Пупки

– А вы боялись дождя, – улыбалась Катя, тяжело дыша.

– Глазам не верю, – произнесла Маша. – Облака прямо под нами.

– Как в самолёте, – сказала Яна, сделав первые фотоснимки.

Они сидели на тёплых камнях и сполна ощущали всю радость восхождения. Передохнув, сёстры подступили к подножию камня, чтобы сделать самый последний рывок. Без особого труда женщины хватались за уступы и преодолевали высоту, настигая вершину камня, откуда открывался замечательный вид на Тихий океан и на гряду «домашних» вулканов.

– Мы сделали это, – ухмылялась Катя, сняв с плеч рюкзак.

– С ума сойти, – ахнула Яна, заглянув в бездну с края камня. – Начнём?

– Пожалуй…

Распахнув рюкзак, Катя взяла в руки урну с прахом отца.

– Все вместе? – предложила она сёстрам, медленно открыв крышку.

– Давай, – согласилась Маша, коснувшись урны дрожащими руками.

– На счёт три? – спросила Яна, последовав примеру сестры.

– Раз, – начала Катя.

– Два, – подхватила Маша.

– Три! – выпалила Яна.

И сёстры взмахнули урной с края камня, окатив себя с головы до пят просыпавшимся в порыве ветра прахом отца.

– Идиотки, – простонала Яна, зажмурив глаз. – Дуры набитые.

– Гадский ветер, – поморщилась Маша, хлопая поседевшими ресницами.

– Зачем руками дёрнули вверх? – вопрошала Катя, не зная, как стряхнуть с себя пепел. – Надо было просто просыпать.

– Кто ж знал?! – вскрикнула Маша, повесив руки по швам.

Катя закрыла пустую урну и спрятала её обратно в рюкзак. Усевшись на камнях, она нервно закурила, обхватила колени руками и уставилась в лазурную даль. Маша с Яной стояли рядом – никто из них не решался стряхнуть с себя пепел (ветер сдувал его с лиц, с волос и одежды, унося по крупицам прочь и рассеивая по всей округе). Туман внизу таял, обнажая зелёные островки и хребты соседних сопок.

– Покойся с миром, – сказала Яна, глотнув из банки пиво.

Маша присела рядом с Катей, угостившись сигаретой.

– Оставишь пиво…

– Держите.

Обратный путь давался легче и быстрее. Спускаясь с сопок, троица то и дело оглядывалась назад, где в солнечной вышине, как указующий перст, стоял покорённый ими камень, ставший последним приютом для их отца.

– Чего грустим, девчата? – спросил водитель такси. – Лето в самом разгаре.

Сёстры устало улыбнулись ему в зеркальце заднего вида. Маша с Яной прижались с боков к сидевшей посередине Кате, опустив ей на плечи свои лохматые горячие головы.

– Вам ли печалиться, красавицы? – улыбнулся водитель в ответ, сделав громче звучавшую по радио песню.

А вот так уж получается, ребятки —

Да, видно, остаюсь я на Камчатке,

Точно остаюсь я на Камчатке,

Хватит мне играть с собою в прятки.

Точно остаюсь я на Камчатке,

Хватит мне играть с собою в прятки.

Но мог сказать так только идиот,

Что прожить здесь можно только год,

Что уехать можно через год,

Что меня, мол, кто-то где-то ждёт.

Что уехать можно через год,

Что меня, мол, кто-то где-то ждёт.

А ждут теперь меня одни вулканы,

В Озерной с томатовкой стаканы,

Да зимой метели и бураны,

Да на сердце латаные раны.

Да зимой метели и бураны,

Да на сердце латаные раны.

А Петропавловск город рыбаков,

А Камчатка край для дураков,

А Камчатка рай для дураков,

Едут к ней со всех материков.

Да – Камчатка рай для дураков,

Едут к ней со всех материков.

Мой мотив блатной традиционный,

Он водил когда-то эшелоны,

Заводил людей на крайний север,

Даже тех, кто были крайне серы.

Уводил людей на крайний север,

Даже тех, что были крайне серы.

Но вот так уж получается, ребятки —

Да, видно, остаюсь я на Камчатке,

Точно остаюсь я на Камчатке,

Хватит мне играть с собою в прятки.

Точно остаюсь я на Камчатке,

Хватит мне играть с собою в прятки.

