ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Лифт был сломан, и ей предстояло тащить спасителя на свой шестой этаж. Вызвать скорую с их чрезмерными тарифами и временем ожидания не представлялось возможным; оставалось полагаться только на свою смекалку и умения в возникшей ситуации, требовавшей немедленного оказания помощи. Девушка молча и не останавливаясь поднимала Христофора ступенька за ступенькой, а он, в свою очередь, пытался не выпасть, хотя законы физики и старались его вышвырнуть из «седла», и несмотря на боль и утренние потрясения, над ним довлели чары одурманивающего сна, что так и увлекал в свои пенаты. Котёнок иногда оцарапывал выпускаемыми коготками грудь, но сидел смирно. Девушка же, надрывно дыша, затащила Христофора на первый этаж. Встретившиеся при их восхождении соседи, спускавшиеся по высоким обшарпанным ступеням, даже и не попытались предложить ей помощь, сердясь, что нужно ждать, пока она поднимется на очередной лестничный пролёт с… (воздержимся от описания характеристик и прозвищ, которыми они наградили его; упомянем только о недовольстве и будем считать, что приняли Христофора за «неопрятного господина»); и, конечно, их беспокоила только возможность пройти.

Важнее было возникшее у Христофора ощущение, будто с девушкой что-то не так, но он не мог пока думать об этом. Нож в ноге на каждое движение отвечал болью. Она всё же дотащила незнакомца на верхний этаж — а подъем, казалось, длился вечность, и мужчина начал было полагать, что умер, и ему суждено страдать от ноющей раны в компании котёнка и раскрасневшейся от натуги девушки веки вечные. В ожидании, что вот-вот завершится отчаянный поход, отвлекаясь от понимания зацикленности бытия, в которое так неудачно угораздило попасть. Но мысли оборвались от очередной встряски, ознаменовавшей преодоление последней в этом восхождении ступени своим личным атлантом, отнюдь не Сизифом, хотя интересно предположить, что и обречённый на вечный труд, и само орудие труда — суть одна личность. Тем не менее затылком Христофор ощутил горячее дыхание — девушка, громко выдохнув и вытирая лоб вспотевшими руками с почти невидной естественной порослью бесцветных волосков, ставших заметными с капельками пота, достала длинные медные ключи старого образца и отворила тяжёлую дверь.

Дверной проём был слишком узок, и подножка коляски, а с ней и исхудалые ноги Христофора застряли в проходе. Но девушка навалилась на спинку кресла — Откуда только столько сил? Шок, не иначе! — и оно, сдирая косяки, проехало в прихожую, пахнувшую, как ни странно, дубом. Хозяйка захлопнула дверь, закрыв замок на пару оборотов, и скрылась. Видимо, за дезинфицирующими средствами… Христофор оказался прав: она, принесясь из ванной комнаты с коробочкой, достала запакованную вату в дисках, содрала старую обёртку и, полив их перекисью водорода, надорвала штанину и стала промывать вокруг ножа.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, милая.

Она, оторвавшись от дезинфекции ватными спонжиками, на мгновение вскинула голову, сдунув отросшую чёлку, и, нахмурившись, не отрывая от мужчины взгляда, уверенно дёрнула нож за рукоять.

Христофор взвизгнул, сжав её плечо. Спасительница принялась обкладывать рану кусками ваты, пропитанной перекисью, и, вытянув его ногу — обматывать, слой за слоем, бинтом. Как могла, стащила пациента с кресла на пол. Мужчина был непомерно тяжёл для неё.

— Да какого хрена ты творишь?!

Она, вновь сдувая чёлку, мешающую по глазам, взяла его сзади за подмышки и, сутулясь, попятилась в комнату, затащив на предмет мебели доэллосовской эпохи. И бухнулась устало на пол, прислонившись к дивану. Рыжий котёнок высунул мордочку и выскользнул, спрыгнув ей в руки и уткнувшись нежно-розовым носиком в её подбородок. Она, сдувая чёлку в очередной раз, обняла его, ласково поглаживая.

— Спасибо тебе… А у тебя стакана воды не найдётся? Или… борща?

Она, улыбаясь, обернулась. И что-то руками показала. Это определённо был язык жестов.

— Боженьки… Надо ж… — он не знал, как реагировать, да и ему было не очень хорошо, чтобы что-то придумывать или пытаться отгадывать. И поэтому честно признался: — Я не понимаю тебя!

