скачать книгу бесплатно
Опять завис. Как к нему правильно обратиться? Сергей? Слишком официально. Сереж? Как-то по-гейски. Серега? Но мы еще не так давно друг друга знаем. И что в итоге остается?
– У тебя есть… эээ, – забыл, черт.
– Чего тебе?
– Да вина хотел попросить и пива, только название забыл. Сейчас посмотрю.
Осознание того, что я занят делом, которым должен, облегчает душу и не допускает к сердцу близко мысли о том, что я куда-то опаздываю или что-то делаю не так.
– Есть шенин франс этого года, белое?, – пауза, не дожидаясь ответа – И да, два пшеничных пива еще… францисканер… как-то так вроде. По 400 рублей за бутылку.
– А че ты про пиво сразу не сказал? Я бы уже налил тебе – полотенце замирает в бокале.
На секунду нападает ступор.
– Да как-то забыл, – из меня вынули батарейки и положили рядом на стол.
– В следующий раз сразу говори. Я бы уже налил тебе пива. Что там еще было?
– Шенин франс две тысячи двадцатого года, белое, – произносится погаснувшим голосом.
– Сейчас посмотрю.
Пока Сережа наполняет бокалы пивом и ищет нужное вино, я успеваю опуститься до очередного эпизода самобичевания. Надо было сразу к нему подойти, еще и названия забыл. Не мог хотя бы это держать в голове? В детстве удавалось успокоиться ударами головой о стену, но с возрастом удары стали сильнее и голова начала болеть. Да и как можно начать это делать здесь? Когда ты на работе и на тебя все смотрят. Хотя барная стойка выглядит очень заманчиво, эта чистая отполированная поверхность, свет от барных лампочек преломляется в ней, и немного красного только бы украсило общий интерьер. Возможно даже не только внешний вид этой отдельной стойки стал бы лучше, возможно больше красного требуется всему этому залу…
– Держи, Шенин Франс двадцатого и два пива, – он украл себе мое довольство собой.
– Ооо, спасибо.
– Бокалов под вино тебе сколько дать? – кажется, что этот немой вопрос в чужих глазах будет преследовать меня вечно.
– Ээээ… трех, думаю, будет достаточно.
Канонада пустых бокалов, пивных кружек и запечатанной бутылки вина немного смущает. Палец начинает отдавать болью – напоминает о себе, слайдшоу урывками, страх, эпилептический фильм застывает на последнем кадре, где, почему-то, остается Катя. Делаю глубокий вдох среди ресторанной возни, мельтешащих кадров и померкшего света, вдыхаю с желанием почувствовать запах ее волос. Но он тот же сухой N2+O2+CO2+Ar+etc без добавки ее феромонов. Странно. Меня возвращает обратно к подносу. Не осмеливаюсь взвалить сразу все, для начала будет достаточно пива. С облегчением от принятого решения вышагиваю караваном к пока немым счастливым лицам, периодическим взмахам чьих-то рук и их желаниям.
– Ваше пиво, – то ли я сказал и стоило ли вообще это говорить?
– Ооо, – ее рот – неправильная форма круга, – спасибо, – быстро захлопывается.
– Салат с морепродуктами еще не готов, но я постараюсь поторопить шеф-повара, – и милая улыбка в качестве точки.
Мое обращение как будто на секунду перенесло нас в викторианскую эпоху, ресторан превратился в обычный салон в центре Парижа, за женщинами (девушками?) вот-вот прибудет экипаж и мне надо поторопиться, чтобы успеть их обслужить. Игра инициированная парой слов, в которую «Аня», не осознавая, согласилась со мной поиграть. Ее плечи расправились, взгляд стал прям. Ну поиграй со мной, пожалуйста, поиграй.
– Будьте добры.
Согласилась. В ответ лишь еле заметный кивок головы с необходимым к ее статусу почтением. Отступаю от их стола спиной и боком, не позволяя обернуться раньше установленной дистанции. «Все. Можно» – где-то метра за три-четыре от их стола. Мне понравилось, теперь я буду общаться с ней так, отстранено от внешнего мира, под сенью незримых цветов, тет-а-тет, превознося ее и радуясь тому, что меня понимают. Осталось взять вина и спросить за салат с морепродуктами. Вроде больше ничего не надо. Ах, там, на другом столе, еще же что-то из еды заказывали, надо глянуть.
Не знаю, как элегантно обращаться с этой бутылкой. Придется импровизировать. Их взгляды загипнотизированы крутящейся по оси, в моих руках на бутылке, в шрифте черных закорючек с кляксой этикеткой. Притворяются, что пустое, но вот, и в словах начинает чувствоваться натянутость, реплики забываются, видно, как молчание завоевывает свою безапелляционную, доминантную роль, попеременное их моргание принадлежит этой этикетке, а значит и мне. На секунду становится смешно. Неужели настолько сильно вожделение этого обещания. Как будто весь прошлый разговор лишь репетиция. И пока почти прозрачная жидкость, заикаясь, наполняет первый бокал, разговор как будто возвращается на положенное свое место. И разговор этот тем гуще и живее, чем больше вина оказывается налито. Мне в какой-то момент даже не хочется останавливаться, может ли быть такое, что их болтовня обратно пропорционально сухости дна разгорячится до уровня записи на перемотке, где с трудом удасться уловить пару звонких гласных. Но эти эксперименты, наверно, лучше приберечь до другого момента. И почему меня опять несет в эту сторону странных рассуждений? Неужели на меня так сказывается расставание с Настей? Никогда не думал, что она занимает так много места у меня внутри.
