Пупки

– Катя, открой.

Голос за дверью и вкрадчивый стук.

– Кто там?!

Я вся обомлела, проглотив сердце.

– Это я…

Звон в ушах оглушал.

– Кто «я»?!

– Пушкин, кто же ещё?

Ноги подкосились, но я сумела открыть ему двери, чтобы упасть в его объятия. Он взял меня на руки и понёс как дитя. Я целовала его. Он целовал меня. Я шептала какой-то бред. Он мне отвечал. Мы легли на кровать и мгновенно сплелись в любовный клубок. Он ласкал меня, покрывая поцелуями с головы до ног. Я кусала его плечи, пробуя на вкус его плоть. Его запах, знакомый с детства, пьянил меня сильнее самого крепкого алкоголя. Он был во мне, а я стонала, срываясь на жалобный крик, дабы убедиться, что всё происходящее со мной сейчас не сладкий сон.

– Я люблю тебя, – наконец призналась я.

– И я тебя, – ответил он, разливаясь во мне и заполняя собою пустоты.

Долгожданная ночь. Волшебная ночь. Я не верила своему счастью…

Утром я проснулась одна. Вити рядом не оказалось. Оно и понятно – к жене ушёл, чтобы не выдать наш общий (теперь уже!) секрет. Глуповатая улыбка не слетала с моего лица: я ловила своё отражение в зеркале и самой себе показывала язык. Моё тело звенело изнутри, подрагивая от воспоминаний всех его прикосновений. Удовольствие не отпускало, заставляя меня бесцельно бродить по комнатам нагишом. Чтобы его запах как можно дольше оставался со мной, от утреннего душа я воздержалась. Весь день тянулся как в тумане (сказочном и томительном), а ближе к вечеру мне позвонила Юля.

– Ты как? – спросила она хриплым голосом.

– Лучше всех, – не стала врать я.

– Завидую, – сказала она, зевнув. – Я до обеда проспала. Голова раскалывалась. Потом вина выпила. Вроде полегчало.

– Как Витя? – спросила я у подруги.

– С утра на ногах, – ответила Юля. – Что-то суетится, что-то делает по дому… Не знаю, как он так может?

– Любовь окрыляет, – предположила я, закусив губу.

– Кого окрыляет, а кого изматывает, – засмеялась в трубку Юля. – Какие планы на сегодня?

– Отдохнуть после вчерашнего.

– Может, к нам заскочишь? Вина вместе выпьем.

– Заманчивое предложение.

– Весьма…

Я помолчала в трубку. Интересно, как мы теперь будем втроём?

– Давай лучше завтра, – поразмыслив, ответила я.

– Ну, как знаешь, – сказала Юля. – Буду пить одна.

– У тебя Пушкин есть, – напомнила я подруге.

– Он не похмеляется.

Мы снова помолчали, теребя мобильные телефоны (я слышала, как Юля наливает в бокал вино).

– Ладно, – вздохнула она. – Если передумаешь, подходи. В любом случае, продолжай наслаждаться.

– Чем? – не поняла я.

– Материнство – это прекрасно, – сказала Юля.

Я вся так и обомлела.

– Чёрт побери, ты о чём?

– О том самом, радость моя. О том самом…

И Юля отключилась, нокаутировав меня.

Глава 3

Ша!

– С нашей дочерью что-то неладное.

– Да неужели?

Шестилетняя Юля встала на цыпочки и подкралась к дверям, чтобы подслушать, о чём говорят на кухне родители.

– Мне кажется, её следует показать врачу, – продолжала мать, раскладывая по полкам мытые тарелки.

– Педиатру? – спросил отец, открыв окно и закурив.

– Детскому неврологу или психиатру, – ответила мать. – Надо уточнить.

– На учёт поставят?

– Будут наблюдать какое-то время. Таблетки пропишут.

– Успокоительное?

– Ага. Или витамины.

Юля таилась за дверью, обратившись в абсолютный слух.

– Не помнишь, давно у неё это? – поинтересовался отец.

