ПРИЗРАКИ ЖЕЛАНИЙ

Она сжала её в кулак, потом разжала.

«Я согласна», – сказала она тихо, но чётко.

Она больше не была просто жертвой своего дара. Она была стажёром в лаборатории по изучению самой себя. Под руководством самого безжалостного и проницательного учёного, которого только можно было представить.

«Отлично, – сказал Орлов. – Первое домашнее задание. Вечером, дома, прикоснитесь к своей зубной щётке. Не думайте ни о чём. Просто прикоснитесь и попробуйте почувствовать… желание, чтобы щетина была мягче. Или чтобы паста была мятнее. Что-то простое и ваше. Завтра отчитаетесь. А теперь – следующий предмет».

Он снова открыл контейнер. На этот раз оттуда выглядывал старый, потрёпанный бумажник.

Вера глубоко вдохнула и снова сняла перчатку.

Путь в бездну начинался с протокола. И она сделала первый шаг.

-–

ГЛАВА 3. ЧЕРНОВИК ДУШИ

Неделя превратилась в странный, вывернутый наизнанку ритуал. Каждый день после работы Вера приходила в стерильный кабинет Орлова. На стеклянном столе её уже ждал «объект» в прозрачном пакете. Иногда это была зажигалка, иногда – детская игрушка, разорванное письмо, ключ от дома, которым никто уже не откроет дверь.

Она стала называть их в голове «носителями». Слово «вещь» было слишком безликим. Носитель – это сосуд. Гроб для желания.

Орлов был безжалостным тренером. Он заставлял её описывать вспышки до мельчайших деталей, а затем дробить их на составляющие: «Не «он хотел её вернуть». Опишите топографию желания. Его температуру. Его вес. Сравните с предыдущим образцом».

И она училась. Медленно, мучительно. Её мозг, десятилетия бежавший от любого намёка на чувство, теперь был вынужден нырять в самые густые его токи и выныривать с отчётом. Но метод «селектора» работал. Она уже не падала в обморок от сильных вспышек. Она могла, ощутив удар чужой тоски, тут же начать мысленно описывать: «Тоска идёт волной от центра груди, имеет горьковатый привкус, похожий на полынь, сопровождается зрительным образом – жёлтый абажур на столе, пятно от чернил…»

Это не делало переживание менее ужасным. Но оно делало его… управляемым. Как если бы вместо того, чтобы тонуть в бушующем океане, она изучала его с борта корабля, занося в журнал данные о волнах, ветре и течениях.

Одновременно они работали над «Библиофилом». Орлов принёс фотографии с первых двух мест преступлений. Не самих тел, а обстановки. Композиции.

«Смотрите, – он указывал на снимок библиотечного кресла. – Книга Данте открыта на песне о граде Дит. Ад. Но тело расположено спокойно, почти созерцательно. Он дал жертве «прочитать» её участь? Или это его собственный комментарий?»

Вера молчала, глядя на фото. От него не шло никакого сигнала – это была всего лишь бумага. Но её память подсказывала то кристальное желание: «ЧТОБЫ МЕНЯ ПРОЧЛИ».

«Он не просто убивает, – сказала она вдруг, осознавая это по мере того, как слова срывались с губ. – Он… завершает их. Как предложение. Ставит точку там, где они оставили многоточие. Он даёт их истории финал. Пусть и ужасный».

Орлов замер, его глаза сузились. «Продолжайте».

«Жертва в библиотеке… что это был за человек?»

«Алексей Воронов, 58 лет. Бывший профессор философии, уволенный за скандал с плагиатом. Занимался составлением каталога для частного коллекционера. Жил один. В долгах».

«Несостоявшийся учёный, – прошептала Вера. – Его желание… быть прочитанным, признанным… оно так и висит в воздухе. А этот… «Библиофил»… он как будто говорит: «Вот твоя книга. Вот твой финал. Тебя прочтут». Он не маньяк. Он… архивариус трагедий».