Ополовиненную бутылку вина оставляю на столе, чтобы они сами могли ей распоряжаться. Иллюзорная власть осозналась мгновением и прошла (или это я поскорее попытался от нее избавиться?). Не знаю. Надо допросить у Пети оставшиеся чай, салат, шашлык и что-то там было еще. А, дорадо и сибас, точно. Вроде все.
Барная стойка не обновлялась, все также блестяще пуста. Ожидание беспокоит, что заставляет взбежать за уже груженым подносом. Привитая опытом осторожность сберегает до женского вопроса у мойки: «много там еще гостей?», на который, не думая, «Мммм не знаю, а здесь еще пару столов». С тенью в ресницах грусти только что, наверно с трудом, вставшая дама оседает под шум бьющейся воды. На задворках моих к ней жалость. Это чувство я от себя быстро отбрасываю.
__________________
Колокольчик не звонил и блюд нет. Но официантская доля обязывает подойти. Стараюсь быть незаметным для них, скользить на периферии их радаров, слабая пульсирующая точка в зеленом фартуке. В это хотелось верить. Но мужской оклик отрывает.
– Александр, а когда нам остальное принесут? Долго еще ждать? – в его взгляде нет прошлых вопрошаний – осуждение. Даже не осуждение, а этот момент до, мгновение до, секунда до, просто до, до? … Лихорадочный поиск правильного ответа. Лучшим представляется броситься отсюда прочь – вспышка сбоку, – короткий импульс, исчезнувший с морганием. Ответ как выбор.
– Эммм, сейчас узнаю у шеф-повара.
– Умница, давай быстренько сходи и узнай, а потом принеси нам наш заказ.
Его обращение поднимает внутри волну возмущения. Надо ответить, надо, надо. Но мои губы сжаты. Гнев не дошел даже до горла, не заразил, не прошелся и не захватил током мои руки, пальцы, язык и тело. В перекрестии его взгляда – тупой нарратив, нарратив, который зиждется на первобытном, на пездах вокруг, на потребностях, где вопрос еды сейчас стоит отдельным столбом.
Жужащий жжжжж звук сверху – лампочки отстукивают чечетку, свет, надрываясь, меркнет, в глазах – попеременно черный, такой естественный в слепоте черный, тот самый черный, что без отчаяния ловится под крепко закрытыми в утробе веками, после него восприятие цвета в акварели опускается до пародии. Но наш зрительный контакт, кажется, спаян и его не разорвать подобными глупостям. Ход секундной стрелки замирает и тянется. На противостоящей ко мне стене вскрывается трещина, расширяется, растет корнями, заставляет задрожать картину в углу, начинает ее раскачивать маятником, создавая как будто бы иллюзию (иллюзию ли?) движения изображенной на ней девушки: встает сидящая за столиком в недорисованной комнате, тянет с плеча бретельку бежевого в цветах платья, роняет его рукав полукругом своего плеча, оголяя левую до локтя руку, обнажая грудь с тёмного оттенка ореолом и как будто бы от того же холода, что сквозняком тянет из-за разлома стены, отвердевший аккуратный сосок… Трещины захватывают зал, обои рвутся с грохочущим треском, писком трескаются кирпичики, из-за поднявшейся пыли становится сложно дышать, но дыра, что растет в стене, спасает. Уже хочется, чтобы она раскрывалась быстрее и первобытный ужас внутри внизу сменяется примирительным довольством. За ней открывается нереальный для этого места пейзаж – заснеженное плато, ветер несет первые оттуда снежинки, колют и тают почти слезами. Эпицентр – прямо напротив. Это вершина пирамиды, от которой по диаметру отламываются куски. Кусками – окна, столбы и люди. Пока складываются мусором на полу, жизнь на них не прекращается, можно уловить движение ног в стекле на том куске паззла, что с окном на улицу, на другом – Аня оборачивается и обращается к кому-то. Кажется, это меня она хочет о чем-то попросить, но ее голос, остающийся элементом уже другого мира, не достигает моих ушей. Пошлая реальность рушится (или она просто меняет так кожу). Вот уже начал отваливаться пол. Разрозненные, бесформенные, плоские, почти двухмерные пиксели улетают куда-то… в расщелину. В расщелину этой новой реальности. Здесь холодно, зыбко, страшно, но также одиноко, как раньше. Взгляд. Только его взгляд остается со мной. Его взгляд, он сам и вся наша компания, все мы оказываемся на занесенном снегом плато, они сидят на тех же дивана, пьют то же вино, а мы с ним все также на друг друга смотрим. Разрешая момент, что можно сделать? Уступить, послушаться, заняться подотчетное место или попытаться предъявить что-то за себя?
