ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Кастора схватила за щиколотку ослабевшая рука лежащего орка. Он почти что беззубым ртом, лишённый теперь даже прежнего подобия человеческому облику, попытался пробормотать:

— Добей меня… человек… — Кастор воззрел на него с отвращением. Орк, поняв, что милости не ждать, захохотал насколько мог громко, выкашливая кровь. Он залился жутким, скрипучим и громогласным смехом. — Ты сделал свой выбор, человек. Так, храбрые сыны, — обратился он к войску. — Вас с бабами стоит запереть, или вспомните, кто вы?! Одолеть человека сами сможете? Или мне и отдохнуть нельзя?! — рявкнул он через силу. Орки стали подходить к Кастору увереннее. — Не смейте убивать, свяжите его для меня!

Кастор, подкинув меч, уверенной рукой метнул его подобно копью, пронзив глотку одного из орков вдалеке, и, выхватив короткий клинок у ближайшего к нему, пронзил его голову снизу через подбородок и принялся отбиваться от остальных. Ему не хватало щита, но орки их никогда не использовали. Кровопролитная битва продолжилась с новой силой. Весь в порезах, избегающий смертоносных ударов, он упал на спину, и жилистый длиннолапый орк принялся колотить по его груди широченными кулаками, лишая возможности вдохнуть. Они все навалились на него и повязали бараньими жилами. Бьёрн Храигром с трудом встал, отказываясь от помощи. Он поднял Кастора за оставшиеся волосы, оторвав от земли и облизываясь, всматривался уцелевшим глазом; другой же болтался, разбрызгивая кровь. Смердящее дыхание обдавало и за метры, а он таращился впритык; взяв закруглённый клинок, поднёс его к промежности Кастора:

— Здесь есть твоя женщина, среди пленённых…

— Нет! — выпалил мужчина, чувствуя, как клочки волос рвутся вместе с лоскутами кожи, отходящими от черепа, под тяжестью его тела.

— Человечишка, не торопись с ответом. Я интересуюсь, время ли отсечь твоё мужское достоинство или оно тебе ещё пригодится… — орк загоготал. — Выдвигаемся!

Кастора кинули на коня, и он ощутил себя неимоверно слабым. Его трясло. Я должен выпутаться, должен всех спасти! — кричал внутренний голос. Молил богов даровать ему силы.

Женщин и мужчин водрузили на телеги. Кастор не мог это видеть, свешиваясь вниз головой с лошади. Лицом он упирался прямо в защищавший животное от ударов гниющий кусок рёбер, по которому копошились личинки, а от движения из прогнившей плоти вылетала расплодившаяся внутри мошкара, пробуя на вкус лицо потревожившего их неспешную трапезу. Ошалевший от вони и слабости, распространившейся по телу, что выплеснуло всю силу в бою, он временами отключался. И в дымке — не ручаясь, сон или реальность перед ним, — видел проезжающую телегу с женщинами, среди которых была она, его Астрид. Синева её глаз и белоснежный стан, столь волшебный и чистый — величественный, одинаково естественный и среди воцарившегося кромешного ада, и меж благолепия райских земель, — застилали сиянием ему глаза, даря тепло и надежду.

Его женщина укрепляла и придавала сил, даже будучи заточённой, не теряя ни на миг надежды на него, представшего сломленным, изувеченным, побеждённым… Она любила Кастора и уповала на него так, что фантасмагоричность верования отступала и становилась не мечтанием, а провидением.

…Он сумеет спастись и вызволить нас… Не допустит гибели! И будет жить, даже если суждено рассыпаться и собраться воедино, не допустит зла в наш мир, обретя себя в трёх лицах! — пророчествовала Астрид о нём.

— Только не спать… Не смей отключаться… Я смогу… Смогу… Я освобожу… — он потерял связь с реальностью, забытьё унесло его в чернеющую воронку.

Глава 2. Перевёрнутый Мир

Солнечные зайчики перескакивали с глаз на губы в такт волнующимся ветвям; облысевшая берёза за окном статно возвышалась перед многоэтажным домом. На одной из веток, раскачиваясь по воле ветра, сидел ворон, напоминая профессора, обдумывающего нечто важное, заложив «руки» за спину и видя всё колючими бусинками глаз, которые были так схожи с крест-травой, или, если пожелаете, кукушкиными слезами, или просторечно — волчьей ягодой. Но, как ни назови, окаймлённые покрасневшей кожей, подобные безднам глаза конкретно этого ворона вряд ли несли смерть, что должна обитать на дне пустых колодцев; из очей птицы изливалось знание живительной влаги времён, способное спасти многие судьбы; и ворон наблюдал за всем.

