В офсайде у твоего сердца

— И что? — голос Ника звучал ровно. — Я по-твоему должен мысленно поставить галочку напротив пункта «Получила по заслугам»? Я считаю, что этот идиот не заслуживал даже твоего взгляда. Ни тогда, ни сейчас.

Он сделал паузу.

— Но какая разница, что я думаю? — Николас резко отвернулся, будто внезапно осознав, что зашёл слишком далеко, снова сказал слишком много. — Тебе должно быть плевать на чьё-либо мнение. В том числе — на моё.

— А если… не плевать? — её шёпот был едва слышен, но он прозвучал в тишине комнаты с силой выстрела.

— Эмма, — выдохнул он снова, и в этом выдохе был целый спектр — мольба, предостережение, мука. — Не надо. Пожалуйста. Я пришёл обсудить детали с Вальди, — его голос намеренно выровнялся, стал сухим и плоским, — но, кажется, сейчас не самое подходящее время…

— О, нет, — она вдруг встряхнулась, — я… я выучила пару фраз. Уверена, твоего крестного это сразит наповал.

— Удиви меня, — сказал он, не в силах отказать.

— Vorrei un set con tonno e gamberi, per favore[1]… — выпалила она, растягивая последнее слово и игриво прикусывая губу, глядя на него снизу вверх, словно ждала одобрения.

Нико замер. А потом рассмеялся. Не усмехнулся, а рассмеялся — громко, искренним, неудержимым смехом, который вырвался из глубины его груди и заставил его глаза заблестеть. И этот смех был настолько заразительным, настолько живым, что Эмма невольно, словно по цепной реакции, ответила ему улыбкой — первой настоящей за весь этот ужасный бесконечный день.

— Ты, безусловно, очень старалась, — выдохнул он, едва сдерживая новый приступ смеха. — Но, боюсь, ты только что заказала сет суши. С тунцом и креветками.

— Ну и что? — она фыркнула, надув губы, но в её глазах уже плескалось знакомое озорство, пробивающееся сквозь пелену горя и алкоголя. — Может, я просто голодная? Или хочу его покорить… кулинарными предпочтениями?

Барнс снова рассмеялся, и этот звук наполнил комнату чем-то тёплым и лёгким, чего в ней не было несколько часов.

— У тебя потрясающий смех… — прошептала Эмма, глядя на него, кусая губу, и в её голосе внезапно не было ни капли иронии.

Нико стиснул зубы, пытаясь загнать обратно в клетку целый ураган чувств, что рвался наружу. Сколько ночей. Сколько лет он об этом мечтал. И вот ирония... Он так хотел, чтобы она наконец посмотрела на него не как на друга брата, не как на коллегу, а как на мужчину. И чтобы это случилось вот так — когда она сломлена, пьяна и уязвима.

— Думаю, тебе пора домой, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим, неестественно ровным. — Я отвезу тебя.

— Я уже наскучила? — пробормотала она, пытаясь подняться с пола, опираясь на край стола. Но ноги, ослабленные алкоголем и эмоциями, подвели. Она пошатнулась.

Ник шагнул вперёд за долю секунды, его рука сама потянулась к ней. Она ухватилась за его ладонь — широкую, сильную, тёплую. С его помощью она встала, но, сделав пару шагов, снова пошатнулась и опустилась на колени прямо перед ним. Она запрокинула голову, и на её губах расплылась медленная, откровенно похотливая улыбка.

— Какой… восхитительный вид, — прошептала она хрипло, её взгляд скользнул от его лица вниз по телу. — Тебе бы понравилось, если бы я смотрела на тебя вот так? Снизу вверх? — Она подползла ближе, совсем близко. Её глаза, голубые, как море в теплый солнечный день, снова устремились прямо в его лицо. — Или… вот так?