ГЛАВА 2

Девочка, которая любила Пушкина

Я никому не рассказывала о своей тайне. Даже тебе. Свой секрет я хранила надёжно, оберегая его от пошлых посягательств со стороны. Но с недавних пор мне начало казаться, что тайное всё же стало явным. Особенно, когда встречаюсь с её взглядом, улавливая лукавые огоньки и тень насмешки, проступающие в её глазах и на её губах…

Мы дружим со школы. Она многое знает обо мне, и, по всей видимости, раскусила секрет, к которому имеет непосредственное участие. Как давно? Я, увы, не знаю. Возможно, я ошибаюсь – она продолжает пребывать в неведенье, а мои предположения всего лишь догадки, основанные на пресловутой женской интуиции? Надеюсь, что так. Но по порядку…

В пятом классе я полюбила мальчика. Полюбила впервые и как-то вдруг. На тот момент мы с родителями и сёстрами оставили родной город и переехали на материк за лучшей долей. Пока обжилась в новом классе, пока притёрлась. Поначалу я не обратила на него особого внимания – мальчик и мальчик, ничего сверхъестественного. Витя Пушкин. Быть может, ты его вспомнишь сейчас? Светленький такой, резвый… Хотя вряд ли вы с ним пересекались. Мы сидели за соседними партами, когда я влюбилась отчаянно и бесповоротно. Он попросил у меня списать контрольную задачу и я ему помогла. На перемене в знак благодарности он угостил меня жвачкой. Импортной. Клубничной. В щеку поцеловал. Вроде бы пустяк, дело житейское, а поди ж ты – влюбилась как дурочка. С тех пор я не спускала с него осоловелых мутных глаз и не могла прогнать свои шальные мысли, которые вертелись вокруг него.

Та, о ком я сказала выше, сидела за одной партой с ним. Я не замечала за ними и между ними ничего такого, что предвещало бы намёки на скороспелый студенческий брак, приключившийся у них на третьем курсе. Я не призналась ему в школе. И умолчала потом, решив любить его издалека и тайно, живя с ними обоими на одной улице на расстоянии трёх панельных домов. Мы вместе поступали в институт, вместе сдавали экзамены и снимали комнаты в общежитии. Я не знаю, как я проморгала тот злосчастный момент, когда между ними возникли чувства, и они сообразили на двоих. Ума не приложу. Я была на их свадьбе и говорила тост, притворяясь, что очень рада за них, что желаю им крепкого семейного счастья, достатка, море любви и побольше детишек. Надо отметить, они услышали меня. Детёнышей народили аж четыре штуки. Спросишь, горевала ли я? И да, и нет. Первое время очень страдала, потом как-то свыклась, утешая себя его относительно близким присутствием относительно меня.

Они часто приглашали меня в гости. Я наблюдала за их супружеской идиллией со стороны, испытывая невыносимую муку пополам с животным счастьем оттого, что ближе, чем сейчас он ко мне никогда не будет. Я возилась с их красивыми детьми, щекотала им бока и катала на своей спине, изображая из себя «мировую тётю Катю», которую с таким нетерпением ждут в гости, с порога встречая радостными криками и липкими лобзаниями. Впрочем, с детьми я не была лицемерной – я искренне веселилась вместе с ними, фантазируя, что это и мои дети тоже. Его и мои (и ничьи больше).

– Пора в мамаши тётя Катя, – снисходительно вздыхала моя счастливая подружка. – Нам женщинам с этим делом затягивать нельзя.

– Я не затягиваю, ведь у меня уже есть дети, – отшучивалась я в ответ, таская на шее очередного малька. – Мне вполне достаточно.

Она уводила меня в укромный уголок, чтобы задать тот самый вопрос:

– Ну что, есть кто на примете?

– Разумеется, – говорила я, описывая вкратце очередного своего ухажёра.

– Ты всегда приходишь к нам одна, – с укором замечала подруга. – Хоть раз приведи кавалера. Устроим смотрины.

– Как-нибудь приведу, – обещала я.