– С прошлого года, – сказала мать, уронив на пол тарелку. – Ай! Треснула… Месяцев девять. Я точно не помню. Осенью началось.

– Что-то ведь должно было произойти? – говорил отец. – Что-то послужило толчком? Не на ровном же месте.

– Не знаю, – вздохнула мать. – Я всё передумала.

– В садике никто не обижает?

– Мне бы сказали.

– Дружит с кем?

– С двумя девчонками и мальчишкой.

– Мальчишкой? – усмехнулся отец. – Как звать?

– Витя, – ответила мать.

– Витя, значит… Ну-ну.

Юля услышала звуки возни и какое-то суетливое шуршание.

– Перестань, – произнесла в полголоса мать (она улыбалась).

– Я хочу у окна, – бормотал отец. – Повернись спиной.

– Нас увидят с улицы…

– Плевать. Пусть завидуют.

Юля выждала нужный момент, посчитав про себя до пяти, затем распахнула дверь на кухню и выскочила к родителям с радостным возгласом:

– Ша!!!

Родители вздрогнули, отшатнувшись друг от друга.

– Юлька! – прикрикнула мать, поправляя задранный к животу халат.

– Ох, сейчас кому-то всыплю, – пригрозил отец, натянув приспущенные штаны. – Где мой солдатский ремень?

– А-а-а!!! – заверещала девочка, бросившись в свою комнату.

– Всякому терпенью приходит конец! – бросила вдогонку мать.

Юля упала на ковёр и заползла под кровать, вжавшись в стену.

– Выползай, давай, – приказал отец.

– Опять спряталась? – подоспела ему на подмогу мать. – Юлька, вылезай.

– Нет, – отвечала девочка, поджав кулачки к лицу. – Не вылезу.

– Тогда мы сами тебя вытащим, – сказал отец, куда-то исчезнув.

Мать стояла на четвереньках, старясь дотянуться до дочери левой рукой. Отец вернулся быстро, прихватив с собой швабру.

– Сейчас мы тебя выкурим, – произнёс отец, сунув швабру под кровать.

– Не-е-ет!!! – пронзительно заверещала Юля, пиная швабру ногами.

– Синяк ей не поставь, – попридержала мать прыть отца. – Оставь её. Она всё равно не вылезет.

– Ну и ладно, – сдался отец. – Пусть ночует под кроватью.

Тяжело дыша, родители ретировались из детской комнаты, выключив электрический свет. Юля лежала под кроватью, вслушиваясь в бормотание взрослых на кухне. Посчитав до ста, девочка покинула своё укрытие, включила ночник и подпёрла дверь деревянным стулом на случай, если кто-то из родителей вернётся, дабы выиграть себе время для очередного подкроватного манёвра. Но родители не вернулись – поужинав, они ушли к себе в спальню, где долго смотрели телевизор. Юля слышала, как они коротко о чём-то переговаривались между собой, затем мать начала стонать, а отец монотонно охать, при этом кровать их ритмично поскрипывала. Юля никак не могла объяснить причину столь необычных звуков, издаваемых родителями. Быть может, они во что-то играют, стесняясь, прячась от детей, чтобы не выглядеть глупо? Вот и на кухне они опять едва не попались за своею странною игрой… Вообще, взрослые полны загадок и тайн.

Когда мать вскрикнула особенно громко, а отец протяжно замычал, в квартире воцарилась тишина. Умолк телевизор (подлый свидетель родительских игр); туго щёлкнул выключатель; в последний раз скрипнула кровать; смешок матери в тишине… Юля разобрала свою постель, накрылась одеялом и принялась гипнотизировать ночник в виде пружины с головой неопознанного существа, чувствуя, как её веки слипаются, опуская на глаза экран сновидений. Ей чудились странные игры родителей, в которых один раздевал другого, чтобы ущипнуть за попу или пощекотать бока; ей чудилось, как родители начинали бороться во время своей игры, но то была шутливая борьба, понарошку, совсем не та борьба, жестокая и страшная, как доводилось раньше видеть между ними Юле. Пусть себе играют и занимаются всякими глупостями – лишь бы больше не ругались и не дрались…