Николас тяжело вздохнул, словно борясь с физической болью. Он отступил на шаг и наклонился, намереваясь просто поднять её, увести, посадить в машину и отвезти к Джулиану. Пусть он с ней возится. Но её пальцы молниеносно вцепились в воротник его футболки, и прежде чем он успел среагировать, её губы обрушились на его.

Это был не поцелуй. Это было нападение. Ее руки отпустили футболку, и пальцы вцепились в его волосы, слегка оттягивая голову назад, требуя больше. Барнс невольно издал глухой стон — звук чистой, животной слабости. И тут же, собрав всю силу воли в кулак, резко отстранился, разорвав поцелуй.

— Мы не можем…

— Твоё благородство сводит меня с ума, — прошептала она. Тонкие пальцы потянулись к пуговицам на её шёлковой рубашке. Пара секунд, и его взгляду предстало то, что он так часто представлял по ночам.

Ник ощутил, как у него перехватывает дыхание. Горло пересохло. Его взгляд, предательский и неконтролируемый, сам скользнул по обнажённой коже, задерживаясь на изгибе ключицы, на тени между грудями, на тонкой талии. Она была совершенна. И абсолютно беззащитна.

— А что, если мне сейчас нужен не рыцарь, — выдохнула она. — Мне нужен обычный мужчина. Грубый. Необузданный. Тот, кто не будет думать о завтра…

Борьба внутри него достигла предела.

— Я знаю, ты хочешь, Нико. Вижу, как ты смотришь. Позволь мне… — её рука потянулась к его паху.

Николас резко отвернулся, уставившись в стену, как в последний оплот рассудка. Каждая клетка его тела кричала, требовала взять её здесь и сейчас, прижать к столу, заставить забыть свое же имя. Но в голове, сквозь этот рёв, пробивался холодный, чёткий голос: Она пьяна. Она в отчаянии. Завтра она проснётся с головной болью и стыдом, который съест её изнутри. И возненавидит тебя.

— Хочешь, чтобы я умоляла? — её горячее дыхание обожгло кожу его спины даже через ткань футболки. Её пальцы скользнули по его позвоночнику.

Это было последней каплей.

Он резко развернулся. В одно движение его руки обхватили её талию, подняв с такой лёгкостью, что у неё вырвался вздох удивления. Он приподнял её, и её ноги инстинктивно обвили его торс, притягивая к себе. Их лица оказались на одном уровне.

— Я хочу тебя, — прошептал он в её кожу, и его голос дрожал от подавленной страсти. — Ты не представляешь, как сильно. С самого первого дня.

Его губы прикоснулись к её шее, к тому месту, где пульсировала артерия. Поцелуй был горячим. Он прикусил кожу за ушком, потом мочку, а потом впился в ее губы. Тело Эммы выгнулось, руки обвили его шею. Ладонь Ника сжала ее ягодицу. Он чувствовал, как трепещет её тело в его руках, как отвечает на его прикосновение. Это было бы так просто — сделать следующий шаг. Стереть всё. Но именно в этот миг он осторожно, медленно опустил её на ноги, снова создав между ними дистанцию, и отступил на шаг.

— Я очень сильно хочу тебя. Но не так, — сказал он твёрдо, глядя прямо на неё. — Ты пьяна. Тебе больно. И это не ты. Завтра ты проснешься, вспомнишь, что произошло... и будешь проклинать и себя, и меня. Я не хочу этого.

Его руки дрожали, и он попытался спрятать их в карманах.

— Мы можем продолжить… когда ты будешь трезва. Если ты всё ещё… этого захочешь.

Пощёчина прозвучала негромко, но была обжигающе резкой. Она не была сильной, но вернула их обоих в реальность с ледяной ясностью.

Эмма, казалось, отрезвела в одно мгновение. Её лицо, секунду назад пылавшее страстью, теперь пылало от стыда — за собственное поведение, за свою наготу, за его отказ, который она, в своём состоянии, восприняла как наивысшее унижение.

