом, достал из корзины небольшую флягу и две простые чашки. Металл тихозвякнул о край корзины.

—Что это? — спросила она, наблюдая за его движениями.

—Травяной настой, — ответил он. — Мать всегда заваривала такой в дорогу.Говорила, что он может согреть тело и душу, даже в самые холодные ночи.

Онусмехнулся, откручивая крышку, и аккуратно разлил напиток по чашкам. От негоподнялся едва заметный пар, с лёгким, спокойным запахом — не резким, несладким, но довольно терпким.

Однучашку он протянул ей.

Лианэльприняла её не сразу, будто проверяя, не исчезнет ли она в ладонях. Но чашкабыла реальной. Тёплой.

—В Пределе редко угощают, — заметила она тихо.

—Тогда считайте это исключением, — так же тихо ответил он.

Междуними повисла пауза, приятная для обоих. Та самая, в которой ничего не нужнообъяснять.

Лианэльосторожно поднесла чашку к губам. Сделала маленький глоток — скорее извежливости, чем из желания или нужды.

Вкусоказался неожиданно простым. Не ярким, не навязчивым. Тёплым. И довольноприятным на вкус.

Тепломедленно разошлось по груди, и в этот момент её накрыло странное ощущение — невоспоминание, не образ, а отклик. Словно что-то внутри неё узнало этот вкусраньше, чем она сама успела его осмыслить.

Подрёбрами снова отозвалось лёгкое покалывание. Не боль, не тревога — тихая,глухая тоска, не имеющая причины. Лианэль нахмурилась, прислушиваясь к себе, ноощущение ускользало, не даваясь в руки.

Онасделала ещё глоток. Медленнее.

ВПределе не было ни жара, ни холода, но ей вдруг показалось, что онасогревается. Будто это тепло не от напитка, а от чего-то другого — болеестарого, более глубокого.

Лианэльопустила взгляд в чашку. Поверхность настоя была спокойной, почти неподвижной.Мгновенно пребывание в Пределе стало уютным. Хотя она уже и позабыла это слово.Однако, оно очень точно описывало её состояние в этот момент.

Иот этого становилось особенно странно.

—Вкусно, — сказала она наконец, чуть тише, чем собиралась.

Словопрозвучало непривычно просто для Хранительницы.

Онаподняла глаза на него, сама не понимая, зачем ей нужно увидеть его реакцию —будто в его лице могла найти объяснение тому, что только что почувствовала.

НоТаурис не смотрел на неё.

Онсидел, опершись ладонями о землю, глядя куда-то в сторону берега, туда, гдетуман лениво стелился над водой. Его профиль был спокойным, почти отстранённым,словно он думал вовсе не о ней и не о напитке.

Хранительницапочувствовала, как внутри что-то тихо осело.

Онаотвела взгляд, будто ничего не произошло, и снова уставилась в чашку. Сделалаещё один глоток — уже без прежнего интереса. Тепло никуда не делось, но сталоглуше, будто к нему подмешали что-то лишнее.

Междуними повисла пауза.

—Я знал одну девушку по имени Лианэль, — сказал Таурис вдруг.

Голосего прозвучал ровно, но небрежным он не был. Скорее осторожным, словно он самне был уверен, стоит ли продолжать.

Онвсё ещё не смотрел на неё.

—Давно, — добавил он после короткой паузы. — В другой жизни, наверное.

Туману берега шевельнулся, вода едва слышно плеснула о камни. Лианэль медленноподняла голову. В груди снова отозвалось то самое чувство — глухое, тянущее,будто кто-то потянул за нить, о существовании которой она не подозревала.

—Правда? — спросила она.

Онане знала, почему ей вдруг стало важно услышать продолжение. Не знала, почемуимя, произнесённое вслух, отозвалось в ней тяжёлым эхом.

Музыка лилась поплощади, перекрывая шум рынка, который к ночи уже стих. Огни тянулисьгирляндами от крыши к крыше, отражаясь в боках кувшинов и окнах построек.Кто-то смеялся, кто-то уже танцевал, кто-то распивал эль, а кто-то тольковтягивался в круг, неловко оглядываясь по сторонам.