Она бодро соскочила и, уже было выбежала за дверь, но вернулась, аккуратно положила ему на грудь котёнка и поместила большие ладони Христофора с грязнущими ногтями на спинку спасённого животного, после чего вышла спокойным шагом из комнаты. Бродяга устало приподнял голову, уперев подбородок в грудь — на него смотрели заострёнными зрачками любознательные, цвета меди, глаза. Мужчина припомнил, что нечто подобное ему привиделось во сне. Верно, громадный воин с копной волос, перевитых лентой и мечом… Но, отгоняя образ, произнёс:

— Привидится же околесица…

Он погладил по шёрстке громко заурчавшего и моментально радостно зажмурившегося котёнка. Христофор улыбнулся ему. Потрогал указательным пальцем мокрый носик.

— Да, вот ты какой, Марио, усатый… О, буду звать тебя Марио. Ты не против? — котёнок приоткрыл один глаз и зажмурился вновь. — Я так и думал. Здравствуй, Марио.

Над ним возник принесённый, видимо, с кухни, гранёный стакан. Судя по бледно-розовому оттенку и плавающим кусочкам фруктов — с компотом. Девушка, придерживая голову, поднесла стакан к губам Христофора. Он был готов поспорить, что вкуснее ничего никогда не пил, в мгновение ока влив в себя жидкость, стиснув зубы. Хозяйка хотела было убрать стакан, но Христофор рукой приподнял его, вытряхивая фрукты себе в рот и, довольный, откинулся пережёвывая.

— Ты настоящая героиня. Я только в детстве единожды был свидетелем такой защиты братьев наших меньших, — он, переключив взгляд с этой хрупкой, но высокой девушки, принялся рассматривать комнату. Старые стеллажи с безликими потёртыми книгами, с сервизом — посудой, очевидно, много чего повидавшей. Всё это покоилось в крепких шкафах. Таких определённо больше не делали. Вернее, люди, способные столь добросовестно и на все времена производить, если и существовали, то неимоверно мало, и не там, где нужно. Повернулся к девушке, робко прижавшей пустой стакан к небольшим холмикам грудей, изучающе смотревшей на него. Он догадывался, о чём она думает: не зря ли привела оборванца с улицы.

— Спасибо тебе. Меня зовут Христофор. Я бомж. Я могу делать всё что угодно — собрать, прибить. Правда, только повесить на уровне сидящего человека, что лилипутам, может, и сошло бы… Ну да, не очень смешно. В общем, мне идти некуда, и если ты знаешь, кому нужен работник, то я неприхотлив. Готов трудится за кров. Да лишь бы иметь крышу над головой и была возможность прикорнуть. В любом случае спасибо, и если я тебя утомил, то выпусти меня, пожалуйста, — и извиняющимся тоном искренне добавил, с долей стыда, с усилием заставив себя смотреть девушке в глаза: — Спусти кресло во двор, а то я сам никак…

От речи у него закружилась голова, да и кровь сочилась из перевязанной раны на диван. Христофор обессиленно уронил голову и, видя, как всё вокруг размывается, отключаясь, успел напоследок тихонько произнести, сам не понимая почему:

— Только не ешь меня, пожалуйста…

Часть II

Пожалуй, они были правы, помещая любовь в книги. Пожалуй, только там она и способна выжить.

Уильям Фолкнер. Свет в августе

Глава 1. Пробуждение

I

От завывавшего в долине ветра он во сне ёжился и стонал, всё же будучи не в силах разомкнуть веки. Знобило — буйствовавшая от нанесённых ударов боль не позволяла осмотреться в полной мере и подумать, — но он смог всё же приоткрыть глаза навстречу ударившему свету, лёжа в луже, не ведая, кто вокруг него и где его жена. Постепенно совладав с собой, он присел и огляделся. Деревня превратилась в пепелище. Вокруг стояли вмещавшие особо горячих молодых мужчин клетки — наскоро сколоченные из грубо обструганных топорами стволов ясеня, что и не рос никогда поблизости. Мужчина пытался понять, кто жив и жива ли она. Ужасающее количество трупов, дети с пробитыми топорами головами, женщины в окровавленных платьях, мужчины — их даже не поднимали, напавшие не стремились позволить захоронить или снести павших в общую кучу (о, как же мерзка эта мысль, как же она умаляла жизни погибших!), они так и лежали там, где пали в последней борьбе. Христофор… Христофор ли? Кто же я? …посмотрел на тыльные стороны рук — все в запёкшейся крови. Ему стало дурно. Он очнулся в некоем тёмном фантастическом месте, столь древнем, что вряд ли Земля могла хранить воспоминания о нём. И он был частью этого мира. Определенно. Он будто умер в прошлом. Нет. Он проснулся и смутно припоминал свою жизнь — не помнил имён, ничего, что было в мире современности. В памяти были только лица, превратившиеся в тени и события — в неразборчивую кашу, — определённо казавшиеся теперь не более чем сновидением. И имя… Его имя, оно было сейчас и всегда совершенно иным.