Солнечные зайчики защекотали веки. Ссохшиеся, обветренные губы сморщились, когда Христофор открыл левый глаз. Он протянул руку — ладонью навстречу окну — солнечные блики заскользили по лицу меж растопыренных пальцев. Горло саднило от жажды. Поморщившись, он попытался облизать губы шершавым языком. Различил сидящую в углу комнаты, спиной к нему, ту самую девушку, что освободила от ножа и перевязала рану. Спасительница, полностью захваченная процессом, что-то выводила на бумаге. Мужчина решил осмотреться и потёр затылок, начав массажировать затёкшую шею. Приподнялся, опираясь обеими руками на диван, и осмотрел ноги, откинув плед.

Христофор был в своей вонючей рубашке и свитере, но совершенно голым ниже пояса, и в тёплых, незнакомых двойных носках, и вдобавок дальше шли вязаные, натянутые поверх остальных. А располагался он на пелёнке с огромным растёкшимся медным пятном. Отчего его пятая точка была холоднее пломбира в детстве.

А в детстве мороженко-то охлаждали по ГОСТу, как следует…

Ему стало неудобно за плачевное состояние своего тела — сильно разила вонь, — и прогнал чувство не поддающегося описанию стыда оттого, что обмочился во сне.

Это нежное создание сумело меня переодеть и подстелить пелёнку, как несмышлёному щенку!

Христофор попытался привлечь интерес девушки, занятой то ли черчением, то ли рисованием, и никак не обращавшей внимания на пробуждение гостя.

— Хозяюшка! — она испуганно обернулась, схватившись за шею рукой. Да уж, его зычный голос прозвучал слишком хрипуче и грубо. Он сам не ожидал; откашлявшись, продолжил:

— Я прошу, кхм, прощения. Я не хотел пугать. Прости меня. И спасибо. Правда, по-человечески спасибо тебе. И извини ещё раз, что я… Так наследил… Я уйду. Могу ли я попросить мои брюки? И…

Она, не отворачиваясь от него, собрала бумаги — рисунки с карандашными набросками: безымянный город; спирали, открывшиеся в небе; щупальца вместо голов на человеческих телах, обступивших накренившийся автобус; и перевёрнутые пирамиды с тремя бронзовыми глазами; пятки и руки величиной с футбольное поле, шарящие в лесах; и тела, скрытые в небосводе за облаками, оставленные для фантазии тех, кто снизу; хозяева грибков, сцеплявших наваленные кучи тел; клочки с текстами на неведомых языках. Девушка, искоса поглядывая, сложила их все в объёмную папку с торчащими страницами и закрыла её, подвязав тесьмой. Поднялась, оправляя серую юбку, доходившую до колен, и подошла к Христофору, похожему на побитого жизнью пса. Он немедленно прикрылся пледом. Она откинула покрывало, встав на колени перед ним, потянула за пелёнку и, забрав, вышла, ничего не говоря. Спустя время, вернувшись с новой подстилкой и его выстиранными брюками на плече, подошла и стала пытаться приладить пелёнку под него. Христофор краснел и жмурился, ругая про себя беспомощность, что сопровождала его подобно проклятию, и свою внезапную растерянность. Девушка, засучивая штанины брюк, пыталась продеть в них его ноги, но мужчина схватил её за запястье:

— Извини, но позволь я сам.

Она испуганно попыталась вырвать руку, округлив глаза; заколотила по нему и свалилась на пол, когда он вмиг разжал пальцы.

— О боже, прости! Прости, пожалуйста.

Она поднялась. На тыльной стороне запястья левой руки был вытатуирован знак — очень, просто до жути знакомый Христофору. Он увидел огонь, леса, стариков, плачущего ребёнка и то, как мужчина на дощечке вырезает идентичный знак и протягивает рослому мальчику, который, не отрываясь, смотрит серо-голубыми глазами на пухлые и мозолистые руки. И голос того мужчины явственно говорит ему:

— Указывающий путь, — прошептал Христофор, не отрываясь рассматривая девушку. Она бросила взгляд на левую руку и опустила рукав чёрной водолазки. — Да? У вас интересная наколка. Простите меня. Мне кажется, я её видел раньше. Что это?