В моей жизни были мужчины. Я не врала. Молодость брала своё. Я получала полагающуюся мне по природе порцию ласки и удовольствий, дабы не свихнуться от внутреннего одиночества, которого мои мужчины так и не смогли побороть. С каждым из них я неизбежно представляла его, питая воображение деталями, коими насыщалась в гостях. Мужчины чувствовали мою отчуждённость к ним, мою холодность и отстранённость, постепенно исчезая из зоны моего обитания. Я их бросала. Иногда бросали меня. Я ненавидела себя и своё одиночество. Но иначе жить не умела, ведь моя жертва предназначалась ему одному и никому другому. Третий лишний. Я перестала тешить себя пустыми иллюзиями. Раньше я думала, что способна полюбить другого. Когда не вышло – загорелась идеей о переезде в иной город, в иную страну, но вовремя спохватилась, что даже на Марсе буду думать о нём и стремиться к нему обратно, хотя бы на ту же самую улицу на расстоянии трёх панельных домов…

Со школы я посвящала ему стихи. Исписала ими десятки тетрадей, которые я ревностно хранила в отдельной коробке в глубинах своего шкафа с зимней одеждой. «Девочка, которая любила Пушкина» – так я озаглавила самую первую тетрадь. Название показалось мне оригинальным, если учесть фамилию того, кому адресовались стихи, а суффикс «л» в глаголе как бы отстранял меня от происходящего и страховал от дальнейших душевных терзаний. Не мне судить о поэтических достоинствах или недостатках тех давних творений, но свою привычку с годами я не оставила, значительно пополнив коллекцию тетрадок. Я писала слова, чтобы отпустить их на волю. Не стану цитировать здесь свои стихи, как бы тебе не хотелось. Они все о нём. Они все для меня. У каждого человека есть территория, куда вход заказан даже самым близким людям. Скажу лишь, что пишу стихи и люблю их перечитывать, вспоминая нас двоих, которых для других никогда не было. Меня не раз подмывало отправить ему хотя бы пару своих четверостиший (и подмывает до сих пор), но что-то сдерживало в самый последний момент, что-то оберегало от опрометчивого поступка и сопутствующих ему переживаний, связанных с сожалением и заламыванием рук. Никаких четверостиший и поэм. Увольте. Достаточно того, что я любила…

– Через неделю юбилей, – напомнила мне Юля (так звали его жену и мою лучшую подругу). – Мы ждём тебя. Не забудь.

– Я постараюсь, – ответила я, внутренне содрогнувшись.

– Никаких «постараюсь»! – заявила Юля с испугом в голосе и в глазах. – Куда мы без тебя?!

– Не придёшь, не будем отмечать вовсе, – сказал Витя без тени иронии. – Всё завязано именно на тебе.

– Мы любим тебя, – без ножа резала Юля.

– Больше всех любим, – добивал Витя. – Ты как член нашей семьи: третий не лишний.

– Третий главный, – подхватывала Юля.

Уж лучше бы сразу пристрелили.

– Куда вас денешь? – сдавалась я с улыбкой. – Приду, конечно.

И оба бросались меня обнимать. И я обнимала обоих.

Я запуталась, насколько я несчастна в своём счастье? И наоборот.

Я смутно вспоминаю себя до переезда на материк (что-то хрупкое и нежное, сокрытое в розовой дымке детства). Зато я чётко помню всё, что происходило со мной с пятого класса. Я полюбила Витю и подружилась с Юлей. Втроём мы были неразлучны. Всегда вместе. Где один, там и другой. «Святая троица» – так нас называли учителя и одноклассники. Мы лазали на чердаки и спускались в подвалы; мы защищали слабых и спасали кошек; мы ходили в кино и читали одинаковые книги… Однажды я не удержалась и сболтнула Юле, что Витя мне нравится. «Хм, – пожала она плечами. – Мне он тоже нравится. Он настоящий друг, хоть и мальчишка». Она не поняла меня, и больше к этой теме мы не возвращались. Оглядываясь назад, я не могу сказать, кому из нас двоих Пушкин оказывал большее внимание. Всё поровну. С обеими нами учтив и благороден. Когда случился перелом? Они умело скрывали от меня свой студенческий роман. Потом я узнала от Юли все подробности того, как развивались их отношения, как детская дружба переросла в юношескую любовь, как она первая предложила ему себя и он не посмел отказать.

– Когда ты поняла, что любишь его? – спросила я подругу.

– Не знаю, – ответила Юля. – Наверно, я всегда его любила. Просто не понимала до конца своих чувств к нему.

– Но ведь был какой-то переломный момент? – выпытывала я.

– Безусловно! – рассмеялась моя хитрожопая разлучница. – Когда я затащила его в койку.

Не убавить, не прибавить.