Таурис оказался тампочти случайно. Он был наслышан о гуляниях, которые проводились каждую ночь, ина которые стягивалась молодёжь со всего города. Но никогда ему не доводилосьприсутствовать лично. Он шёл, не выбирая направления, просто следуя за шумомвеселья.

Музыка сменилась —быстрее, живее. Кто-то хлопнул в ладони, задавая ритм, и круг сомкнулся. Этобыл один из тех танцев, где не оставалось постоянных пар: шаг — поворот — ирядом уже другой человек. Смех, движение, случайные прикосновения рук.

Сначала онтанцевал, почти не глядя.

Партнёр менялся —раз, другой, третий. Лица мелькали, сливались, исчезали. И вдруг — она.

Он заметил её несразу. Сначала — свет. Будто кто-то вынес на площадь кусочек неба. Потом —взгляд. Небесно-голубые глаза, слишком светлые для огней вокруг, слишкомспокойные для шума и смеха. Белоснежные волосы были убраны небрежно, и прикаждом движении выбивались пряди, ловя свет факелов.

Она улыбалась —открыто, легко, словно танец был для неё не усилием, а естественным состоянием.Когда их руки встретились, Таурис почувствовал, как ритм сбился — не в музыке,в нём самом.

Они сделали шаг,поворот, ещё один. Она смеялась, когда он чуть сбился с движения, и этот смехпочему-то оказался важнее всей музыки вокруг. В какой-то момент он понял, чтобольше не слышит других — только шаги, дыхание и её взгляд, который всё времявозвращался к нему, будто они уже знакомы.

Танец подходил кконцу. Музыка замедлилась, круг начал распадаться. По обычаю все должны былипоклониться друг другу — коротко, формально, прежде чем разойтись.

Она остановилась.

Поклон неполучился. Она просто замерла, глядя на него — прямо, внимательно, безсмущения. На мгновение площадь словно исчезла: ни огней, ни голосов, ни музыки.Только этот взгляд, в котором было что-то странно узнаваемое, будто онасмотрела не на него сегодняшнего, а глубже.

Таурис не знал, чтосказать. Не знал даже, нужно ли.

Музыка стихлаокончательно, и кто-то рядом засмеялся, разрушая тишину. Она моргнула — исловно очнулась, мягко кивнула ему и растворилась в толпе так же внезапно, какпоявилась.

Он остался стоять,не двигаясь, с глупым ощущением пустоты в груди — будто что-то важное толькочто ушло, не попрощавшись.

Таурисопустил взгляд на кружку, которую держал в руках, но взгляд его был куда дальше— в глубину воспоминаний, где свет факелов ещё мерцал, а музыка ещё звучала.

—Она… была удивительна, — выдохнул он тихо, почти шепотом.

Голосдрожал, но не от страха — от тоски, от того, что никогда больше не вернутьмгновение. Его глаза казались полными целой вселенской боли, а губы растянулагорькая, тихая улыбка.

Лианэльсидела, слушая его, и внутренне странно отозвалась на рассказ. Это было не еёвоспоминание, не её боль — но всё же что-то невидимое зацепило её, оставивлёгкую грусть и тепло одновременно. Она задумалась о том, как быстро уходятмоменты счастья, как едва заметные встречи могут оставить след, и как частолюди так и не успевают оценить то, что имеют.

—Ты любил её по-настоящему, — тихо сказала Хранительница. — Надеюсь, она смоглаответить тебе взаимностью.

Таурисслегка опустил глаза, и в его взгляде мелькнула печаль.

—Так и было, — произнёс он также тихо. — Только разве хватит возлюбленнымвремени, что им отмерено?

Вопросне требовал ответа и Хранительница позволила ему застыть между ними.

Лианэльпосмотрела на Туманный берег, что был спокоен как всегда.

—Знаешь… — начала она тихо, будто боясь нарушить саму тишину. — Я вспомнила одиндень… когда ещё жила в Граньяре.

Онкивнул, слушая, и она продолжила.