— Кастор, — прошептал лысеющий старик с редкими, но длинными седыми волосами и густой бородой, лёжа на земле с разбитым носом. — Кастор, друг, они убили… Убили всех детей, животные… Астрид жива, мой друг! Но она с нашими девицами, в этих клетках супостатов…

— Жива… — прошептал Христофор-Кастор, обрадовавшись на мгновение, тут же вспыхнул праведным гневом, сверкнувшим в затянувшихся серым, доселе бывших иссиня-светлыми, глазах. Посмотрел на руки старика. На них и босых ногах были переломаны все пальцы.

— Я и не разглядел, что это за звери, осмелившиеся напасть на мирные земли.

— Порождения тёмных эльфов и орков, — туманно зашептал старик, смотря ничего не выражавшими угольями глаз.

— Старик, ты бредишь. Надобно снять их маски. Да где они?

Небо обагрилось последними лучами рдевшего края солнца, сбросившего свои золотые одеяния. Захватчиков, вероломно застигших деревню во время праздника, будто принёс ураган; объяснить иначе искорёженную почву, разрушенные хижины и десятки мёртвых не представлялось возможным. Но связанных на земле и заключённых в импровизированные клетки — плод труда варваров, увешанных частями трупов диких кабанов, коней и козлов, являвшихся кустарным подобием устрашающей брони, — каким образом их так запросто смели? Одолеть их, мужчин, бывалых вояк, а нынче, в мирные времена, в сей благословенной юдоли искусных в охоте — нечто невообразимо мистическое, но явно осуществившееся, если верить глазам.

Из леса начала расползаться серая дымка плотного тумана, застилая округу, погружая всё во тьму, удушая малейшие проблески света. Кастор стал подниматься. По его лицу сочилась вязкая кровь, отягчая веки, склеивая ресницы. Попытался протереть глаза ладонью. Было похоже, будто всё тело его словно омыли кровью. В проблесках воспоминаний пробудились последние мгновения его ожесточённого сопротивления, срезаемых точильным камнем волос и забивания им же враждебных пришельцев. Он задрожал. Тёмно-серый туман, скрывший всё — холодный, как самая долгая ночь — не позволял рассмотреть даже собственную руку.

— Боги, я никогда такого не видел… — дымка пара вырывалась из его рта.

Трава под ногами захрустела, покрываясь инеем. И раздался крик женщин, десятков рвущих связки голосов, слившихся в унисон.

— Ты должна быть жива. Должна…

Теплилась надежда, что она — Астрид, его душа, любовь, его женщина — должна быть среди них. Он, как смог, покачиваясь, устремился к пронизанному ужасом крику. Тело замерзало, и мозг, дезориентированный, не умевший сейчас определить стороны света, полагался на слух, но туман эхом рассеивал все звуки, быстро пожирая и их. Маяком служило бьющееся сердце.

— Я рядом, душа моя…

Его лоб упёрся в толстенные грубые прутья. Он протянул руки, навстречу двинулись с десяток нежных, оттенка чистейшего молока, тонких кистей и лиц, светловолосых и огненно-рыжих, прижавшихся одна к другой большеглазых перепуганных девиц. Среди них Кастора притянула и прижалась лбом его женщина. Она, учащённо дыша, медленно, еле слышно произнесла ему в ухо:

— Манахегни…

Ему, словно ударенному молнией, привиделась женщина, державшая младенца, — весьма необычной внешности и одеяния, с каштановыми волосами, — смотревшая устало и с любовью ему в глаза и произнесшая, не открывая рта, нарекая его «Манахегни». Это имя, данное родившей его, знали только мать и Астрид. Больше воспоминаний о своей матери он не имел. В деревне его младенцем нашла светловолосая женщина, принесла в свой дом и вырастила вместе с мужем, потомственным кузнецом. Воспитавшим и обучившим, как родного сына, считавшим его даром богов. И только своей женщине он открыл это имя, которое шептал, мучимый ночными сновидениями. Они говорили об этом единожды, и мужчина запретил упоминать его имя, нёсшее в себе боль невозможности вспомнить, откуда он.