Она с сомнением во взгляде уставилась в пол и, скрестив пальцы, большим заскребла по костяшкам левой ладони.

— Пожалуйста, ответь мне. Я сам не знаю, но это очень важно…

Она отвернулась и посмотрела на свой рабочий стол. И, поднявшись, засеменила к нему, взяла небольшой блокнот на пружинке и красивый карандаш с блестящей алой стразой вместо ластика. Вернулась к Христофору, сев по-турецки и прислонившись к дивану, вывела крупные буквы и протянула блокнот.

— Вегвизир… — прочитал он. — Что это?

Карандаш заскрежетал вновь, явив строчки расположенных под наклоном букв:

— Обретёшь верен Путь, коль отважен сердцем; и шторм, и болота смоют ложен след; видимыми станут стези, раз воззвал, не страшась, к Указывающему Путь, — его хрипота заполнила комнату, пока он читал. В сердце засвербело. Христофор испытал негодование и страх. — Вот как вы слова складываете изящно. Как ваше имя?

Девушка покраснела, застенчиво опустила взгляд и поправила чёлку; вывела мелко и небрежно, в отличие от того, сколько старания отдавала недавним текстам:

— Олёна, — он улыбнулся. — Интересное имя. Ты хохлушечка?

Девушка поджала губы, дёрнула головой, прищурившись, взглянула на него и, забрав блокнот, начала торопливо писать. Наконец, поставив жирную точку, с резким взмахом руки поднялась, ткнув блокнотом перед носом гостя.

— Мы не столь хорошо знакомы, чтобы вы со мной так фривольно разговаривали, — ошарашенно прочитал он вслух. — Тысяча извинений, Олёна. Я всего лишь неучтивый оборванец, которому удача улыбнулась стать гостем в вашем доме.

Её лицо расслабилось; она качнула головой к плечу и, смягчившись, написала новый текст, поднеся к глазам мужчины.

— Забыли. Я могу помочь тебе с работой. Ты любишь животных? — он начал спокойно, но в середине второго предложения оживился, перечитав несколько раз. — Работу? Да, разумеется, я буду рад работе. Но у меня нет паспорта, ничего нет, а восстановление… Но я очень сильный и трудолюбивый. Возьмут ли меня?

Она, улыбнувшись, перелистнула страницу и вывела текст, протянув вновь. Христофор помедлил, не отрываясь от её глаз; он подумал, не пытаются ли его обмануть. Уж больно всё приобретало добродушный финал. За раздумьями и не заметил, что слишком долго задержал взгляд на девушке и она, опять начав сердиться, сжала губы и потрясла рукой, вытянутой всё это время перед ним. Он, не спеша, перевёл взгляд на текст, медленно зачитав:

— Я гарантирую. — Она ещё и гарантирует! — подумал он, вскинул глаза и сообщил:

— Раз так, то позвольте мужчине надеть брюки.

Олёна улыбнулась. Свет из окна, ударяя в глаза Христофора, обрамлял её фигурку контражуром, касаясь плеч и рассеиваясь расплывчатым нимбом над головой. Девушка закусила пальцы испачканных чернилами рук. Бросила брюки поймавшему их Христофору и развернулась к окну. Ворон, спрыгнув с ветвей хилой берёзы, приземлился у окна, усердно чистя свой клюв об подоконник, как кинжал о точильный камень, глядя бусинкой глаза на них. Она улыбнулась, а ворон каркнул, ссутулившись, и сорвался в небо.

Глава 3. Безнадёжность Падших

I

И небеса разверзлись, — восстала тьма, что прежде была, освещаясь лишь сверканьем молотов и мечей, и копьев, скрежещущих по сверкающей броне… Пред вечностью порождёнными, окутанными тайной происхождения, зрел люд — пантеону их божеств слагая в ужасе песнь. И реки огненные и кровавые застилали небосвод; Светлые богини — властительницы вод и рек — сковали демонов, отправив в чрево земли, дабы человеческие создания топотали над ними; только детёныши Тёмных разрослись в лесах и горах, увязнув в лиходействе и срастаясь с болотами и тёмными уголками, преподнеся Слово и Дары властительнице Матери Природе, что милосердна и теплит в себе саму Жизнь, спасая от увядания всяко растение и зверька от мала до велика. Она покровительствует всякой жизни, связавшейся клятвой жить в согласии с негласными природы законами. И Песни историчны, правдивее их не сыскать историй; уж больно сердца в них вложено премного, а лаконичность возместить предлежит быть готовым тем, что в сердце откроют они память к минувшим временам. Были битвы пришедших незнамо откуда богов, поделивших мир на три части. Среднюю — уготованную существам плотским. Вершину унаследовать чистым, пройти священные Огонь и Воду Поднебесья, унаследовав край чистый и незаселённый — Аскендию, что даст обрести Ключи, коль если дух твой требует познать Начало Начал, отправившись в невозвратный Путь. И не смейте не верить преданиям! Неужто вообразили, что умнее самой Истории? Для таких уготован огня и тьмы нижайший уровень.