Внутренняя борьба длится почти мгновение, после чего в голове остается одно слово – «уступить». С этой мыслью мир кубиками начинает возвращаться на свое место, а окружающая пустота, кажется, заступает в нутро. И холод этот со снежинками носится уже от сердца к правому-левому легкому, замораживает их, выключая чувства, набрасывает головокружение, которое ты начинаешь лихорадочно гасить мыслями. И нет никакой разницы мысли о чем. Хоть что-то, чтобы наполнить себя… туда летят первые родившиеся слова и старые воспоминания, и чем дольше эта пустота держится во мне, тем на большую жертву я согласен. Согласен делиться самым сокровенным, согласен уступить все… почти все… лишь бы этот холод ушел…
– Молодой человек, вы долго тут стоять будете? Принесите нам уже наш заказ.
Я даже рад этому грубому (?) ко мне обращению. Резкость заставляет среагировать скорее и вытаскивает сознание на поверхность. А может, все-таки, нормальным это никогда и не было, а стало таковым вот только что, когда я не нашелся, что ответить там, на плато? Эти мысли догоняют на полпути к стойке и замедляют движение ног. И этот внешне неизменившийся мир грозит теперь поменяться внутри с чужой подачи. Я должен переиграть эпизод, чтобы не застрять в нем. Жизнь представляется вечной борьбой с другими, готовые драться множества проповедниками пытаются протолкать свою правду дальше, политики же, свободные в этом, размножают через медиа длань, и насколько некоторые из них представляются низкими, если позволяют себе казнить за возгласы снизу. Такое поведение – лишняя демонстрация природы политического, оставшейся по сути близкой к первобытному уровню, но с билбордов без скромности кричащая о своей духовности. И превозношение без критики национальных героев кажется продуктом самой власти, желающей дать себе возможность дышать, внушая что сопутствующая потеря – это норма, это и изнасилованная сестра другого – типо норма, убитый дедушка, взрастивший в одиночку внука – тоже норма, взорванные спящими в постелях тысячи – норма. Каждый, как один, стремится стать идолом, пусть маленьким, пусть хотя бы сыну. Но потеряв предохранители, не взрастив их, мы рождаем в политическом поле очередную одурманенную мессию, для которой сопутствующие потери не просто даже норма, а доказательства, отметки, свидетельства необходимого для высокого поста решений величия. Вот так нам и внушается, что человек разумен и рационален, что мы давно оторвались от своего животного прошлого. А чтобы статься цивилизованным можно замаскировать себя очками и отбеленными зубами, превратиться в сноба, градуируя в ординарии, меняя, по прихоти, произношение. Инстинкты пытаемся подменить словесной аббревиатурой. Политики срастаются с маркетологами, продают медийные нам свои товары, в которых глупо искать полярность правды/лжи. Медиа себя кладет нам в рот и мы эту еду охотно жрем, чтобы позже посчитать на выходе своей. Мол, не-не, это мое мнение, я сам так всегда думал. Манипуляция на всех уровнях
Идеальный гражданин любит всякую идентификацию
мать/отец, консерватор/либерал, журналист/silovik
но обязательно патриот
сексуальные предпочтения
И все это дополнение к фамилии, имени, отчеству и дате рождения. Но и это не конечная цель. В идеале Другому нужен твой до бессознательного психологический портрет чтобы воспроизводить в тебе нужное желание. Эра машин наступила, а мы этого даже не заметили. А самое печальное здесь, что на вершине пирамиды ЧЕЛОВЕК, что без рацио
что прославился по истории сценариями пыток, на которые способен
Не знаю, сколько меня не было. Но гости на столах что-то едят и я не уверен, что не успел у них уже побывать. Наверно надо подойти, проверить…
– Как вы? Все у вас хорошо?
– Да, спасибо. И еще пару пива, будьте добры.
– Хорошо, сейчас принесу.
Так, а тут.
– Как ваш вечер? – главное улыбка, держи улыбку.
– Да, спасибо, Саш, все замечательно.
Значит обслужил. Что со мной? Такое раньше происходило, но редко. Неужели эта подземная жизнь заставляет прогрессировать мой отказ от реальности. Или так я прячусь от этих злых людей… людей?…Реально ли людей?…Может и это мне кажется… Так, все Саш, расслабься, иначе эта тропинка приведет тебя в самую темную чащу леса, из которого потом можно не найти выхода.
В перерыве встаю за стойку, за которой Сергей, будто в записи без лагов, на автоматической перемотке к началу, зацикленный, закольцованный, завороженный, в плену единственной перетякаемой саму в себя мыслью двигает без остановки рукой, трет и трет неотличимый от прошлого (или тот же самый) стакан. Фикция занятости. От его отупляющего гипноза отрываюсь тактильно – глажу в лаке тело пальцами. Подушечки приятно скользят. Будто пустым становится тело, освобождается голова, разряжаюсь восхищением от эстетики, но замечаю уставленный его обескураженный взгляд, что прекращает мои ласки деревянной поверхности бара. Ну что ты тут сидишь? Сходи и проверь. Может там надо что-то убрать. Обратно по кругу. И пока я к ним приближаюсь, внутрь возвращается пустота. Дорога до них растягивается в бесконечный коридор, на конце которого лишь скачущие черные точки. Определенно у меня есть время, чтобы подумать. Морально подготавливаюсь, напускаю на себя дутую жизнерадостность, которая, кажется, копится во мне в покое и уединении от Других. А значит является ценным, но все-таки искончаемым ресурсом.