Орлов откинулся на спинку кресла. В его взгляде было что-то новое – не просто научный интерес, а глубокое, личное признание.

«Вы выходите на его частоту, – сказал он тихо. – Вы начинаете мыслить его категориями. Это и хорошо, и опасно».

«А вторая жертва? Букинист?»

«Пётр Елисеев, 67. Владел лавкой старых книг. Критиковал современных коллекционеров, называл их «стяжателями духа». Открытка, которую он держал… она была адресована женщине, умершей пять лет назад. Он так и не отправил её».

«Желание сказать «прости»… – Вера закрыла глаза. – И он поставил ему эту точку. Дав в руки неотправленное письмо».

«Он не хаотичен, – заключил Орлов. – Он выбирает людей с незавершёнными нарративами. С несделанными признаниями, неисправленными ошибками, непризнанными заслугами. Он находит их и… пишет за них последнюю строку. Своими методами».

В комнате повисла тяжёлая тишина. Вера понимала, что они не просто выслеживают убийцу. Они читают его манифест. Манифест, написанный кровью и отчаянием.

«Завтра, – сказал Орлов, ломая молчание, – мы отойдём от протокола. Я покажу вам кое-что. Личное. Будет тяжело. Готовы?»

Вера посмотрела на свои руки. Перчатки лежали рядом на столе. Она медленно покачала головой.

«Нет. Не готова. Но я приду».

На этот раз его «почти улыбка» была чуть заметнее. «Честный ответ. До завтра, Вера Ильинична».

-–

На следующий день он встретил её не в кабинете, а у подъезда своего дома – строгого кирпичного здания в тихом центре. Он был без пальто, в тёмном свитере и брюках. Без своего профессионального щита он казался… моложе. И более уязвимым.

«Пойдёмте наверх, – сказал он просто. – Там будет проще».

Его квартира оказалась зеркальным отражением его кабинета, только ещё более аскетичным. Пол – полированный бетон. Стены – белые. Мебель – минималистичные конструкции из стали и кожи. Ни ковров, ни штор, ни картин. Идеальный порядок, в котором каждая вещь была на своём месте с почти милитаристской точностью. Воздух был стерилен и прохладен.

Но Вера, едва переступив порог, почувствовала сбой. Слабый, но настойчивый. Как фоновый шум, который не вписывался в эту безупречную тишину. Это было не желание. Это было… отсутствие. Голод по чему-то, что должно было быть здесь, но чего не было.

Орлов провёл её в гостиную. «Садитесь. Я принесу воды».

Пока он был на кухне, её взгляд упал на единственную полку в комнате. На ней стояли несколько технических журналов, сложенных под углом 90 градусов, и… один предмет, который выбивался из всего. Кривая, неумело склеенная керамическая чашка. Раскрашенная в яркие, неаккуратные цвета. Детская поделка.

Орлов вернулся с двумя стаканами, поставил их на стеклянный столик. Его взгляд последовал за её взглядом.

«А, – сказал он. Голос его потерял профессиональную ровность, в нём появилась какая-то странная, сухая хрипотца. – Это… артефакт».

«Чья?» – спросила Вера, уже зная ответ.

«Моей сестры. Анны. Ей было десять. Она… её не стало семь лет назад».

Он подошёл к полке, взял чашку в руки с такой осторожностью, словно это была хрустальная ваза, а не грубая керамика.

«Она сделала её в кружке. Подарила мне. Говорила, что я пью из неё слишком горячий кофе и должен остужать. Я… я сказал, что она криво склеила донышко. Что оно потечёт». Он замолчал, глядя на чашку. Его пальцы сжались вокруг неё так, что костяшки побелели. «Через неделю её не стало. Она не дописала сочинение. Не доиграла в куклы. Не доскучала на уроках математики. И не… не закончила эту чашку. Она хотела покрыть её глазурью. Но так и не решила, какой цвет выбрать».