— Спаси нас…

Астрид вывела из оцепенения. Мужчина, протянув руки, обнял её, крепко сжав и приблизив к себе.

— Вы видели их?

Позади взметнулось пламя, он повернулся и в тумане узрел пылающий огонь, а за ним шествующих людей в чёрной униформе и противогазах, скрывавших лица. Кастор решил, что обезумел, когда на него в прыжке с занесённой для удара длинной палкой с тёмно-зелёным утолщением бросился неприятель в невиданной форме с белой повязкой, на которой чернел гнетущий четырёхконечный символ с изогнутыми вниз концами, — зажмурился, ощущая, что огонь и туман видит не впервые. Открыв глаза, обнаружил, что призраки неведомых людей и одежд испарились, а на него нападает тот же жуткий противник, но в смердящих доспехах, с израненным телом, увешанным костями и головами животных. Кастор-Христофор видел безумные глаза налетающего врага, его лицо, скрытое маской-шлемом из волчьего черепа великого размера, разящего вонью, как и всё остальное. Вмиг сбросив с себя оцепенение, развернувшись, он успел схватить пламенную дубину и, сжимая её обжигаемыми пальцами, оскалившись, свободной рукой пробил прямо в волчью пасть, почувствовав проломившийся под ней нос. Нападавший, опрокинутый ударом, упал навзничь, обмякнув на земле. Кастор с трудом попытался разжать кисть — опалённая горящим раствором запёкшаяся кожа прилипла и отдиралась от плоти, не желая легко отделяться ни от дубины, ни от его костей. Он левой рукой взялся за не охваченное огнём основание, служившее рукоятью, и резко отдернул. Ладонь прогорела до кости и заполыхала, пропитавшись раствором. Он степенно и даже не дёрнувшись сжал, скалясь, её в кулак. В глубине тумана увидел тёмные очертания и смутно пробивавшийся свет. С десяток разбойников в своей жуткой амуниции из расчленённых тел приближались, становясь яснее; рвота подкатывала судорогами из-за донёсшейся вони «доспехов» лиходеев с диковинными и грубыми полыхавшими дубинами. По пути они вырубали очнувшихся, как и он, мужчин, и добивали пожилых женщин и стариков. Позади Кастора находилось ни много ни мало — три клетки с юными женщинами. Он не понимал, зачем их бросили и вернулись вновь. И каким же умом было создано приспособление — не иначе как с помощью ремесленников, в чём он не сомневался, и отродья, призвавшего колдовство, — дабы скрытое в лесу орудие было способно изрыгать это застилавшую всё вокруг всепоглощающую пелену.

Мужчина закрыл глаза и втянул воздух, пронизанный туманом, который раздирал лёгкие подобно битому стеклу. Затем медленно поднял веки. Кем я был? Не воин, однозначно. Но, определённо, человек, который готов намертво стоять за любимых, за свой край, за свободу. Честолюбивый труженик. Тяжёлые условия работы приучили его не ощущать страхов; ежедневная ковка громоздких медных и стальных кусков безликого металла, всевозможных сплавов, которые он превращал когда-то в орудия, а ныне в бытовые приспособления, сделали всё тело его подобием неразмягчающегося железа — налитого тяжестью и пылавшего силой. На предплечьях и волос не росло: опалиться в кузнице Кастора мог всякий, уже войдя в неё. Тело превратилось в сплошную мускулатуру, весь жир перегорал за тяжёлой работой. Люди, владевшие лишь ратным делом и жившие на щедрую пенсию, покрывались жиром, но только не он: мышцы кузнеца не знали границ, никто в деревне и близлежащих городах-государствах не мог похвастаться такой комплекцией. Да он и отличался от светловолосых соплеменников своими каштановыми волосами и чёрными как смоль бровями и рыжеватой бородой. На доли секунды ему стало страшно — вырисовывавшиеся громадные силуэты захватчиков, огонь и туман, отравлявшие, ослеплявшие; и враг, что обрушился на Кастора в прыжке, словно извергнутый с самих небес. Но дыхание его женщины позади, испуганное биение её сердца, пробудило воспоминание: матушка, его матушка нашла во время молельных прогулок за грибами и ягодами младенца, спокойно лежащего в плотных одеждах, кои зацепились за ветки высоченного дуба. Мужчина вспомнил и лицо матери, стать, её стать лебедя, красоту, столь естественную и неуязвимую для возраста, который успел коснуться её; и как седина даже украсила некоторые локоны… Но! Она всё же смогла самолично взобраться и достать его. Младенца с переливающимся иссиня-серыми глазами. Женщина, чудом, которому он благодарен, ставшая его матушкой, решила, что неведомые боги услышали её с мужем молитвы и даровали особенного младенца. Он помнит её нежнейшее красивое лицо и то, с какой бесконечной любовью она смотрела, сразу же нежно взяв и прижав к груди. Мать научила его своей религии и заветам предков: не вкушать скоромной пищи, никогда не убивать ни зайца, ни лисицы — понимать животных и чтить жизнь каждого. В их краях, богатых дарами лесов и непрестанной сельской работой, не представляло сложности чтить эти заповеди. Но, будучи мультикультурным королевством с обширными землями, они принимали всё больше отвоевавших своё ратников и людей со всего света, а с ними — и их древние наследия, дикие, как первозданные ночи от сотворения мира, входившие постепенно в устои здешних мест. Так и произошло взаимное слияние и обмен культурными ценностями, где верх брали не духовные начала, а дикие плотские страсти.