Нет, тут не обойтись без подноса: на каждом из столов уже появились без объедков в салфетках пустые тарелки. И пиво у женщин тоже кончается. А на одной бутылке редко когда кто заканчивает и на втором столе бутылка вина без искажений прозрачна.
– Еще пива?, – выдрессированный голос такой льстивый, что это режет уши, должен был бы резать, мои бы резал точно, но их алкогольный он услаждает.
– Да, Александр, принесите нам еще по одной, – одаривают улыбками, в глазах мелькает упрямая похоть. Женщины старшего возраста часто не отличимы друг с другом от мужчин. То же желание свежего мяса.
И мне нравится вызывающее их обещание грязи, они затрагивают до этого молчащие нейроны порока, которые истосковались от бездействия, хотят поработать – попропускать через себя особой настройки электромагнитные сигналы, – и в нужной тональности кидают перед мысленным взором картинки:
ритмично вверх-вниз двигающийся силуэт головы под одеялом, отказывающаяся всегда делать минет девушка сосет, как будто через силу, вынуждено, может быть в благодарность за купленное ей пиво, но скорее потому, что самой нравится, ведь только стоило ее об этом попросить… следующий слайд – с ней же, но сейчас в туалете, курим этот отвратительный синий длинный бонд, не дает мне нормально испражниться в унитаз, отвлекает, опускает стульчак и, не выпуская сигарету изо рта, предлагает подстричь мне волосы на мошонке и, не дожидаясь ответа, профессиональными движениями – складывая пальчики – отмеривает длину, режет…
– Может быть вам еще вина?
– Да, будь добр, и еще пиццу четыре сезона тоже, – в его взгляде больше нет вызова, а такая барская расположенность, из-за уверования, что он тут теперь альфа-самец и в его власти трахнуть меня.
И снова дорога повторяется. Оставив напряжение и надувную радость за столами, обратно идти легко. Сергей с каким-то нетерпением ждет, и от заказов, что несу ему, во мне раскрывается радость, что несу что-то такое, что его займет и позволит оторваться от во многом бесполезной чистки стаканов. Жаль только, что заказы эти простые, и не надо ничего изобретать, сочинять и крапеть, чтобы сварить достойное для пьяни зелье.
В больнично белом свете мойки женщины судачат и смеются. Я вхожу к ним на короткий отрезок времени и становлюсь новым, но чужеродным элементом, из-за которого прерывается их разговор, который привлекает их взгляды, который своей молодостью и обещанием тела заставляет их облизываться, улыбаясь. Но я, наверно, опять ошибся, не факт, что та высокая в углу действительно увлажнила свои губы языком. Может у нее просто губы обсохли, или она убирала незамеченную мною крошку от хлеба, а может быть такое, что и вовсе не было этого ее длинного языка. Быстро расставив тарелки по полкам, примыкающим сбоку к мойке, выхожу, не оглядываясь.
На баре меня уже ждут в росе бокалы и возвышающийся над ними черный нераспакованной ободок, аккуратно, равнобедренным треугольником расставляю все это на своем подносе, но, подняв, понимаю, что ошибся, и вино явно стоило двинуть ближе к центру, иначе оно перевешивает весь этот дарственный круг. Пробую продвинуть сначала на пару сантиметров ближе к центру, но, подхватывая рукой, чувствую опасное давление сбоку. Сбалансировать получается с третьего или четвертого раза, но выходит так удачно, что несу гостям их индент с подобием настоящего официанта – не на ладошке, как до, а распределив вес на вытянутых пальцах. Самосозерцание свершения близкого к мастерству очаровывает так, что вспыхивает на толику соблазн остаться официантом навсегда. Но и он, соблазн, проходит быстро, как только я берусь выставлять хумпены девушкам, встречаю Анин благодарственный сощур и повелительный жест, почти то же самое происходит за моим любимым, в кавычках, столиком, откуда меня прогоняют голодным полукриком. Нет, официант – это точно не мое, надо уволиться отсюда так быстро, как получится.
Глава 3
Сижу на жестком стуле почти в темноте, тень, изучением которой я занят последние минуты, вперед вытягивает одна из молчаливых за спиной лампочек, их нитей достаточно, чтобы держать помещение в приятном полумраке, позволяющем себя чувствовать в с погрешностью сохранности, но в этом уравнении нельзя отрицать ноль на конце той переменной, что отвечает за количество не своих, но сторонних, которые гарантированно нервируют, в памяти поднимаются опущенные, шею жертвенно обнажившие волосы, винтажный вкус заботы раздражает слюнные железы, он, так редко в последнее время встречающийся, подталкивает к эксперименту, где ты, нахальный, обводишь и закрашиваешь кружочками дни в календарике, устраивая подсчет, заранее предвосхищая результат, который внутренне ты уже хочешь опровергнуть, но математика – такая строгая наука, что даже полностью сумасшедший не сможет сказать тебе, что два плюс два равно три.