Он повернулся к Вере. В его глазах, всегда таких ясных и контролируемых, бушевала настоящая буря. Боль, гнев, вина, и над всем этим – та же холодная, аналитическая ярость, с которой он подходил ко всему.

«Вот он, мой личный «носитель», Вера Ильинична. Самый мощный из всех. И он ничего не транслирует. Только тишину. Тишину несделанного выбора. Я изучал её смерть, как изучаю все смерти. Я построил модель её убийцы, вышел на его след. Но я ошибся в одной переменной. В переменной желания. Он убил её не потому, что она была свидетельницей. Он убил её, потому что она… улыбнулась ему. Потому что в её улыбке не было страха. А было… любопытство. Иррациональное, глупое, человеческое желание – понять, почему этот дядя такой грустный. Эту переменную я отбросил как статистический шум. И из-за этого опоздал на сорок три минуты».

Он протянул ей чашку. Его рука не дрожала. Она была твёрдой, как скала.

«Возьмите. Прикоснитесь. Скажите мне… скажите, какого цвета глазурь она бы выбрала. Какое её последнее незавершённое желание, связанное с этой чашкой».

Вера отпрянула. «Нет. Лев… Лев Донатович, я не могу. Это слишком личное».

«ВСЁ ЛИЧНОЕ! – его голос впервые сорвался, ударившись о стены пустой квартиры, как выстрел. – Вся эта работа, весь этот бред с желаниями – он личный! Вы думаете, я случайно нашёл вас? Я искал таких, как вы. Всюду. По всему миру. Потому что логика не даёт ответа! Логика даёт только схемы, а схемы ломаются о реальность! Мне нужны… данные. Не логические. Эмпатические. Мне нужно знать, что она чувствовала. Что хотела. Хоть что-то!»

Он стоял перед ней, дыша неровно, сжимая в руках хрупкую чашку. В этот момент он не был криминальным гением. Он был старшим братом, который не сберёг сестрёнку. Который пытался залатать дыру в собственной вселенной единственным способом, который знал, – собирая факты. Даже если эти факты добывались через боль другого человека.

Вера смотрела на него. На его белое от напряжения лицо. На чашку в его руках. Она думала о своём правиле – не касаться личного. О своей броне из перчаток и белых стен.

А потом она подумала о той девочке. Об Ане. Которая так и не выбрала цвет глазури.

Она медленно, очень медленно сняла перчатку. Подошла к нему. Не взяла чашку из его рук. Она просто положила свою голую ладонь поверх его пальцев, сжимающих керамику.

И закрыла глаза.

-–

Тишина. Не та стерильная тишина его квартиры. Другая. Шумная, живая тишина детской комнаты. Пахло краской, клеем и яблоками. Где-то играло радио. И чувство… чувство сосредоточенной, серьёзной радости. Девочка склонилась над чашкой, кончик языка высунут от усердия. И желание… не о цвете. Оно глубже. Оно о признании. Желание, чтобы старший брат, такой умный, такой важный, такой всегда занятый, увидел. Увидел, что она старалась. Что она сделала эту штуку для него. Чтобы он улыбнулся. Не той своей редкой, сдержанной улыбкой. А по-настоящему. Чтобы глаза засветились. И чтобы он сказал: «Молодец, Ань».

А потом – смутное, едва осознанное. Она видела глазурь в магазине. Бирюзовую. С крошечными золотыми блёстками. Как крылья стрекозы. Она хотела, чтобы чашка была волшебной. Чтобы, когда брат пьёт из неё, в кофе попадали эти блёстки и делали его день чуть-чуть светлее. Но она боялась, что не получится. Что блёстки сольются, а бирюза будет кричать. И она так и не решилась.

Последнее, связанное с чашкой, желание: «СДЕЛАТЬ ИДЕАЛЬНО. ЧТОБЫ ОН ПОНЯЛ».

-–

Вера открыла глаза. Её ладонь всё ещё лежала на его руке. Она увидела, как по его лицу катится одна-единственная, идеально ровная слеза. Он даже не заметил её.