Она, не глядя на него, кое-как запахнула рубашку, пальцы плохо слушались, путаясь в пуговицах и отверстиях для них. Потом подняла на него взгляд — последний. В её глазах, широко распахнутых, читался шок, а затем — накатывающая волна леденящего, всепоглощающего ужаса. И ненависти. К самой себе.

Затем Эмма резко развернулась и почти выбежала из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стекло в оконной раме задребезжало.

Николас остался один. Щека пылала. В комнате пахло её яблочным гелем, виски и горем. Он медленно поднял руку, прикоснулся к месту удара, потом к губам, а потом просто опустился в кресло, зарываясь пальцами в своих густых волосах.

Глава 20

Утро застало кабинет в безупречном порядке — будто вчерашнего вечера и не было вовсе. Контракты, аккуратно расставленные по алфавиту. Фотографии в рамках, выровненные с геометрической точностью. Даже полупустая бутылка виски, валявшаяся вчера под столом, теперь целомудренно покоилась в глубине ящика.

Эмма опустилась на стул, сжимая в пальцах третью за утро чашку кофе. Горечь напитка не могла перебить вкус стыда — едкий, обжигающий, въевшийся в самое нёбо.

Работа стала её убежищем — цифры, отчёты, бесконечные бумаги. Каждый новый документ был как песчинка, которой она пыталась засыпать воспоминания. О том, как её пальцы запутались в его волосах. О том, как губы нашли его шею. О том, как она...

Она не выходила из кабинета весь день.

«Завтра ты проснешься, вспомнишь, что произошло... и будешь проклинать и себя, и меня.»

Слова Ника, произнесённые с леденящей ясностью, отдавались в ушах. Он был прав. Каждое слово. Она проклинала. Себя — за ту жалкую, пьяную истерику, за этот унизительный спектакль с раздеванием, за ту пощёчину, которую она дала человеку, который просто... пытался её спасти от неё самой. Его — за то, что он оказался сильнее её в тот момент. За его благородство, которое в очередной раз подчеркнуло и без того бросавшуюся в глаза разницу между ним и Джереми...

«Я очень сильно хочу тебя. Но не так».

Она сглотнула комок, подступивший к горлу. Что было хуже — его отказ или осознание того, что он был прав?

На столе завибрировал телефон.

На экране горело имя «Джулиан». Эмма зажмурилась. Ей совсем не хотелось разговаривать с братом. Они с Нико наверняка все обсудили...

Она проигнорировала вызов и уставилась в монитор, пытаясь вникнуть в условия контракта потенциального спонсора. Буквы плыли перед глазами. Мысли упрямо возвращались к Нику. К тому, как он говорил о своих чувствах в раздевалке в тот вечер. И вчера.

За окном уже сгустились сумерки. Тренировочный комплекс, днём оглашаемый грохотом мячей и криками игроков, теперь пребывал в немом оцепенении. В здании, казалось, не осталось ни души — только она, одинокое тиканье часов на стене и неотвязные призраки вчерашнего вечера.

Эмма торопливо разложила бумаги, сунула телефон в сумку и бросилась прочь из кабинета, желая только одного — как можно быстрее оказаться дома, выпить вина и забыться долгим сном. Спускаясь по лестнице, она заметила полоску света, призрачно мерцающую из-под двери в самом конце коридора.

Что-то внутри ёкнуло — предчувствие или остатки разума, — но ноги уже несли её вперёд сами.

Шаг.

Еще один.

Не раздумывая, словно движимая глупым, необъяснимым любопытством, она толкнула дверь — и замерла на пороге.

Ник.

Босой, с мокрыми от душа волосами, тёмные пряди которых липли ко лбу и вискам. На нём не было ничего, кроме белого полотенца, наспех обёрнутого вокруг бёдер. Капли воды медленно стекали по рельефному прессу, прокладывая влажные тропинки и исчезая под махровой тканью. Эмма почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

— Чёрт… — пробормотал он, инстинктивно потянувшись к футболке, висевшей на крючке. Но было поздно — она уже разглядела.