Тень перестала меня развлекать, она только повторяет за мной движения, но на самостоятельность еще не способна. А ведь совсем недавно, в детстве, за мной со стен охотились черные собачьи морды. От томления ввожу шестизначный номер разблокировки на своем смартфоне, запрыгиваю в любимый Telegram, почитать новости… сообщается, что власти столицы приняли решение с завтрашнего дня приостановить работу точек общественного питания. Свое решение мэрия объясняет тем, что именно места большого скопления людей являются зонами повышенной опасности… Так я завтра вообще работаю? Официальные власти города передают о снижении скорости заболевания, отмечается, что вовремя введенные карантинные меры могут помочь безболезненно пройти вспышку новой легочной инфекции… Уверен, что власти что-то недоговаривают, невозможно за день, просто закрыв рестораны, избавиться от вируса, вангую, что ситуация будет стремительно ухудшаться и мы увидим еще много каминг-аутов. И тогда я вам скажу свое коронное ЧТД… Блогер Петрян. В Китае собираются вводить массовый локдаун по всей страны, в правительстве всерьез обеспокоены скоростью распространения нового заболевания. Сообщается, что ученые уже взялись за разработку сыворотки против эйтеловируса. Ожидается, что препарат будет готов уже в самое ближайшее время… Количество заболевших на Дальнем Востоке в среднем оказалось выше, чем в целом по стране, власти регионов уже готовят соответствующие доклады, чтобы представить их президенту… Человек, зараженный эйтеловирусом бьется в припадке на больничной койке в Екатеринбурге. Видео смотреть… На данный момент в Москве выявлено 544 заболевших эйтеловирусом, все находятся под наблюдением в больницах №7, №5, №14…Открыта горячая линия по вопросам эпидемиологического контроля: 8 (912) -61-69-99… Бытовая ссора в Хлебном переулке закончилась поножовщиной. Мужчина вскрыл себе вены и истекающий кровью напал на свою сожительницу, бедная девушка не смогла оказать сопротивление своему молодому человеку. Он нанес ей 14 ударов ножом. И это только в сердце. Когда оперативная группа приехала на место преступления, он обгладывал ее кости. Полицию вызвали встревоженные соседи, услышавшие через стену женские крики… Звезда телешоу «Изменники» признался в своей нетрадиционной сексуальной ориентации… Следственный комитет РФ задержал администратора Telegram-канала «Вершина айсберга» Николая Иванова за вымогательство в особо крупном размере. По версии следствия, он принуждал руководство нескольких крупных компаний ежемесячно выплачивать ему по несколько сотен тысяч рублей за отсутствие негативных публикаций о них. На момент задержания на паблик 34-летнего москвича было подписано около 200 тыс. человек… На окраине Москвы вчера было совершено групповое изнасилование. Потерпевшим оказался 14-летний юноша. Как сообщают наши источники в правоохранительных органах, над молодым человеком глумились несколько часов, в ход, в какой-то момент, пустили разные «игрушки», среди которых были и железные штыри, палки, стеклянные бутылки… стеклянная бутылка в жопе как российская скрепа. Это забавно, конечно… молодой человек находится под наблюдением врачей, его жизни ничего не угрожает. Розыск преступников продолжается… Президент РФ Атушев провел экстренную видеоконференцию с лидерами стран, входящих в союз ОФРА, по развитию координации между государствами в условиях обострившихся биологических угроз. По итогам встречи гражданам может быть предоставлено обязательное право по поддержанию актуального статуса в общей государственной медицинской системе…
На циферблате 21:45. Прошло примерно 15 минут, как я здесь. Довлеющее ощущение от забранного у работы времени накатывает вместе со светом лампочки из-за спины. Осмотрев мимолетно палец, выдвигаюсь по замысловатой с острыми углами кишке назад. Меня встречает полупустая кухня и весело щебечущий бар. Занят лишь один стол, тот, что в самом дальнем углу, с вызывающими глазами и суверенным обращением много пожившего и состоявшегося (главное в деньгах и через живот) мужчиной. Светлана Николаевна на своем месте подзывает меня зачем-то. В течении дня мне толком не приходилось с ней видеться, создалось даже на миг чувство, что она куда-то убежала или спряталась, чтобы не работать. Но такое подозрение я, скорее, могу применить к самому себе – не к ней. Что она собирается мне сказать? Дежурные фразы: «ты хороший работник, но должен прикладывать больше усилий»? или «ты уволен, бестолочь»? или, может быть, «отлижи мне»? От последней фразы я расплываюсь в улыбке – настолько смешным кажется сюжет, если бы он действительно произошел.
– Ну, Саш, как тебе первый день здесь? – незамысловатое начало и ее участие почти не читается, но это не те дежурные слова, что я ждал. Даже в среде банальности – банальность, не жизнь, а скотоводство.
– Нормально, Настя мне уже кое-что показала, объяснила, как работать с кипером. Поэтому… не знаю, все хорошо. А! Вот только палец порезал, но мне уже помогли. Катя помогла. Можно считать, что и с ребятами уже познакомился, – оканчиваю свой короткий монолог, увидев на ее лице скуку. И скука, вместо того, чтобы стать третьим участником диалога, прошла по лицу рябью. Последовавшая моя пауза – ей приглашение начать говорить.
– Я рада, молодец!, – на вот, открой ротик, возьми ложечку, проглоти порцию, ведь давно не ел свежего пиздежа, проголодался поди, – Так, гляди, с завтрашнего дня работаем в закрытом режиме. Ну, то есть гостей обслуживаем только в помещении ресторана. Тут. В городе. Да и не только в городе. Болячка новая появилась. Власти рестораны вообще закрыть теперь хотят, но никаких пока приказов не выходило, поэтому работаем также. Но уже без веранды. Завтра еще выставим, но пораньше просто ее уберем. А так – все. Понял?