Почему я не поступила так же, спросишь ты меня? Да потому что слово «дружба» для меня не пустой звук. Я дорожила нашим союзом. Пожалуй, больше, чем следовало. Меня устраивало вполне, что Витя рядом со мной чуть ли не каждый день, и большего мирила счастья я для себя не видела.

Каюсь – после их свадьбы я рассчитывала на скорый развод. Статистика ранних браков утешала меня и давала надежду. Но они стойко держались. Они упорно плодились и размножались. Всюду за ручки, не упуская возможности закрепить свои чувства страстным поцелуем. Красивый семейный портрет маслом на белой стене в их гостиной… Так минуло пять лет. Статистика врала. Надежды таяли. У Юли в пузе опять завёлся человек. Десятилетний юбилей справляли в ресторане, куда пришли все родственники и друзья. И я пришла, снедаемая завистью и желанием покончить с собой. Говорились сладостные речи, за столом то и дело взрывался смех, откупоривались бутылки с шампанским и юбиляры счастливо подставляли под пенные струи свои хрустальные бокалы, совсем как десять лет назад. В прошлую пятилетку я крепко напилась и плохо помню, чем закончился для меня юбилей, поэтому я дала себе слово не злоупотреблять в этот раз алкоголем и держать себя в руках. Я много курила и пропускала тосты, налегая главным образом на шампанское, стараясь не мешать его с другими напитками. Виновники торжества и гости быстро захмелели, достигнув той замечательной стадии, когда все расслаблены, бодры и веселы, смеясь над глупыми шутками, которые едва ли бы вызвали столь бурную реакцию, будь гости трезвы. После вкусного и сытного обеда нам предложили слайд-шоу – свадебная нарезка из фотографий и видеофрагментов вперемешку с пятилетним юбилеем: кто-то кого-то роняет в танце, «сиротский» кусок торта не влезает в чей-то распахнутый до золотых коронок рот, наш с Пушкиным скромный танец (последнее, что я помню из того вечера). Но такой ли уж скромный? Одна ли я вижу, как бешено горят мои глаза? Я не знала тогда, что за нами шпионят и фиксируют нас для потомков на видео. Я таяла в его объятиях, словно эскимо в июльский зной. Он вёл меня в медленном танце, и я полностью подчинялась, вручив ему всю себя. Теперь я смущалась и краснела, глядя на нас, массируя пальцем межбровное пространство.

– Мы классно смотримся вместе, – обжёг моё ухо Витя (его шёпот шальной мышью прокатился от затылка к животу). – Надо повторить.

– Он прав, – подтвердила Юля. – Вы классно смотритесь.

– Я знаю, – ответила я, сгорая от стыда. – Хорошие кадры.

Когда мы вышли на перекур, Юля отвела меня в сторонку и спросила:

– Почему опять одна? Ты же обещала познакомить нас со своим ухажёром?

– Мы расстались, – честно ответила я. – Буквально накануне юбилея.

Юля сочувственно заморгала своими влажными от хмеля глазами, жалостливо погладив мои волосы руками.

– Бедняжка, – сказала она, обняв меня. – Отчего тебе так не везёт?

– Осторожно: платье прожгу сигаретой, – предупредила я, отстранившись. – Просто не те попадаются. Не умею я выбирать нужных мужиков.

– Ерунда, – возразила Юля. – Тебе бы такого, как мой Пушкин.

Я нервно и надолго под самый фильтр затянулась сигаретным дымком.

– О-о-о, – выдохнула я. – Такого как Пушкин больше нет.

Юля отшутилась:

– Ты права. Он один у нас такой. Он наше всё.

Рыжая бестия! И ведь не поспоришь.

Во время очередного такого перекура на свежем воздухе за мной увязался молодой человек лет тридцати. Он всюду ходил за мной по пятам с коктейлями и сыпал анекдотами, прожужжав мне уши. Не то, чтобы он был некрасив (скорее даже наоборот), но он раздражал меня отчаянно своим вниманием и желанием понравиться. Я держалась вежливо, улыбалась ему и что-то отвечала, чувствуя, как моё терпение вот-вот иссякнет. Ещё немного и я бы набросилась на него с кулаками, точно последняя истеричка.

– Смотрю, ты не скучаешь, – заметила Юля, легонько толкнув меня плечом в плечо. – Как он тебе?

– Как банный лист, – ответила я. – Колись, ваших рук дело?

Юля удивлённо округлила глаза.

– С ума сошла? – усмехнулась она. – Я даже не знаю, кто он.