—Ранним утром я шла по мостовой, люди спешили по своим делам… и всё казалосьживым, ровным и лёгким одновременно. Я помогала всем, кого встречала: поднималаупавшие корзины, направляла потерянных детей к родным, а однажды даже купиламолока голодному котёнку. Он был такой маленький, такой беспомощный…, — Лианэльулыбнулась, почти сама себе. — И когда я его кормила, он мурлыкал и терся о моиноги, а я понимала, что это всё — маленькие вещи, но они важны.

Онаслегка замолчала, подбирая слова.

—Люди обращались ко мне, звали по имени. Торговка, у которой я купила молоко,сказала: «Лианэль, ты никого голодным не оставишь». И я… я была частью этогомира. Всё казалось простым, но настоящим. И тогда я поняла, что быть здесь,помогать и заботиться… это было моё.Моя жизнь. — она глубоко вдохнула и посмотрела на него. — Наверное, я никогдане чувствовала себя такой живой, как тогда.

Онаопустила взгляд и задумчиво провела рукой на траве.

—Теперь же, я не могу вспомнить ни имени той торговки, ни даже её лица.

Таурисслушал, молча, не перебивая. Его взгляд был мягким, а губы чуть приподняты втихой улыбке.

—Значит, ты была… счастлива, — сказал он.

—Да… — кивнула Лианэль, неосознанно касаясь пальцем губ. — В те дни всё былопросто. Я жила, дышала, помогала, наблюдала… И это ощущение, будто моё «я» былотогда целым, сейчас кажется таким далёким.

Тишинаповисла между ними. Они сидели на покрывале, рядом с корзиной и чашками, иказалось, что мир вокруг замедлился. Даже неестественное безмолвие Предела,казалось им чем-то почти домашним и уютным.

Лианэльулыбнулась, слегка склонив голову, почувствовав внутри тихую радость. Этоощущение «своего места» было новым для неё, но знакомым, будто она всегда моглабыть такой. Всё было просто, всё имело свой ритм в прошлом, и она чувствовала,что теперь она тоже в ритме, даже здесь.

Ониощущали, что здесь, на этой маленькой поляне, время замедлилось. Они простобыли рядом. Близость не требовала слов, действий или движения, она простопоявилась между ними немым спутником.

Лианэльглубоко вдохнула и позволила себе отдохнуть в этом моменте. Здесь, рядом с ним,на Пределе, она впервые почувствовала, что граница между прошлым и настоящимбольше не так остро ощущается. Она была здесь. Она была собой. Впервые задолгое время.

Мотылёк. 1

Днисменялись друг другом, мягко скользя по Пределу. За пролетевшими в одномгновение семи днями, не было ни одной трещины, ни одного нарушения, чтотребовали внимания Хранительницы. Туманстелился также ровно, мягко окутывая пространство, будто тёплый плед, и Тени всвою очередь безмолвно обитали в Пределах. Мир словно застыл, как поверхностьчёрных вод, чьё спокойствие было нерушимо.

Заэти дни Таурис практически не покидал территории Туманного Берега и Пределудивительным образом принял его, позволяя нарушать устоявшийся покой. Егоприсутствие стало для Лианэль чем-то привычным, почти естественным. Онаобнаружила, что с его появлением испытывает приятный трепет, который за долгиегоды успела позабыть.

Ониразговаривали, бесконечно долго, но в то же время часы оборачивались минутами,которых не хватало. Беседы начинались на самые простые темы, которыезаканчивались громким смехом и широкими улыбками. Хранительница словнонаучилась дышать. В такие моменты она забывала о колоссальной разнице междуними, и о нарушаемых их общением законах мира.

Спомощью Тауриса она вспоминала какого это — быть живой, наслаждаться каждымднём, ощущать себя просто девушкой, без груза долга на плечах, способной бытьнесерьёзной и весёлой.

Лианэльвспомнила, как на самом деле любит шутить и веселиться. Оказалось, её так легкорассмешить, что она удивлялась — почему раньше этого не замечала.

Хранительница опустила взгляд.

Она сидела в глубине Туманного Предела,а перед ней росли белые цветы.

Ландыши словно чувствовали безмятежностьи лёгкость в её душе — кристально чистые колокольчики ярко сияли в полумракелеса.