– Да, понятно, – этот ответ мне кажется единственным, который бы она приняла.
– А вообще из тебя может получиться неплохой официант. У тебя для этого все есть: ты такой, веселый, и умеешь гостей обслужить, – она прибавляет к своей речи улыбку. Улыбку, являющуюся здесь обязательной, обязательной составной частью высказывания.
– Хаха, ну это, конечно, заманчиво – остаться официантом.
– Ну да, а чего? Официанты нормально зарабатывать умеют, – пауза, которую я не пытаюсь заполнить, – ладно, иди сходи на верх, там надо Максиму помочь веранду убрать.
– Ага.
Разворот на 180* на ступнях: ее лицо – в фокусе на старте, на секунду в глазах – размытые мазки пасмурного цвета зала, которые встают на место уже изображение выходной арки с темным проходом за ней. Дорога начинается с шага.
Максим встречает меня у любимой скамейке, курит, развернут спиною, получается лишь улавливать красный огонек его сигареты, который периодически – ярче, вырывается из ставшего насыщенней сумрака, который захватил собою все кроме этого пятнышка: с выключенными лампочками и отсутствующей полифонией из бог весть как работающего магнитофона веранду, всю эту косую улицу, в доме напротив которого, удивительно, но нет горящих окон и даже напротив, там, где казалось бы должна кипеть жизнь, все тихо, видны только смутные человеческие очертания на парковой аллее, которые моя фантазия легко превращает в скользящих меж деревьев призраков, интересно, что они в массе своей передвигаются группами и не спешат, но не удается различать их рук – чему я искренне радуюсь, этот факт добавляет достоверности тому образу, что возник у меня в голове. Теплый ветер овевает остро еще влажные от пота уголки футболки, морозится немного даже лоб, вспревший в беготне нижнего. Этот внешний осмотр заканчивается вместе с сигаретой, которую Максим докуривает и выбрасывает отработанным движением в ближнюю ко мне урну пальцами ведущей руки. С полубока разворачивается весь и приветствует хитрой ухмылкой.
– Ну что ты стоишь? Пойдем. Надо тут столы убрать. Знаешь, как это делается? – говорит, не глядя, проходив в упор, но мимо, к столам еще раскиданным по деревянному настилу.
– Неа, – конечно я не знаю, как это делается, но с первых слов узнаю эту тональность, что является своеобразным приглашением на партию в нашу общинную мужскую игру. Правила ее я прекрасно знаю: смешно пошутить и вместе посмеяться над другим, выигрывает тут тот, кто шутит смешно. Годы тренировок помогли выработать несколько приемов, которые, конечно, не делают тебя победителем (тут действительно нужны тренировки, отработка и некая, может быть из детства, склонность), но покрывают тебя прозрачным слоем адамантия… короче, делают тебя практически неуязвимым. Для этого ты должен не принимать всерьез того, что тебе говорят, все переводить в шутку, а любое обвинение, если оно правдиво, признавать, это обезоруживает оппонентов, но главным, секретным элементом этого ментального сплава является самоирония, она убирает к тебе всякие вопросы, ведь если смешнее всех остальных именно ты смеешься сам над собой, то смысл другому шутить?
Его тональность передается мне, сигналы синхронизируются, но соединение идет с помехами: коннекторы, которые стоят на его выходных соединительных кабелях еще прошлой модели, истончились со временем, чувствуется, что на нормальной мощности, в рабочем режиме не работали давно (Легкий механический шум. С треском. Как в видео плохого качества в голове, не хватает только гнусавого голоса диктора, который за микрофоном отчитывает звонкими звуками оперативную сводку.), но с высоковольтным щелканием, с естественным лагом надстройка проходит, приоткрывает, спаивает конкретные дендриты. Теперь мы, имеющие одну общую дискретную часть кода, можем договаривать друг за другом отдельные слова, и даже, правда редко, движения – желание уйти вправо возникло внезапно, через секунду Максим шатнулся в ту же сторону тоже, оглянулся, пригласив, по сути, к столу, и, взяв за край свой, пока я бился о вопрос, как собрать столешницу, единственным отработанным приемом сложил его вдвое, – но связь только этим и ограничена. В старых манускриптах упоминались способы, которыми можно очистить контакты нейронов от пыли для лучшей между собой склейки, но никто из наших героев о них, пока что, не знал.
– Да я так тут все один уберу, пока ты возиться будешь. Помощник, лять! – и смех, к которому я присоединяюсь, чтобы не допустить обиду вглубь.
– Нет, ну так подойди и помоги мне, – бросаю операции со столом и призывно разворачиваюсь. Он выдвигается в мою сторону, пробурчав что-то неразборчивое под нос.
– Смотри, – и первым делом смахивает со стола крошки, – потом берешь эту часть. Видишь? – Да. – Вот, и двигаешь на себя вот так, а потом вбок. Все, можно заносить.
В его объяснениях я ничего для себя не понял, но передо мной вместо стола появилась прямоугольная деревянная и с ножками конструкция, сбоку которой замысловатым образом была прикреплена столешница, бывшая раньше сверху, на секунду среди нас возникла пауза, занятая созерцанием этого мужского творения, в глазах создавшего – почти шедевра.