Под сердцем, на смуглой коже, чётко выделялись латинские слова, выведенные изящным шрифтом: «Sine cera».

— «Без воска»? — тихо, почти шёпотом произнесла Эмма — её взгляд прилип к его торсу. — Что это значит?

Ник натянул футболку, скрыв от взгляда и татуировку, и рельеф мышц. Движение было резким, почти грубым.

— Попробуй произнести по-английски, — бросил он, не глядя на неё.

Эмма на секунду задумалась, мысленно складывая звуки.

— Sincere… — выдохнула она. — Искренне.

Уголок его губ дрогнул — не улыбка, всего лишь ее тень.

— Садись, пять, — произнёс он без всякой радости.

Эмма сделала шаг вперёд, ощущая, как пол под ногами будто стал зыбким.

— Я… пришла поговорить. О вчерашнем…

— Правда? — Ник перебил её, наконец встретив ее взгляд. — Ты хотела поговорить? А то мне уже начало казаться, что ты избегаешь меня. Долго собиралась делать вид, что меня не существует? Я весь день караулил...

— А долго ты собирался караулить? — парировала она, и в её голосе зазвенела знакомая, защитная колкость. — Я, между прочим, весь день делала вид, что ты...

В полумраке раздевалки, нарушаемом лишь тусклым светом из душевой, раздался его смех. Низкий, хрипловатый, лишённый былой язвительности — почти что естественный.

— Целый день проторчала в своём кабинете только для того, чтобы не пришлось смотреть мне в глаза, но сама пришла сюда? — спросил он, наклоняясь, чтобы поднять кроссовки.

— Да, — выдохнула Эмма.

— И…? — Нико плюхнулся на скамейку. В темноте его глаза казались почти чёрными.

— Больше ничего. Перебирала бумаги. Думала.

— Ясно, — протянул он, и в его голосе прозвучала неподдельная, глупая разочарованность, будто он ждал какого-то другого, невозможного ответа.

— А что ты хотел услышать? — голос Эммы дрогнул, выдав накопившееся напряжение. — Что я оступилась? Что мой бывший, оказывается, давно и с удовольствием изменял мне с моей же подругой? Что я, узнав об этом, напилась до состояния немого ужаса и… и кинулась на первого встречного, как последняя…

— Вот как? — Барнс резко выпрямился, и его тень, огромная и угловатая, метнулась по стене. — Первый встречный… Значит, для тебя я всего лишь случайный прохожий на этом великом пути твоего жизненного краха? Удобная теория. Очень облегчает совесть.

— Да. Нет. Не знаю! — она сжала кулаки, чувствуя, как её заносит в водоворот противоречивых эмоций. — Не пойми меня неправильно. Посмотри на себя, Боже правый… ты умный, ты… чертовски сексуальный, мужественный, харизматичный до ужаса... И по тебе, должно быть, сохнет куча девочек-фанаток. Но я никогда не смотрела на тебя… так. Ты был всегда. Ты — лучший друг моего брата.

— Ага, непреодолимое препятствие, — фыркнул он, и в этом звуке слышалось горькое прозрение. — Стандартное «дело не в тебе, дело во мне». Вот только, Эмма, я не рыцарь на белом коне. И плевать я хотел на нежные чувства поклонниц. Я упрямый, чёрствый и до невозможности терпеливый. И так уж вышло, что я хочу ТЕБЯ.

— Ты… невыносимо самодовольный нахал! — вырвалось у Эммы, но в голосе было больше растерянности, чем гнева.

— Меня называли и похуже, — губы Ника медленно растянулись в широкой, дерзкой, почти хищной улыбке. — Но слышать это от тебя мне даже нравится. Повторишь?

— Как же ты сейчас меня бесишь! Ненавижу, когда ты...