Песнь XIII. О том, как боги разделили Хаос, Мир принеся

Сырая земля, служившая в ночлеге периной, таила в себе лики смерти, просачиваясь холодом в нутро; теперь же коварно, словно безжалостный слизень, затрудняла каждый шаг Кастора, хлюпая и заглатывая в ненасытное брюхо ноги по щиколотки. В отличие ото всех, кузнеца впрягли вместе с конями в телегу с захваченными женщинами — толкать, бредя следом за испражняющимися лошадьми, уже которые сутки среди сгущающейся дымки тумана по дикому лесу. Кровь на лице чернеющими пятнами засохла вперемешку с грязью, тело дрожало от холода и изнеможения. Он шёл в дурмане, не ощущая связи с реальностью, — моргая, только когда хвосты огромных животных, беспокойно отгоняя комаров, хлестали и его в придачу к конским бокам.

Внутренняя боль образовала симбиоз с внешней; поверженный дух и стонать уже не мог — всё смолкло, погрузившись в зябкую тьму.

С каждым тяжёлым шагом он видел раскромсанные тела детей и стариков, забитый скот. Их внутренности перемешались на полях; та малая грань, остававшаяся между человеком и животным, стёрлась. Только воспоминания хранили смех и лица. Он и во всём сумбуре шествия: подгоняемых громогласно лошадей и скрежещущих колёс телег, увязающих в грязи размытых лесных троп, слышал смех, музыку, живые россказни повидавших на своём веку старожилов. Всё это прекратило существование вовне и обрело обиталище в воспоминаниях Кастора. Он шёл, не моргая: запёкшаяся кровь, растёкшаяся по частично обритой голове, залила бровь и ресницы, сковав пол-лица.

Из едущей впереди телеги, обхватив стволы ясеня — прутья клетки, — на мужчину смотрела супруга, которая стала для него призраком; он не замечал её. Кастор стыдился любого обращённого к нему взора. И, тем не менее сохранив рассудок, боялся показать, что знаком близко с кем-либо из схваченных, дабы их не постигла ужасающая участь.

Бьёрн Храигром, облизывая кровь, тёкшую по бесформенному лицу, глядя зорко единственным глазом, мерно скакал на небывалой величины скакуне, наблюдая за Кастором. Разинув беззубый рот, глотал с хрипом воздух; нос сделался непригодным для этих целей, будучи снесён и забит застывшей кровью. Но выделявший его среди сородичей пытливый разум подавлял гнев предводителя — иначе он содрал бы заживо кожу с виновника (как это очень любил делать) и пустил идти, корчась от боли, с подсаженными личинками мух, — Бьёрн разглядел в обидчике чужеземную кровь и желал доставить его старейшим колдунам племени. Они-то в своих чернокнижных опытах познакомят обидчика с муками пострашнее, чем сдирание кожи и копошение едких насекомых. Нелюдь было загоготал от своих предположений, создавших в его воображении жуткие картины, но запнулся от боли, закашлявшись и вычихнув чёрно-болотную кровь из ноздрей, что мешала втянуть воздух носом.

Девушки, роптавшие в этот день, кричали уже громче, чем прежде себе позволяли. Он, пришпорив коня (чему инстинктивно последовало всё войско), воззрел на бесстрашных дев.

— Мы свободный народ! Это наши земли! — Христофор поднял голову. Он хотел, чтоб наперебой говорившие девушки замолчали, понимая ужасающие последствия, которые эти слова способны повлечь.

Ничто, кроме силы, не заставит прислушаться жестокие сердца.

— Мы находимся под защитой Короля! И он не стерпит, что на свободных людей… — к клетке подскакал Бьёрн Храигром. Девушка, взвизгнув, упала навзничь. Орк захохотал, напоминая гиену и медведя в одном лице.

— И что же за дитя у нас такое смелое?