– И куда ее нести? – я говорю это смиренно, своим обычным голосом, выключив свой кликаианский режим поведения.
– Где громилу брали помнишь? Вот туда и неси.
И вся наша следующая работа, следующие 30 минут строится на этих простых, туда-сюда движениях, и каждый раз, оказываясь на веранде, я делаю глубокий вдох, чтобы насладиться вкусом вечернего уличного воздуха, и пару раз озадаченно нахожу за закрытыми глазами правильной формой каре, темные Катины волосы, и тот запах, который раньше искал, сейчас как будто оседает в верхних частях полости носа, на рецепторах, эпителии, зажимаю, двигаю, сморкаюсь им – пытаюсь сбросить с себя эту кажущуюся ненужной иллюзию, но частицы ее никуда не деваются и каждый вздох теперь рождает из короткого промежутка памяти слайд с ней, на которые мое сознание, как в кинотеатре, заняв центральное (и единственное здесь) место, алчуще смотрит, что разрушает гладкость моих движений, делает их ход прерывистым, а меня подозрительным для внешнего наблюдателя (а ведь за сегодня я уже несколько раз позволяю себе такое, неужели прошлые редкие эпизоды этой оторванности от реальности были симптомами наступающей… наступающего чего? Смогу ли я позже самостоятельно двигаться или это сродни какому-то заболеванию? Вирусу? Не откажет ли в конце сердце? Оно и сейчас кажется стучит гулко, кажется, что я как будто бы вижу, как оно оттягивает с каждым стуком необычно далеко кожу, каждый его удар – и силуэт на груди слева четче, дальше, вот сейчас он на миллиметр больше, а сейчас – еще на на чуть-чуть, уже соски стягиваются к растущему из грудной клетки эпицентру. Что это? Заразно ли это и долго мне ходить с этим мучиться?), я хватаюсь за реальность, как за ниточку, смахиваю с себя наваждение и стараюсь сосредоточиться на задании, которое было дано, спасает ограниченное количество кадров с ее участием, хранящихся в коридорах полушарий, серии начинают повторяться уже к моменту, когда мною впихнут в чулан стол и пора возвращаться. К четвертому циклу, состоящему все также, из тех же фотографий, приходит усталость и в кинотеатре начинает постепенно тухнуть свет, внутренний проектор, побеждено, отступает, подменяясь захватывающей все реальностью. Думается, что мне лучше мыслями к ее образу больше не приближаться, потому что он имеет магическую силу, силу звездного, нет, силу черной дыры притяжения, всасывания, разверстается перед лицом сознания, когда нервный импульс проходит хотя бы в иоктометре от. С размышлениями об этом я начинаю бояться уходить с улицы, спускаться вниз, приближаться к кухне, повстречаться с ней взглядом, потому что своим лицом, глазами, запахом она будет обновлять свой во мне силуэт, актуализировать его во внутренней жизни, что обязательно приведет к захвату им моей внешней компоненты.
Депиляция веранды окончена, стоит чистая и Максим занимает нога в ногу тоже место, что прежде, смолит новую, ни о чем не помышляя, по часам гейзером выпуская дым.
– Тут все? Я тогда пошел, – говорю больше для отчетности, в ожидании сущностного подтверждения.
– Эээ да, иди. Остальное я сам доделаю, – произносит, не оборачиваясь.
Интересно, что еще там надо было доделать? Но быстро отгоняю от себя эти мысли, нечто более важное меня ждет впереди: свет пригласительно протягивает лучи из зала, пока я спускаюсь по лестницам к двери, ставшей к ночи в своих зеркалах прозрачной.
Сергей, живо жестикулируя, болтает о чем-то с Петей, к их разговору хочется присоединиться, таким веселым он мне видится, а Настя уже сделала это: сидит рядом, но с другой – гостевой – стороны стойки, пьет кофе и с интересом следит за парнями, и, когда в голову ей приходит занятная мысль, оживает, ее спина выпрямляется, а сама она, подавшись вперед, вводит эту мысль в диалог, тогда оба они оборачиваются оценивающе и после короткой паузы, вместив ответную реакцию в такое же как пауза короткое предложение, возвращаются к друг другу.
Сергей почти на две головы выше Пети, но кажется, что именно он в их паре занимает подотчетную роль: пытливо смотрит, изучает реакцию и старается ввернуть словечко так, чтобы понравилось. Чтобы не Насти понравилось, а ему. И мне хочется подойти, поиграть с ними, ввести сумятицу, попробовать изменить результат уравнения, запустить в слаженном механизме реакцию на инородное тело, не желающее присоединяться ни к одной из идентификаций. Каковой станет эта преобразованная структура? Эта мысль занимает меня секунду, дурманом развеивается и глаза начинают искать, за что бы я еще мог здесь зацепиться, чтобы сфокусироваться. Но ничего занимательного в округе нет, не считая фантазий о еде, которые в ресторане к вечеру, когда ощущение пустого желудка переходит из просто представления о нем – то есть, относящееся все больше к области фантазмов – в утробные раскаты, имеющие в себе чисто материальную основу, что по мнению некоторых философов, с которыми я категорически не согласен, является определяющим фактором существования, занимают все большее место, потому что приходится уже напрягать память, чтобы вспомнить съеденную тарелку жидкого супа, отсутствующие калории которого, как ты понимаешь сейчас, придется добирать хлебом, и именно этот хлеб суть основа следующих полуденных порций, суп же должен вылиться в аналог смягчающей к нему приправы. Из-за этих мыслей недовольство увеличивается, появляются опасения за окружающих, мысленному взору дается развилка, с каким настроением к ним все-таки подходить: обозленным за недоложенные куски мяса – настроение, которое обязательно перекинется на коллег (Петя так вообще с довольством его подхватит) или постараться переключиться, подумать о хорошем, о том обещании, что мне сулят жизнерадостные лица и возгласы новых знакомых.