«Бирюзовая, – прошептала она, и её голос звучал хрипло от слёз, подступающих к её собственному горлу. – С золотыми блёстками. Как крылья стрекозы. Она хотела… чтобы чашка была волшебной. Чтобы твой день стал светлее. Но боялась, что испортит. Её желание… было сделать идеально. Чтобы ты понял».

Лев Орлов не двигался. Он смотрел на чашку, потом на её руку, лежащую на его. Потом медленно, очень медленно, его пальцы разжались. Он позволил ей взять чашку.

Она держала её, чувствуя шершавость неглазурованной керамики, неровности клея. И вместе с этим – эхо детского усердия, смешанного со страхом не угодить.

«Спасибо», – сказал он наконец. Его голос был сломанным, тихим. «Это… это данные. Самые важные данные, которые у меня когда-либо были».

Он отвернулся, подошёл к окну, утирая лицо рукавом свитера. Его плечи были напряжены.

«Вы сегодня свободны, Вера Ильинична. Уходите. Пожалуйста».

Она кивнула, хотя он её не видел. Поставила чашку обратно на полку. Надела перчатку. Направляясь к двери, она обернулась. Он стоял у окна, спиной к комнате, глядя в серый городской вечер. Одинокий силуэт в пустой, белой коробке.

«Лев, – сказала она мягко. – Она не боялась. Того человека. В её желании… не было страха. Было любопытство и… жажда сделать что-то хорошее. Для тебя».

Он не обернулся, только слегка склонил голову, будто приняв этот новый факт к сведению.

Вера вышла, тихо закрыв за собой дверь.

На улице шёл холодный осенний дождь. Она шла, не чувствуя его. Внутри у неё всё горело. Она только что нарушила все свои правила. Коснулась самого личного, самого болезненного. И не сломалась. Она дала ему то, чего не могла дать логика. Кусочек души его сестры.

И он дал ей понять нечто важное. Его холодность, его расчёт – это не отсутствие чувств. Это дамба, возведённая вокруг океана боли. И сегодня в этой дамбе появилась трещина. Через неё просочилась их общая, странная связь: он – архивариус логики, она – архивариус чувств. Оба – хранители мёртвых. Оба – сломленные теми, кого не смогли спасти.

Она зашла в ближайший магазин. Купила самую дорогую, самую красивую тетрадь в тёмно-синем кожаном переплёте. Дома, сняв перчатки, она прикоснулась к ней и попыталась, как учил Орлов, вложить своё желание.

«Я хочу записывать. Всё. Чтобы не забыть. Чтобы понять».

Она не почувствовала ничего, кроме прохлады кожи и запаха новой бумаги. Но это было её первое, сознательное, крошечное вещание в эфир. Её первая запись в новом каталоге.

Она открыла тетрадь на первой странице и вывела аккуратным почерком:

«Протокол №1. Чашка. Бирюза с золотом. Желание быть идеальной для брата. Страх не справиться. Сопутствующие ощущения: запах яблока и клея, звук радио, тактильное – шершавая глина».

Она писала, и слёзы капали на бумагу, оставляя морщинистые следы. Она плакала не только за девочку Аню. Она плакала за себя. За ту восьмилетнюю девочку, которая прикоснулась к маминому халату и узнала страшную правду о мире.

Но теперь у неё был не просто дар-проклятие. У неё была методика. И был он. Лев. Их странный, болезненный альянс.

Она закончила запись и закрыла тетрадь. За окном уже стемнело. Город светился миллионами огней, за каждым из которых жили люди со своими желаниями, страхами, незавершёнными делами.

А где-то в этом городе ходил «Библиофил». Он тоже вёл свой каталог. Свой чёрный, извращённый список.

Теперь у неё был свой. Синий. И в нём была первая запись – не о смерти, а о любви. Недоделанной, испуганной, но настоящей.