– Клянёшься?

– Честное пионерское! – заверила меня подруга.

– Витя не мог подсуетиться? – предположила я.

– Вряд ли. Сейчас узнаем.

Юля отыскала мужа в толпе и подала ему знак рукой.

– Ты знаешь, кто это? – спросила она у Вити, когда он к нам подошёл.

– Кажется, чей-то брат, – ответил он, разглядывая моего спонтанного ухажёра. – Но я не уверен… А в чём дело?

– Да вот, одолел нашу Катьку, прохода ей не даёт, – пояснила Юля. – Надо что-то делать.

– Зачем? Так ведь веселее. Или он тебе не нравится?

– Я не расположена.

– Понял, – сказал Витя. – У меня какая роль?

– Партнёра по танцам, – ответила Юля. – Будь рядом с ней.

– Такая роль мне нравится.

Витя подмигнул мне и улыбнулся, пригласив на танец. Юля благословила нас и ушла к барной стойке, где её дожидался отец.

– Я не шутил, когда говорил, что мы смотримся вместе, – признался в танце Витя. – А ты?

– Какие уж шутки, – словно школьница раскраснелась я. – Если бы Юлька не вышла за тебя замуж – это бы сделала я.

– Ого! – засмеялся Пушкин. – Даже так?

– Только так, – понесло меня. – Разве мы можем позволить тебе остаться одному? С детства вместе не разлей вода. Без нас ты пропадёшь.

– Прям таки, пропаду?

Я смотрела ему в глаза и млела (каждый волосок на моём теле наэлектризовывался и вставал дыбом от его прикосновений).

– Пропадёшь.

Витя кивал головой и посмеивался. Мой ухажёр угрюмо следил за нами издалека, пропуская в унынье стопку за стопкой.

– План сработал, – сказал Витя. – Только посмотри на него.

– Не хочу, – ответила я, чувствуя, как томительно и сладко потянуло низ живота. – Хочу смотреть лишь на тебя.

Витя перестал смеяться, взглянув на меня совершенно по-новому.

– Что ты задумала? – спросил он.

– Сама толком не знаю, – засмеялась я (настал мой черёд). – Знаю лишь, что хочу тебя. Здесь и сейчас.

– Издеваешься?

Он сглотнул и поиграл желваками, бросив осторожный взгляд в сторону барной стойки, где его жена напивалась на пару со своим отцом.

– И не думала.

Я взяла его за руку и повела сквозь толпу в неизвестность. Он покорно следовал за мной, сжимая мои пальцы. Туалет пустовал, и мы воспользовались случаем, проникнув внутрь и замкнувшись на щеколду. Потом я его поцеловала. По-настоящему. Не размыкая объятий. Мы тяжело дышали, не прерывая поцелуя, вальсируя между умывальником и клозетом.

– Что мы делаем? – прошептал Витя.

– Ничего плохого, смею тебя заверить, – ответила я, стянув трусики, упавшие в ноги на плитку. – Не надо ни о чём жалеть.

– Я не могу сопротивляться, – простонал он, упав на колени. – Я хочу тебя. Это выше моих сил.

– Вся твоя, – задыхалась я. – Бери меня.

Он целовал мои бёдра, повернув к себе спиной и задрав юбку. Когда он приспустил брюки, я увидела то, что представляла себе долгие годы в мельчайших подробностях – и он оказался именно таким, как я себе воображала в эротическом бреду. Я схватила его под самый корень и сжала в своём кулаке. Витя застонал, стиснув мою влажную промежность. Облокотившись о раковину, я прогнулась и подставила ему свой зад.

– Ты меня убиваешь, – обнюхав меня, произнёс Витя.

– Только, пожалуйста, не умирай сейчас, – молила я, когда мы слились воедино. – Я этого не переживу.

– Умрём вместе, – ответил он, погружаясь в меня всё глубже.

Блаженство разливалось во мне, плескаясь через край. Я переступила черту. Моя личная точка невозврата. Даже если бы сейчас сюда вошла Юля и увидела нас вместе, я бы уже не смогла остановиться. Думаю, как и Витя.

– Сильнее! – вскрикнула я, поднявшись на цыпки.

Его ладонь зажала мне рот.

– Тише, – шептал он, шлёпаясь о мои звенящие ягодицы всё быстрее и быстрее. – Я почти… Совсем близко. Сейчас взорвусь.