Утром отец ушёл на работу, а мать, чуть погодя, отправилась за продуктами в магазин. Юля застелила свою постель, почистила зубы и приступила к своим каждодневным обязанностям, которые она сама для себя определяла. Утренний ритуал включал в себя влажную уборку и перестановку вещей в нужном порядке. С деловитым видом Юля расхаживала по квартире, протирая пыль и орудуя веником, пользуясь моментом подольше задержаться в родительской спальне, пока взрослых нет дома. Исследовав тщательно заправленную матерью кровать, девочка изучила содержимое ящиков в тумбе и шкафу: сумочки с косметикой, расчёски, бусы, шкатулка с драгоценностями, баночка вазелина, похожие на напальчники резиновые изделия, разнообразные крема, лаки для ногтей, спиртовые настойки, блокноты с важными записями, стопка музыкальных кассет… Ничего нового. Разложив всё это добро на свой лад, Юля уселась перед зеркалом и обвела губы розовой помадой.

– Красотка, – сказала девочка своему отражению.

Потом она взяла тушь и, приоткрыв рот (как делала мать) мазнула свои ресницы клейкой кисточкой. Красоты прибавилось. Последний штрих – мягкая и всегда прохладная подушечка с душистой пудрой коснулась обеих щёк. Готово! Повертевшись перед зеркалом и налюбовавшись собой, Юля пошла на кухню перебирать посуду. Обнаружив в мойке грязные тарелки, она сполоснула их и тщательно протёрла полотенцем. Придвинув стул к кухонному шкафу, девочка распахнула верхние створки, чтобы разложить все тарелки и кружки в правильном порядке. Иногда посуда падала на пол и разбивалась; крупные осколки отправлялись в ведро, а мелкие впивались в чью-нибудь ногу. Мать часто ругала Юлю, требуя от неё прекратить хозяйничать на куне, но Юля ничего с собой поделать не могла. Тянет и всё тут! За порядки в родительской спальне и пользование маминой косметикой девочке перепадало ещё больше, так что кухня не имела теперь принципиального значения (самое страшное уже сделано). Перебрав посуду в верхних шкафах, Юля спрыгнула со стула и распахнула нижние створки, где хранились тазики, сковороды и кастрюли. Девочка вытаскивала кухонную утварь, складируя её на полу и расставляя обратно в ином, как ей казалось правильном порядке, доводившем мать до полного исступления, когда искомая вещь находилась в самый последний момент. «Опять барабашка хозяйничал!» – восклицала она, бросая гневный взгляд на дочь. И так день за днём. Не успевала мать привыкнуть к новой расстановке, как картина в шкафах снова менялась. В качестве заключительного аккорда Юля путала местами ложки и вилки, чередуя их полости в выдвижном лотке. Удовлетворившись проделанной работой, девочка ушла в свою комнату, где также следовало провести утреннюю уборку. Игрушки высыпались из коробок на пол, а хранимые в шифоньере вещи разбрасывались на кровать, создавая творческий беспорядок, опять же, не вызывавший в родителях ожидаемого восторга. Посчитав, что некоторые вещи недостаточно чисты, Юля отнесла их в ванную, где и замочила в тёплой воде, обильно посыпав стиральным порошком. Заметив в зеркале свой густой макияж, успев о нём благополучно позабыть, Юля поспешила умыть лицо с мылом, ожидая прихода матери в любой момент. С малиновым от тщательного трения лицом, девочка покинула ванную комнату, вернувшись на кухню, чтобы приготовить завтрак. Разогрев сковороду, она разбила три яйца, расплывшиеся на раскалённой поверхности вперемешку с кусочками скорлупы. Пока яичница жарилась, Юля раскрыла лежавший на столе свежий номер «Огонька» и принялась рисовать на фотографиях гримасы с выпученными глазами, высунутыми языками и непременными рожками. Яичница шкварчала и хлюпала, в отсутствии масла подгорая на сковороде.