— Прекрасно. Ненависть — это хоть что-то. Это уже не равнодушие. Сама знаешь — от любви до ненависти...

И вдруг Эмма рассмеялась. Звонко, срывающимся, немного истеричным смехом, который гулко отразился от стен и почти сразу затих, стоило ей увидеть выражения лица Ника.

— Тебе не кажется, что всё это до жути комично? — выдохнула она, смахивая с ресниц предательскую влагу. — Мы тут стоим. Уставшие, взвинченные, выясняем отношения, спорим, как герои дешевого подросткового романа.

— О да, — пробурчал Николас, хватаясь за свою спортивную сумку. — Комедия года. Смешно до колик. Животики надорвешь.

— Мы препираемся, как старая супружеская пара после двадцати лет брака. Это похоже на очень плохой ситком с зашкаливающим уровнем абсурда и низким рейтингом.

Ник молча отвернулся, качая головой и с силой закидывая в сумку последние вещи. Его спина, широкая и напряжённая, была теперь обращена к ней.

— Лица твоего я не вижу, — тихо сказала Эмма, — но спина… твоя спина весьма красноречива.

— И что же она говорит?

— Что мне не мешало бы извиниться... И я с ней, кажется, солидарна.

— Я, конечно, не эксперт, — сказал он, наконец захлопывая шкафчик с таким звонким ударом, что она вздрогнула. — Но, по-моему, когда пытаются извиниться, говорят что-то вроде «прости». Без предварительных тирад.

— Прости, — прошептала она, пожимая плечами в беспомощном жесте.

— Знаешь что? А не засунуть ли тебе это твое «прости» в твою прелестную, высокомерную задницу? Вместе со всеми этими умными объяснениями о том, что я всего лишь «друг твоего брата», и что ты «никогда не смотрела на меня так». Меня просто вымораживает то, что ты смеешься мне в лицо в тот момент, когда я говорю о чувствах... а потом говоришь «прости», словно не высмеяла меня минуту назад.

— Нико, ты же не можешь...

— Да. Могу!

Он двинулся к выходу, его фигура заполнила дверной проём.

— Ты невыносим, Барнс! — крикнула Эмма ему в спину.

— Подай на меня в суд!

И он исчез в темноте коридора, оставив её одну в раздевалке, полной запаха кофейного геля для душа и отголосков ее собственных слов.

Глава 21

Тишину спальни разорвал резкий звук уведомления. Эмма простонала, не раскрывая глаз, и смахнула пальцем всплывшее сообщение, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Кому в здравом уме придет в голову писать сообщения в такой безбожно поздний час?

Её рука, тянувшаяся к телефону, чтобы заглушить назойливый прибор, замерла в воздухе — аппарат снова заголосил, на этот раз разрывая покой не одиночным уведомлением, а целой серией звуков.

Она с трудом разлепила веки. На ослепительно ярком экране горело короткое: Нико.

Мысль, тяжёлая и липкая, как дурной сон, протаранила сознание: Он же сегодня должен был встретить Вальди в аэропорту и отвезти в загородный дом Джулиана…

Что могло случиться?

Три часа семь минут.

Она поднесла трубку к уху.

Голос, прозвучавший в ответ, принадлежал не Нику.

Эмма мгновенно села на кровати, спальня поплыла перед глазами, а потом встала на место, обретя кристальную, почти болезненную чёткость.

— Доброй ночи! — прогремел в трубке густой, неуместно бодрый баритон. — Это мисс Эмма?

— Кто… да, это я, — её собственный голос прозвучал хрипло от сна.

— Отлично! Меня зовут Джек, я бармен в баре «Ковчег». У меня тут сидит ваш друг. Скажем так, он уже довольно давно перестал напоминать человека, уверенно держащего вертикальное положение.

— И… при чём здесь я?