Теперь же Кастор впервые встретился с убийцами, беспричинно разившими себе подобных, как в старинных былинах, которых он немало прочёл в юности, покуда обладал свободным временем. Да, право, стоит сказать, что и с возрастом любознательность парня не оставила. Искал уединения в лесах и у бродячих торговцев, столь редких гостей в их крае, обменивал самостоятельно выкованные искусные, отливавшие серебром, изображавшими зверьков из своих снов безделушки на потрёпанные книжицы, случись встреченным людям обладать столь не поддающимся оценке богатством. Книги прежде всего учат; если разум уже образован, то учат послевкусием… Он и сам пытался писать, создавая так называемые карты снов на ветхих пергаментах, которые потом, сложив вчетверо, прятал в самодельных книжицах с переплётом из кожи старых, уснувших вечным сном, черепах.

Глаза саднило и лёгкие отравляло заполнявшим их туманом, но мужчина не посмел закрыть готовые лопнуть от боли глаза. Отныне он пробудился и будет видеть всё… И не позволит страху сковать себя… Он сразится за свободу близких и родной земли! Изгонит зло!

II

Очередной удар — и на поле ещё один старик с размозжённой головой. Кастора зазнобило, а лицо исказилось от ярости, ноздри раздувались, как у зверя и уголки рта натянулись, обнажая зубы; грудная клетка вздымалась и опускалась, исторгая из перекошенного в гневе рта горячее дыхание. Он, вскинув руки, разорвал на себе одежду.

— Я… Я не позволю… — он смотрел на бесчинства приближавшихся врагов, исчезавших и появлявшихся, подобно призракам, в дурманящем тумане, который мутил рассудок и застилал всё вокруг непроницаемой дымкой.

Глаза Кастора почти полностью почернели, не оставив и следа от иссиня-карего цвета. Они меняли оттенок согласно переживаниям. И всё нутро его горело, вены вздулись на лице, покрасневшие глаза исторгали слёзы, которые стекали, промывая светлые бороздки в слое крови и грязи. На грубо обритой голове, тоже покрытой запёкшейся кровью, проступили вздувшиеся фиолетовые вены. Он лицезрел десятки мчащихся — кто пешим ходом, кто на массивных конях, покрытых потом и грязью, с раздувающимися ноздрями, — экипированных тошнотворными доспехами из черепов и рёбер бесчестных врагов. Срывая горло боевым кличем, он ринулся навстречу, и ярость придала ему стремительности и сил. Кастор сбил первого, вонзив тлевшую палку в глазницу, и, вырвав грубой работы меч у поражённого противника, пустил в дело — кромсал врагов, перерубал одним махом руки, и колол, рубил. Кровь хлестала фонтанами до небес, омывая и землю; её металлический тошнотворный привкус дурманил. Кастор двигался словно не в тумане, а реках крови; увязал в чавкающей земле, поднимался и рубил, ломая кости, стараясь заглянуть в обезумевшие глаза пришельцев. Видя брызги крови от его меча, не успевавшие коснуться земли, когда он уже наносил смертельные удары следующему противнику, — они цепенели от ужаса, смотрели, словно забыв все былые понимания и знания, наблюдая перед собой нечто подобное сверхродителю, равное богу, поддаваясь патологическому стремлению к зависимости — иметь пастыря. Такие адаптационные механизмы и порождают массовую ненависть или романтическое искажение мировосприятия у влюблённых; тяга к лидеру или, в рамках религии, к высшему существу. И они в ужасе были готовы провалиться сквозь землю, хоть в самую бездну Гиннунгагап[3], лишь избежать возмездия воинственного мужа, который если бы и пал в этом бою, то не был низвергнут в чертоги леденящих туманов и тьмы Хельхейма[4], а обрёл статус эйнхерия[5]. Вместе с другими искуснейшими и смелейшими воинами он ознаменовал бы исходом от одной из пятисот сорока дверей священной Вальххалы[6] грозный день Рагнарёк[7]. Возможно, он уже случался, но только крупицы истории в стихах из уст в уста дошли доныне. И встал бы Кастор одесную главенствовавшего бога Одина в последней битве с чудовищами и великанами, и телами умастил и напитал бы землю их кровью. Землю, которую суждено было проклясть творениям людей будущего, во имя возможности которого они тоже сражались, став не более чем сказкой, выброшенной за рамки верования, — а значит, теперь представлявшие собой не быль, а мифологию… Но — тупой вражеский меч в его руках, и колол или рубил Кастор, неважно, — орудие в его деснице непременно достигало вражеской плоти, и особенно вражеских голов, которым не суждено было покинуть когда-либо шлемы из черепов животных-переростков.