Девушки боязливо столпились, плотно закрывая ораторшу, кривясь от хлынувшего смрадного дыхания вновь загоготавшего орка.

— А почему ты испугалась? Покажи себя, — как можно ласковее произнёс он металлическим голосом.

Девушка вышла. Она была самой маленькой по росту и самой бледной; впрочем, теперь сравнявшись по бескровности лица со всеми заключёнными. Не успела юница робко подойти, опустив глаза долу, как лапища орка, в одно мгновение проскользнув меж прутьев, схватила её за острый подбородок и жестоко притянула, больно врезав лицо в узкий проём.

— Отпусти меня! — она упёрлась руками.

— Отпустить тебя, деточка? — орк, вновь загоготал, откинув голову, пока не закашлялся, подавившись своей кровью. — Как тебя зовут? — продолжил он, вернув прежнее звучание мощному гласу.

— Суль!

В ответ орк, прищурившись единственным глазом, облизнулся и, проламывая прутья ясеня, выдернул девицу, начав заглатывать, подобно удаву. Крик разрывал её горло, покуда она тонула в его утробе, и оборвался, когда погрузилась по пояс, а орк, переламывая кости, дожевал тоненькие ножки, засосав с выпачканными в грязи и крови пятками.

— Вот и проглотили ваше солнышко! — ораторствовал Храигром. Он был подкован в языках и значениях имён. Монстр неспешно огляделся, наслаждаясь произведённым эффектом; смолкло всё и вся в округе.

Кастор сжал кулаки, упав коленями в грязь. Почувствовал, что если он ничего не сделает, если промолчит, то и сами камни возопиют, и земля разверзнется, выпуская огненные течения Тартара. Но камни, быть может, и желали, но промолчали, а земля — и не колыхнулась, хоть и могла…

Все пленные рыдали. Храбрейшие мужчины, сдирая ногти, врезались в прутья лицами, призывая орков на священную битву. Девушки отпрянули от прорванной решётки вглубь клетки. Бьёрн приблизился к образовавшемуся проёму, и они взвизгнули, пугаясь каждого движения главаря. Он одарил всех одобрительным кивком и взревел, обращаясь к своей гнилостной рати:

— Разобьём лагерь в этом лесу. Устройте большие изгороди из крапивы, клещевины, белены. Да воды людям натаскайте! И дайте им размяться. Не хватало синяков и пролежней! Разведите костры, и грибов с травами наварите им, — он облизал длиннющим языком кровоточащее лицо и спешился у ближайшего дерева. Умостившись на земле, извлек два моргенштерна. Било одного из них, внушительных размеров, из видавшего виды куска дерева, грубо обрамлённого железом (для массы и прочности) с торчащими шипами, солидным цепным подвесом соединялось с рукоятью. Другой — классическая палица с острыми многочисленными зубцами, усеявшими навершия этой незатейливой дубины. Так, скрестив руки и крепко держа в них ободранные рукоятки, предводитель, запрокинув голову, отдался сну и засопел.

II

Ночью перед возведёнными шатрами из грубой красно-жёлтой ткани, которая на просвет выдавала капиллярную сеть и богомерзкое использование отделённой от плоти человеческой кожи, горели костры. Орки, сменяясь караулами, охотно мостились перед огнём и извлекали из него белок и лис, освежёванных и покрытых глиной, которая оповещала о готовности, когда начинала крошиться при малейшем прикосновении.

Людям обильно сварили похлёбки из лесных грибов, приправленных травами и горстями дикого мелкого ореха. Отхожие места — тоже отрыли и предоставили. И под открытым небом позволили лечь вместе мужчинам и женщинам, что в слезах обнимали друг друга, мечтая, чтобы их лишение свободы оказалось сном и, пробудившись от кошмарного морока, вернуться в родной дом. Но всё происходящее, как пугающе ни было — сталкивало с явью того, кому впереди суждено пережить ещё больше. Кастор не сводил глаз ни с орков, ни с их построек, стремясь впитать само время, дивясь спокойствию, с которым захватчики обустраивали лагерь. Он возжелал поделиться соображениями с соплеменниками, мечтавшими забыться в объятиях и снах. Пойло, столь своевременное после дней и ночей холода и лишения пищи в дороге, видимо, одурманивало, парализуя волю и возможность здраво мыслить, подталкивая к снам. Он единственный бдел, как никогда прежде.