— Последние часа два он посвятил себя исключительно тому, чтобы объяснять одному очень терпеливому итальянскому джентльмену, что́ именно представляет из себя некая девушка по имени Эмма, — бармен сделал паузу, давая ей осознать масштаб катастрофы. — Детали опущу из соображений приличия. Но логика подсказала мне, что звонок должен получить именно адресат этих… э… хвалебных од.

Итальянец. Вальди. Значит, он с ним. В голове что-то щёлкнуло, соединив точки в единую, безрадостную картину.

— Я собираюсь закрываться. Если вы не появитесь здесь и не заберёте эту интернациональную делегацию в течение часа, — продолжил Джек без тени угрозы, просто констатируя факт, — мне придётся вызвать полицию. Наш бар — не приют для благородных рыцарей, пусть даже и слегка подзабывших кодекс чести.

— Я буду через полчаса, — отрезала Эмма, уже спуская ноги с кровати.

Ровно через двадцать восемь минут её красная Tesla, бесшумно, как призрак, причалила к почти пустой парковке у «Ковчега». Заведение снаружи выглядело вполне респектабельно — никаких разбитых стёкол или шумных толп, только неоновая вывеска, мерцающая в темноте.

Эмма, заглушив двигатель, на секунду позволила себе слабую надежду: может, всё не так страшно? Сделав глубокий вдох, она открыла дверь и ступила в царство последствий.

Воздух внутри был тёплым, спёртым и густым. Он пах старым деревом, прокисшим пивом и чем-то сладковато-едким — то ли дешевыми духами, то ли ароматизатором. За стойкой невозмутимый бармен с тряпкой в руках натирал бокалы с сосредоточенностью хирурга.

Их она заметила сразу. Карло Вальди, поджарый, с проседью на висках, восседал на барном стуле, как на троне, негромко, но душевно напевая «Bella Ciao» и размахивая рукой, видимо, иллюстрируя какую-то тактическую схему. А рядом…

Рядом был Ник.

Он сидел, сгорбившись, подпирая голову ладонью. Другая рука медленно вращала жестяную банку из-под колы. Его обычно уложенные волосы сейчас беспорядочными прядями падали на лоб.

Он был весьма пьян.

Насквозь пропитан алкогольной тяжестью, горечью и яростью, которая висела вокруг него почти осязаемым облаком. И при всём этом — чёрт возьми — он выглядел опасно, первобытно привлекательно.

— Николас.

Барнс поднял голову. Движение было медленным, словно давалось ему с трудом. Потребовалось несколько секунд, чтобы сознание пробилось сквозь алкогольный туман и выдало опознание.

— Эмма? — его голос был низким, хриплым. И очень соблазнительным.

— Ты не хочешь объяснить, что происходит? — её тон был ровным.

— Я… — он попытался что-то сказать, но мысль, видимо, потерялась среди тысячи других.

— А вы, должно быть, та самая Эмма, о которой он без умолку трещал? — вмешался бармен, поставив на стойку очередной сияющий бокал. Он ухмыльнулся. — Клянусь, если бы мне платили по монете каждый раз, как он упоминал ваше имя в разговоре с этим импозантным синьором, я бы уже выкупил это заведение у хозяина.

Эмма сдержанно, чисто формально растянула губы в подобии улыбки и снова обрушила взгляд на Ника.

— Твоя задача была предельно ясна: ты должен был встретить его в аэропорту, а потом отвезти в загородный дом Джулиана. Точка. Где в этом плане фигурирует бар в три часа ночи?

— Я и отвёз, — Барнс пожал плечами, — отвез. Все пункты выполнил.

— И каким образом вы оба оказались здесь?

— Он захотел выпить. Мы давно не виделись. Решили… что у нас есть повод пообщаться в неформальной обстановке. — Он махнул рукой. — Получился небольшой тур по заведениям.

— Просто великолепно, Николас. Блестяще. Джулиан будет в восторге.