Кастор прорывался, хрипя, как загнанный бегом конь, сердце которого грозило разорваться, а лёгкие заставляли изрыгать кровь из ноздрей. Он сбил одного из главнокомандующих, придавив того коленями и своим весом к земле. Героя обступало всё прибывавшее смердящее, гогочущее войско. Скрипучий и мощный голос опрокинутого под ним остановил бойцов, запретив им подходить. Кастор тяжело дышал. Руки не слушались. Он горел, охваченный агонией боли, что могла нести только изнеможение, держась лишь силой воли на пике психоэмоционального возбуждения. Его уже ничто не могло напугать, но голос поверженного им… Поверженного ли? Только опрокинутого наземь… Вызвал в нём древнейший отклик самого жуткого, противоестественного страха. Через мясистый, вонючий череп гигантского, должно быть, при жизни волка, на него смотрели серые, усеянные кровавыми тропами глаза.

— Я знаю это чувство. Гнев, страх, жажда. Пронзить меня в сердце удумал, да? И не посмотришь? — донеслась всё та же металлическая громогласная речь.

Кастор разглядел, что у говорившего кожа зеленоватого оттенка, и это, однозначно, не человек. Он осмотрелся и понял: они все слишком коренастые и огромные, кто на конях, а пешие — приземистые, худые, словно жерди. Но ни те ни другие — не люди.

— Кто же вы? — задыхаясь, воскликнул он, пытаясь познать бездонную тьму глаз существа.

— Сыны Ночи… Я Бьёрн Храигром! И я явлю тебе своё лицо, — не успел большеротый надменно загоготать, как Кастор принялся бить его по морде тупой частью рукояти меча. Это было жестоко и столь опрометчиво, но он не останавливался. Перед его глазами были смерти неповинных стариков, лица замкнутых в клетках, как звери, женщин и молодых мужчин. Он обеими руками, взявшись за рукоять — ибо обгорелая кисть не позволяла удерживать наверняка, — бил удар за ударом. Череп дал трещину и, расколовшись, наполовину отвалился, явив серо-болотную кожу стонущего плода человека и орка. Натиск не мог того напугать, он не убивал его, но причинял жесточайшую боль и встряску. Морда-лицо деформировалась, монстр пытался когтистыми ручищами ухватиться за Кастора, который превращал его голову в мясной шар, истекающий кровью. Мужчина выбил глаз, снёс нос, зубы, разорвал кожу. Орк пытался громогласно крикнуть, но удары обезумевшего человека не позволяли даже вдохнуть. Кастор поднялся, оставив один залившийся медный зрачок в глазнице смотреть из кровавого бесформенного месива; второй глаз, выбитый, повис у заострённого уха, уставившись в сырую от крови землю. Устало оглядел чудовищ, нерешительно обступивших кругом. Всё же он забил самого сильного из них, и теперь они, видимо, думали не о мести, столь свойственной этому богом забытому виду, — их мысли роились скорее вокруг нового переизбрания главного (что происходило путём растягивающейся на дни и даже недели ожесточённой битвы друг с другом), и стоило ли сражаться с тем, кто одержал победу над Бьёрном Храигромом, — видимо, и это также занимало их ум.