Лианэльосторожно коснулась пальцами лепестка.

Такие нежные.

Онавспомнила как при жизни любила эти цветы, выращивала их, ухаживала, ирадовалась, когда белоснежные колокольчики расцветали. Тогда ландыши росли унеё в коричневом горшке у окна, питаясь солнечными лучами.

Хранительницана мгновение замерла с протянутой рукой.

Где же был мой дом? — промелькнула мысль.

Онанахмурилась, напрягая память, но подходящее воспоминание не находилось.

Лианэльзнала, что жила в Граньяре.

Зналасвоё имя — оно отзывалось внутри спокойно и правильно, не вызывая сомнений. Онапомнила улицы, по которым ходила, помнила лица, к которым когда-то тянулась, итепло, с которым делала это.

Ностоило попытаться вспомнить больше — и память отступала.

Онане могла представить ни окон того дома, ни цвета его стен. Не всплывал ни одинголос, ни один день целиком. Всё, что оставалось, — обрывки, будто вырванные изобщего полотна: жест, ощущение, мгновение. Без начала и без конца.

Лианэльнахмурилась.

Этоне походило на потерю. Скорее — на закрытую дверь. Она чувствовала, что за нейчто-то есть, но сейчас память не поддавалась, как если бы время для этого ещёне пришло.

Онамедленно опустила руку. Ландыши оставались такими же тихими и неподвижными, нетребуя ответа.

Лианэльещё смотрела на цветы, когда почувствовала это.

Незвук шагов, не движение воздуха — Предел оставался неподвижным.

Присутствие.

Онаподнялась прежде, чем поняла, зачем. Ощущение было знакомым, спокойным, безтревоги — будто рядом появилось что-то уже ожидаемое. Лианэль вышла из глубинырощи навстречу тропе, и через несколько мгновений увидела его.

Таурисшёл между деревьями, держа в руках связку инструментов. Металл был потёртым,местами тёмным от времени, но аккуратно сложенным, словно он знал, что делает.Увидев Хранительницу, он замедлил шаг и улыбнулся — не широко, скореепо-домашнему.

—Я не слишком рано? — спросил он, будто пришёл в гости.

Лианэльна мгновение задержала взгляд на его руках, затем подняла глаза.

—Для чего это? — спросила она.

Ончуть смутился, словно только сейчас понял, как это выглядит со стороны.

—Я… заметил кое-что в лесу. В прошлый раз. Когда впервые был здесь.

Онсделал короткую паузу, будто подбирая слова.

—Тогда я увидел тебя. Ты сидела у берега. Я хотел подойти, но…, — Таурисусмехнулся. — Ты исчезла раньше, чем я успел сделать шаг.

Онкивнул в сторону чащи.

—Там старая беседка. Почти развалилась. Мне показалось… будет правильно еёпочинить. Если ты не против.

Лианэльпосмотрела туда, куда он указал. Она знала это место. Беседка давно сталачастью Предела — тихой, забытой, ненужной. И всё же мысль о том, что кто-тоувидел её и захотел вернуть к жизни, отозвалась странным теплом.

—Я не против, — сказала она после короткой паузы.

Таурисвыдохнул, будто именно этого ответа и ждал.

—Тогда пойдём. Это недалеко.

Ивпервые за долгое время Лианэль поймала себя на том, что не просто позволяеткому-то идти рядом — она делает шаг навстречу.

—Я и не думала, что в тот раз ты мог зайти так далеко.

Таурисшёл впереди по узкой тропе, то и дело поправляя инструменты в руках.

—Мне тогда здесь было странно спокойно, что я немного прогулялся, — Таурис неповорачивался, но в его голосе была слышна неловкая улыбка, словно ончувствовал вину за своё тогдашнее вторжение.

Беседкастояла чуть в стороне от тропы, наполовину скрытая деревьями. Одна из опорперекосилась, доски на крыше разошлись, а скамья внутри давно лишилась спинки.В остальном она будто держалась из упрямства, не желая окончательно исчезать.

—Она ещё крепкая, — сказал Таурис, осмотрев конструкцию. — Просто её давно нетрогали.