– Не вынимай, – просила я, кусая его пальцы. – Кончай в меня.

– Кончаю! – прохрипел он, обхватив меня руками и утопив в себе.

– Давай! – стонала я. – Вот так… До самой последней капли!

Мы задрожали, словно в припадке, стекая на кафельный пол. Я не отпускала Витю, сжав его изнутри, что есть мочи. Мы лежали на холодном полу между клозетом и умывальником, задыхаясь в любовной горячке. Никогда бы не подумала, что вот так и вот здесь я обрету своё заветное счастье.

– Что мы наделали? – спросил Витя, стукнув себя кулаком по лбу и нервно рассмеявшись. – В такой-то день… В любой другой, но не сегодня. Какая же я скотина.

– Вини во всём меня, – сказала я, натягивая трусы. – Я последняя сволочь и тварь. Ты ни в чём не виноват. Запомни.

– Танго танцуют двое, – возразил Витя, поправив брюки. – Прости за банальность.

Из туалета выходили по очереди: сначала он, потом, с двухминутной задержкой, я. Никто не обратил на нас внимания. Все пьянствовали и веселились. Мой спонтанный ухажёр переключил своё внимание на другую особу, угощая её коктейлями и свежими анекдотцами.

– Вы куда пропали? – спросила у нас изрядно подвыпившая Юля. – Я вас обыскалась.

– Червячка заморили, – ответил Витя невозмутимо.

Праздновать завершили далеко за полночь. Влажные прощания с родственниками и друзьями. Последние напутствия «молодожёнам». Воздушные поцелуи из открытых окон автомобиля. До дома ехали втроём (не считая водителя). Ехали быстро и с ветерком. Выбираясь из машины, дурашливо заваливались друг на друга. Водитель попрощался с нами и уехал в ночь. Витя закурил, прижимая к себе пьяную жену. Я тоже закурила, вдыхая табачный дым полной грудью. Сейчас они поднимутся к себе и займутся любовными утехами. Я же пойду домой одна, лелея в себе краткий миг, ставший для меня вечностью.

– Пушкин, проводи, – сказала Юля.

Я вяло запротестовала:

– Прекрати. Что я три шага не сделаю?

– Возражения не принимаются, – настаивала Юля, подвихнув ногу на высоком каблуке. – Я с вами.

– С тобой мы точно не дойдём, – подхватив жену, усмехнулся Витя.

– Тебе муж нужнее, – заметила я, оставив друзей и помахав им ручкой. – Бай-бай, мои дорогие. Всем баиньки.

Я уверенно зашагала вперёд от фонаря к фонарю, играя наперегонки с собственной тенью. Радость душила меня изнутри. Улыбка разрывала губы, а воспоминания авториверсом вертелись в голове по тысячному кругу. Чувствовала ли я вину перед лучшей подругой, спросишь ты? Да. Чувствовала. Но вина эта была беспомощно мала по сравнению с тем счастьем, которое так нежданно обрушилось на меня. Восторг и внутреннее ликование заставили меня снять туфли и продолжить свой путь босиком. Я шлёпала по асфальту, уминая ступнями бугристые камешки. Летний ветерок обдувал моё горящее румянами лицо, проникая под платье в самое лоно – ожившее и трепещущее. Я несла в себе его семя, зная наверняка, что оно достигнет своей цели…

Шаги за спиной. Шаркающие и неспешные. Кто-то следовал за мной по пятам, прячась в тени переулков. Я сворачивала в тёмные подворотни, и шаги поворачивали вместе со мной, глухим эхо отражаясь от стен и окон поголовно спящих домов. Я ускорялась, и шаги набирали темп. Сомнений не осталось – кто-то настигал меня, желая схватить сзади, заткнуть мне рот и повалить в ближайшие кусты. Ну уж нет, не дождёшься! Не позволю разбавить и смешать драгоценное семя! Я побежала во всю прыть. Давно я так не бегала. Быть может никогда в жизни. В считанные секунды я преодолела отрезок до своего дома, влетев в свой подъезд растрёпанной ведьмой, без метлы взвившейся вверх по ступеням и укрывшейся ото всех в тёплой утробе своего логова. Запечатав надёжный замок, я припала спиной к двери, ощутив во рту металлический привкус. Кровавое дыхание сжигало сумасшедшую грудь. Голова кружилась безумной каруселью. Спокойно. Возьми себя в руки. Ты дома. Здесь тебя уже не достать.