Последними шагами я к Насте уже подплываю. Свое участие в их трескотне стартую с молчания, линия обзора опекает активную в моменте вибрацию губ.
– И мы тогда должны были поехать встретиться с ними, но колесо спустило, пришлось несколько часов стоять на дороге, чтобы все починить. А они все это время звонят нам и спрашивают: ну что, вы где? Скоро еще? И кореш им такой: да-да, уже едем, подождите немного. Но в итоге все нормально закончилось. Правда когда мы приехали, там уже все бухие были. Пришлось быстро догоняться до их уровня. Я тогда как вне себя пил, конечно. И представляешь, что самое удивительное, мы же машину так и не починили, пришлось ее оставить и на такси добираться. Ха-ха-ха-ха-ха, – Петя, закончив свой рассказ, начинает жадно смеяться. Сергей смеется тоже. Я вместе с Настей только улыбнулись.
– Так к девчонкам съездили, они еще такие страшные оказались – ужас, – он слегка отворачивается, произнося это.
– У меня похожая ситуация была. Но там я один был. И машину починить удалось, – Сергей перехватывает ведущий разговор руль, но, увидев меня, тормозит с окончанием истории, воцаряется тяжелая тишина с довлеющим на каждого весом. Я предпочитаю ее игнорировать, потому что понимаю свою с ней связь, дурашливо гляжу, жду, пока кто-нибудь из участвующих в забеге по внутривидовому доминированию возьмет слово, сделает заявку на верховенствующую роль в прайде. Но никто особенно не торопится, пока Настя не решается ввернуть пару слов…
– Ладно, а потом что произошло? Ты тогда к девушке ехал? И что у вас потом было? И вообще было? Ха-ха-ха-ха, – теперь уже она начала смеяться. Кажется, что девушки одержимы сексом не меньше, чем парни. А некоторые, кажется, больше. Вот она, когда она в последний раз нормально трахалась? Не уверен, что она пользуется большой популярностью у противоположного пола. Хотя тут, конечно, где, а главное – кого, искать.
– Было конечно, – меня бесит эта обязательная бравада. «Было конечно», можно верхом вежливости посчитать если Сергей не решит раскрывать подробности произошедшей близости.
– Ну, я так и думала, – и видимо зачарованная красочной фантазией с участием Сергея, где, возможно, эпизодами место бедной жертвы занимает она сама, присасывается к трубочке, торчащей из смеси цвета молока с кофе. И совсем другого качества молчание, чем до этого, повисает среди нас, оно лишено бедственного звона, оно прямиком из пахучих сладостно садов, отдает слегка восточным таинством, сокрытым в сказках «Тысячи и одной ночи», но сюжеты витающих вокруг голов сказаний заменены каждым своими, сохраняя при этом потенциал названия. В этой, почти осязаемой пелене фантазий свое присутствие я оцениваю как лишнее. Дистанцируясь и от самого себя, и от шедшего внутри группы разговора, я не способен и оказаться внутри их общей иллюзии. Решаю дождаться, когда они вернуться в общую для всех реальность, в которой если мы и герои сказки, то только самой кошмарной: здесь давно сожгли ведьм, изловили гномов, запедофилили принцев, а принцессам, заточенным в башнях, поменяли вывески содержания на адреса районных психбольниц; здесь преподают другие, тщательно подобранные заботливой рукой герои, побеждают мечом из хладных, заготовленных слов картонных монстров. И чтобы эта реальность своей острой кромкой дуальности не резала нам вены, инстинкт загоняет нас в безопасное безинтеллектуальное пространство, за наполненность которого уже прилежно озаботились благородные моисеи, а если ты вдруг выберешь красную таблетку, то все равно попадешь на протоптанную кем-то (кем?) тропинку, где главное заключается не в заданном направлении, но в границах, что высятся по бокам зионовской песочницы, за которой ты обязательно встретишься с персонально подобранным драконом, от которого, как тебя потом убедят после, тебя и охраняли. И будешь ползать на коленках, целуя в щербинках песка подошвы – где они успели испачкаться?, – но прочь эти мысли, лучше еще раз припасть в мольбе к спасительным в латексе сапогам. Так тебе докажут необходимость твоей охраны, после чего уже появляются абстрактные, охватывающие на зуме всё концепции «национальной безопасности». И пока съевшие синюю таблетку убеждают сами себя, что в этом кошмаре все ограничится только контролем за счетами, работой и личной жизнью, у других отголосками будут всплывать на периферии мысли, что верификация заденет и внутреннюю каждого формацию тоже. И чтобы отогнать их скорее, кричишь одухотворенно «Реееспеект!», во имя Амон-Ра, кто бы в этом сезоне не играл его роль.
Глава 4