— Братья… Сестрицы… Обратите внимание, сколь степенны они и последовательны в распорядке работ. Не впервой они такое проделывают. Самостоятельно, по личному пожеланию, нельзя напасть на людей, не возымев рока возмездия на себе…

— А ты видел, как они сильны?

— Дурак, — возразил Кастор. — Сила ни при чём, когда касается дело земель и людей. Будь они под предводительством самих великанов — и то не было б этой безмятежности и готовности, как у них сейчас. Они действуют не единожды таким разом, и с благословением сверху.

— Кастор, я думаю, мы первые люди, с которыми они…

— А ты посмотри, из чего их палатки и шатры! Никак — из человеческой кожи. Всё сложнее, друзья мои. Они не тревожатся, только выполняют простейшие требования, соблюдение безопасности. Они в нас не сомневаются. Лишили одежд и дома, морили столько дней в пути… Мы им ничего неожиданного не сумеем явить. Нас подавили… и в скором времени уничтожат, покамест мы не решим стать изобретательнее. Медлить нельзя. Помощи неоткуда ждать.

— Кастор, как ты предлагаешь бороться? Муравью с ботинком? Я никогда не видел орков! Доселе лишь в сказках! Они — громадны! Смирись… и выжидай… Деревню обнаружат в любом случае, уразумеют, что сталось нечто тёмное… Да и пути наши так, без свидетелей, не могут длиться вечно. Обязательно выявят, что в цивилизованном государстве людей в клетках везут не потехи ради, снарядят воинство вырвать нас, — продолжал полушёпотом клонившийся ко сну Эрн, оглядываясь и трясясь суматошно всклокоченной головой; белоснежные волосы перепутались и слиплись, выпачкавшись в пыли.

— Угу! Смириться… Ты видел, что они с детьми сделали? — зло зашипела, хоть и вполголоса, Инги.

— Умолкните все, — открыв один глаз, проворчал дремавший Фрейстейн. — Остерегались бы привлечь внимание чудищ.

— Лисья морда, только обо сне и печёшься! — рассердилась Инги. И, замолкнув, огляделась на сидящих неподалёку у костра орков, продолжила тише. — Пока вы все бока себе отлёживали, Кастор день и ночь без передыха шёл, не проронив ни слова. Покамест он один, кто вознамерился давать и впредь отпор. А он и не охотник, в отличие от вас, и старообрядец…

— То, что он не в силах подстрелить животинок в лесах и не вкушает мяса, променяв его на травки и орехи, — раздражённо парировал Фрейстейн, теперь и глаз не размыкая, — не делает его лучше нас.

— Молчи, когда женщина глаголет, — вмешался молчавший всё время Глум, то и дело мявший хрустевшие костяшки пальцев. — Кастор знатный кузнец, недюжинной силы.

— А ты мне не указывай, — поднялся Фрейстейн, полушепча и тыча пальцем во всех. — И ты. И ты. И особенно — вот ты, — и, обратно лёгши, скрестил руки на груди, закрыв глаза.

Кастора затошнило; он, прикрывая рот кулаком, забористо закашлялся. Собеседники улеглись вмиг, уткнувшись в землю, делая вид, что отдались причудливым мирам грёз. Орки стали обращать внимание на неунимавшийся кашель. Кузнец почувствовал себя в окружении соплеменников одиноким человеком. Его жена была в отдалении, среди юных девушек, что в изнеможении, едва прикоснувшись к похлёбке, провалились в пучины сновидений. Кашель не унимался; Кастор уткнулся лицом в землю, чувствуя, что недавние его собеседники и через полусомкнутые веки неодобрительно бросали сердитые взоры. Над ним нависла тень — в тот самый момент, как он откашлял сгустки бордовой крови на запястье. Поглядев на вышедшую кровь, прижал руку к себе. Появилась тень от занесённой лапищи, и мужчина стиснул зубы, предчувствуя удар. Но его не последовало, а появилась миска с горячей похлёбкой, что давеча варилась исключительно для людей. Кастор, затравленно глядя из-за плеча, взялся аккуратно обеими руками за миску. Суп был весьма наварист, обжигал и обволакивал изнутри, словно частица ада. Почувствовав в себе силы, мужчина встал с колен, без интереса глядя вслед удалявшемуся орку и скользнул взором по телам, скрытым в ночи. И плясавшие тени отправились на покой вслед за тлевшими угольями, тем не менее не помешав заметить в анархичном пейзаже полуживого леса — её. Его Астрид. Они выберутся, однозначно. Сегодня же. Так он решил.