Онопустился на колено, отложил часть инструментов и принялся за работу, быстро иуверенно, будто делал это не впервые. Лианэль осталась стоять рядом, наблюдая.В Пределе редко что менялось руками — здесь всё либо было, либо исчезало само.

—Подай, пожалуйста, — сказал он, не поднимая взгляда.

Онане сразу поняла, что он обращается к ней. Затем наклонилась и взяла с землидоску, протянув её ему. Их пальцы на мгновение оказались слишком близко, но некоснулись.

—Спасибо, — сказал Таурис и чуть улыбнулся.

Работашла медленно, без спешки. Иногда он останавливался, отходил на шаг, прикидывая,затем снова принимался за дело. Лианэль то держала доски, то подавалаинструменты, то просто сидела рядом, ощущая странное спокойствие.

—Почему ты решил её починить? — вдруг спросила Лианэль, смотря на первыерезультаты его кропотливой работы.

Ситуациявводила её в ступор. Он не был обязан ремонтировать эту беседку и она об этомне просила, Хранительница сама порой забывала, что она вообще есть. Но онзахотел. Без слов. Просто решил и взялся за работу. Лианэль чувствовала себянеобычно.

—Просто подумал, что так удобнее, — не сразу ответил он.

—Удобнее?

Онапосмотрела на беседку, прикидывая, для чего она могла понадобиться. Пить здесьчай?

—Медитировать, — отозвался Таурис, проверяя скамью на прочность.

Хранительницазамерла с гвоздями в руках и уставилась на него.

—Хоть ты и не спишь, но медитировать куда приятнее в беседке, а не на сыройземле, согласись?

Лианэльна мгновение опустила взгляд на свои руки. Сердце будто пропустило удар — не отстраха, не от радости, а от удивления. Он подумал о ней. Не о правилах Предела,не о том, что нужно починить конструкцию, а о том, как ей будет удобно.

Онаосторожно подняла взгляд на Тауриса, но слов не нашлось. Внутри всё скрутилосьсмесью лёгкого смущения и тихого восхищения — чувство настолько непривычное,что Лианэль даже не знала, как его назвать.

—…Да, — выдохнула она наконец, тихо и почти про себя. — Медитировать на сухомполу… действительно не то же самое.

Словапрозвучали почти как признание самой себе. Она едва уловимо улыбнулась,поднимая глаза на беседку, и на мгновение мир Предела стал теплее.

Времялетело также быстро, как щепки из под инструментов Тауриса и ненужные, изжившиесебя детали конструкции. Лианэль осторожно держала гвозди, протягивая ихТаурису, и сама удивлялась, как приятно ей быть рядом, помогать, пусть и вмелочах. Он аккуратно забивал доски, а потом шутливо моргнул:

—Смотри, если будешь так же помогать, то скоро станешь мастером по беседкам.

Хранительницаусмехнулась, убирая прядь волос с лица.

—Берегись, простой люд, всем на потеху настрою беседок, кривых и косых — изреклаона, а в глазах искрилась улыбка.

—Зато неповторимых, — ответил он, хохоча, и Лианэль подхватила смех.

Доски,краска и инструменты медленно складывались в завершённую работу, а Таурис дажепридумал маленький столик в углу беседки, чтобы было удобно ставить чашки.Когда последняя доска встала на место, а краска высохла, они отступили назад,осматривая своё творение. Беседка выглядела уютной и надёжной.

—Ну что, проверим, как она работает? — спросил Таурис, поднимаясь на ступень.

Лианэлькивнула, и они медленно вошли, осматриваясь вокруг, чтобы оценить результат.Тёплое чувство удовлетворения смешалось с тихой радостью — казалось, беседкасразу же стала их маленьким уголком.

Лианэльпровела ладонью по гладкой поверхности скамьи. Дерево было ровным, тёплым наощупь — не живым, но и не холодным, словно впитало в себя усилия и время.

Вэтом месте было… безмятежно.

Неспокойно, как обычно в Пределе, а иначе — мягче, ближе. Беседка не нарушалатишины, не спорила с ней, а будто принимала её, становясь частью этого покоя.

Хранительницаподняла взгляд.