— Ты злишься на меня, cara[1]? — в его голосе внезапно проскользнула та самая опасная нотка.

Эмма не успела ответить. Он резко, с неожиданной для такого состояния ловкостью поднялся. Пошатнулся, но не упал, а словно пружина, выпрямился перед ней. Его рука, сильная и неумолимая, обвила её талию. Жест был грубым, лишённым намёка на галантность, полным глухой, животной потребности.

— Всё, сворачиваемся, конец программы, — твёрдо, почти отчеканивая слова, сказала девушка. — Я отвезу вас. По домам. Сейчас же.

С другой стороны стойки донёсся спокойный, слегка усталый голос Вальди:

— Nicolò, comportati bene. Lui è un idiota... ma ha un buon cuore[1]. — А затем, чуть громче, уже ей, с лёгкой, почти извиняющейся интонацией. — Scusi, signorina[2].

Извинения, прозвучавшие на совершенном итальянском, лишь подчеркнули сюрреалистичность всей сцены. Эмма кивнула в сторону Вальди, не в силах подобрать правильных слов, и, преодолевая сопротивление руки на своей талии, решительно развернула Ника к выходу.

***

В салоне красной Tesla пахло кожей, дорогим табаком от одежды Вальди и виски.

Карло, сидящий на заднем сиденье, напевал под нос итальянские мотивы, время от времени бросая лукавые взгляды на Ника, который мрачно смотрел в окно, опираясь головой о холодное стекло. Весь его вид излучал сосредоточенность, будто в отсветах фонарей он пытался разгадать ребус собственной жизни.

— Ты останешься в доме Джулиана? — спросила Эмма, разбивая тягостное молчание.

— Нет, — отозвался Ник, не отрываясь от окна. Голос его был приглушённым, лишённым интонаций. — Высади где-нибудь по пути. Вызову такси.

— Не говори глупостей, — в её тоне прозвучала усталая решимость. — Я довезу тебя до дома. Но завтра утром…

— Даже думать не хочу, — перебил он, наконец повернув голову. Его глаза в полутьме казались бездонными и пустыми.

— …тебе будет мучительно стыдно, — закончила она мысль.

— Уже стыдно, — тихо признался он и снова отвернулся к стеклу.

Вальди сокрушённо поднял глаза к потолку салона и продолжил своё бормотание — теперь в нём явственно прослушивалось что-то о «прекрасных и неумолимых синьоринах». Пальцы Ника, длинные и сильные, отстукивали на подлокотнике нервный, бессвязный ритм.

Когда машина замерла у ворот загородного дома Джулиана, Вальди не торопился выходить. Он обернулся к Эмме, его лицо в полутьме казалось высеченным из старого дерева.

— Вы уверены, что справитесь с ним в одиночку, cara[1]? — спросил он с мягким, певучим акцентом, кивнув в сторону Ника.

— Я не собираюсь с ним «справляться», — парировала Эмма. — Я просто отвезу его домой и прослежу, чтобы он не убился по пути до квартиры. И всё.

Вальди вздохнул, поправил пиджак и, прежде чем закрыть дверь, наклонился к окну

— Buona fortuna[1]. Вам понадобится удача.

Эмма ответила ему ничего не значащей улыбкой. Переключила передачу, и машина снова понеслась в ночь, теперь уже к современному, строгому комплексу, где жил Барнс. Оставшийся путь они проделали в полной, оглушительной тишине, будто договорившись не тревожить словами и без того хрупкое перемирие.

Машина замерла у подъезда. Эмма выключила двигатель, и тишина, хлынувшая в салон, оказалась ещё громче. Она вышла, обошла машину и распахнула пассажирскую дверь.

— Сам дойду, — проворчал он, не двигаясь с места.

— Ещё бы, — отозвалась она, — я уже имела удовольствие наблюдать твою уверенную походку. Она произвела на меня неизгладимое впечатление. Давай, вставай.