Таурисстоял рядом, опираясь на перила, и рассматривал работу так, словно проверял непрочность досок, а что-то менее осязаемое. Его присутствие больше не казалосьвторжением. Оно вплелось в пространство, как ещё одна устойчивая линия, накоторую можно было опереться.

Еёудивляло это чувство.

Онничего не требовал, не просил и не ждал благодарности. Просто сделал — тихо,без слов, для удобства, о котором она сама бы не подумала. Лианэль вдругосознала, что за всё время своего существования в Пределе никто прежде незаботился о её комфорте так… просто.

Онаотвела взгляд, чтобы скрыть это странное тепло, разлившееся где-то глубоко вгруди. Будь она живой, ей показалось бы, что сердце откликнулось на этот жест.Но сердце молчало — и всё же ощущение осталось.

—Здесь хорошо, — сказала она наконец.

Голоспрозвучал ровно, но в этих двух словах было больше, чем оценка работы:благодарность, которую она не могла выразить словами, лишь в её глазах можнобыло заметить искру тепла, и смущение, которое, если прислушаться, впорууловить в интонации.

Некотороевремя они сидели молча, наслаждаясь результатом совместных усилий. Среставрацией беседки сама атмосфера Предела словно неуловимо изменилась.Казалось бы, всё осталось прежним: та же тишина, та же беседка, которую, развечто, никогда раньше не замечали, но что-то всё равно переменилось, словно сталочуточку теплее, чуточку ярче и уютнее.

Таурисопёрся локтями о колени и посмотрел в сторону тумана, будто пытался разглядетьчто-то сквозь него.

—Какое сейчас время? — произнёс он после паузы.

Лианэльподняла взгляд, словно прислушивалась к самому Пределу, в глубине которогоневозможно было увидеть солнце.

—День заканчивается, — сказала она. — Скоро солнце скроется за линией земли.

Он в задумчивости обвёл взглядом Туманный Берег, словночто-то решая для себя.

—Есть одно место, — сказал он негромко. — Оттуда открывается изумительный вид назакат.

Междуними снова повисла тишина.

Словапрозвучали вскользь, между делом, будто вырвались сами и не требовали ответа.Хранительница посмотрела на туман, где было не разобрать: утро сейчас иливечер, здесь всегда был полумрак, словно сам Предел существовал вне времени.

Онарасценила это как предложение.

—Далеко? — спросила Лианэль.

Таурис чуть улыбнулся, будто получил подтверждение чему-тосвоему.

Онибольше не говорили.

Словаоказались не нужны.

***

Мирлюдей встретил их мягким, угасающим светом. Воздух был наполнен тёплой тишиной,в которой не звучали голоса и не было следов человеческой суеты — лишь шелестих шагов и тихое дыхание рядом.

Земляпостепенно поднималась, лес редел, и впереди открылось пространство, где небоказалось ближе, а горизонт — шире. С этой высоты мир внизу терял чёткиеочертания, растворяясь в золоте закатных лучей, словно всё лишнее оставалосьпозади.

—Вот он, — произнёс Таурис останавливаясь. — Утёс.

Онподошёл к самому краю, глядя вниз, туда, где земля обрывалась и растворялась всумерках. Это место всегда действовало на него одинаково — здесь мыслистановились тише, а внутри возникало странное ощущение устойчивости, будто мир,каким бы хрупким он ни был, всё ещё держался на чём-то прочном.

Таурисне знал, почему возвращается сюда снова и снова. Возможно, из-за горизонта,который не давил и не ограничивал, а напротив — позволял дышать глубже. Здесьне нужно было искать ответы или оправдываться перед собой: достаточно былопросто стоять и смотреть, чувствуя, как день медленно угасает.

Онзадержался в этом ощущении, позволив ему заполнить себя целиком, и только тогдауслышал шаги за спиной.

Хранительницаподошла ближе и остановилась рядом, не нарушая тишины.

Онпосмотрел на неё, будто ожидая услышать вердикт — одно слово, короткую фразу,что расставит всё по местам. Таурис невольно искал её реакцию, цепляясь замалейшие изменения в выражении лица.