ПРИЗРАКИ ЖЕЛАНИЙ

Денис Убирайло

ПРИЗРАКИ ЖЕЛАНИЙ

ПРИЗРАКИ ЖЕЛАНИЙ

Дорогой читатель,

Прежде чем вы перевернёте эту страницу, задумайтесь на мгновение: какое ваше самое сокровенное, невысказанное желание лежит прямо сейчас где-то в глубине, как забытая книга на дальней полке?

Эта история – не только о детективе, не только о даре и проклятии. Она о тех беззвучных эхо, что остаются после нас: невысказанных «люблю», несделанных шагов, непрожитых жизней. О призраках, которые мы сами создаём, даже не подозревая об этом.

Она для тех, кто когда-либо чувствовал тихий голос чего-то незавершённого. Кто понимает, что иногда самые страшные тайны – не в преступлениях, а в молчании между людьми.

Приготовьтесь прикоснуться к миру, где чувства оставляют следы, а прошлое никогда не отпускает. Но где в самой глубине тьмы всегда теплится свет – свет понимания.

Переверните страницу. Ваше путешествие начинается.

-–

ПРОЛОГ. ЧТЕНИЕ МОЛЧАНИЯ

Мама умерла тихо. Во сне. Так сказали врачи: «Не проснулась». Восьмилетняя Вера стояла на пороге спальни и думала, что это похоже на то, как папа «не досмотрел фильм» – уснул, а телевизор ещё работает. Только мамин «телевизор» выключился навсегда.

Утром, когда в квартире запахло чужими людьми и формальными словами, она прокралась в спальню. Мамин халат висел на спинке стула, тёплый и мягкий, хотя мама уже была холодной. Вера прижалась к нему лицом, вдохнула знакомый запах лавандового мыла и чего-то ещё, только маминого.

И тогда это случилось.

Не голос. Не картинка. Вкус.

Тёплого яблочного пирога с корицей. Такого ясного, такого реального, что у неё задрожали челюсти, словно она действительно жуёт. А за вкусом пришло ощущение – шершавой ткани дивана под босыми ногами, осеннего солнца из окна, льющегося на раскрытую книгу. И звук. Несуществующий звук колыбельной, тихой, спотыкающейся на высоких нотах.

А потом – чувство. Огромное, нежное, тяжёлое, как одеяло. Желание. Не сформулированное словами, но кристально ясное. Желание, чтобы это воскресенье длилось вечно. Чтобы пирог никогда не заканчивался. Чтобы младший брат, которого она так и не родила, спал у неё на груди, а она напевала ему эту самую колыбельную.

Желание, растянувшееся на целую несбывшуюся жизнь.

Вера отпрянула, задыхаясь. Яблочный привкус ещё был на языке, но в комнате пахло только лекарствами и пылью. Она смотрела на халат, и её осенило страшное, детское и безжалостно точное прозрение.

Умирают не люди. Людей увозят в чёрных машинах. Умирают их «хотелки». Их мечты о пирогах, колыбельных и нерождённых детях. И они остаются тут, прилипают к вещам, как бесплотные, вечно голодные призраки.

Она тогда не знала, что это первый урок. Что её дар – не дар, а способность слышать агонию этих призраков. Что она станет их хранителем, их могильщиком, их последним читателем.

Ей было восемь. Она уже была обречена.

-–

ГЛАВА 1. БИБЛИОТЕКА МЁРТВЫХ МЕЧТ

Тишина библиотеки особого свойства. Это не отсутствие звука, а его слои: шелест страниц, скрип деревянных полок, далёкие шаги в соседнем зале, собственное сердцебиение в ушах. Вера любила эту тишину. В ней можно было спрятаться.

Её королевство называлось «Отдел редких книг и рукописей». Здесь царил строгий, почти монастырский порядок. Температура – 18 градусов. Влажность – 55%. Свет – приглушённый, безупречно рассеянный. Никаких окон. Никаких случайностей.

На Веру были надеты белые хлопчатобумажные перчатки. На столе перед ней лежал потрёпанный том начала XIX века – сборник стихов какого-то забытого романтика. Она аккуратно, специальным ножичком, подцепляла старый, осыпающийся клей по корешку. Движения были отточены до автоматизма. Мысли – чисты, как хирургический скальпель.

Не думать. Не чувствовать. Только процесс. Бумага. Клей. Давление.

Так она жила последние десять лет. После материнского халата были другие вещи: дедовская зажигалка, от которой в горле вставал комок невысказанной гордости; брошь подруги мамы, пронизанная завистью к чужому отпуску; школьный учебник, пропитанный тоской по пятерке, которая так и не была получена.

Она научилась защищаться. Правило первое: минимум личных вещей. Её квартира – белые стены, деревянный пол, кровать, стол, стул. Никаких фотографий, безделушек, сувениров. Правило второе: перчатки на улице, в транспорте, в любом публичном месте. Правило третье и главное: работа. Реставрация книг – идеальный щит. Книги хранили желания, но эти желания были часто абстрактны, расплывчаты, принадлежали не конкретному человеку, а эпохе, идее. Или были уже переработаны, пропущены через сито авторского замысла. Это была безопасная дистанция.

«Вера Ильинична?»

Она вздрогнула. Голос принадлежала Семёну, коллеге, пожилому библиографу с вечно встревоженным лицом.

«Да?»

«Вас… к директору. И… там какие-то люди. Из полиции, кажется».

В сердце упал холодный камень. Перчатки, проверила она мысленно. На месте.

Кабинет директора пах кофе и беспокойством. За большим столом, кроме самой директрисы – сухой, подтянутой женщины по имени Галина Борисовна, – сидели двое. Мужчина в строгом костюме, лицо усталое, и женщина в форменной рубашке.

«Вера Ильинична, это следователь Ковалёв и капитан Петрова, – Галина Борисовна говорила тихо, как на похоронах. – Произошло… ЧП. В основном хранилище №3. Обнаружили… тело».

Вера медленно кивнула, стараясь, чтобы лицо оставалось просто вежливым и немного шокированным.

«Мы опрашиваем всех сотрудников, кто был в этом крыле в последние дни, – сказал следователь Ковалёв. Его голос был плоским, лишённым окраски. – Вы работали там позавчера?»

«Да. Я поднимала подшивку «Литературной газеты» за 1972 год для исследователя».

«Ничего необычного не заметили? Странных звуков? Посторонних?»

«Нет. Там всегда тихо».

Капитан Петрова, женщина с внимательными глазами, изучала её. «Вы часто бываете там в одиночку? Не страшно?»

«Там книги, – просто ответила Вера. – Книги не причинят вреда». В отличие от желаний, которые в них запеклись, – достроила она мысленно.

Её отпустили через десять минут. Но на выходе Галина Борисовна окликнула: «Вера Ильинична, и ещё… Они попросили специалиста. Криминального психолога. Он будет завтра. Попросил предоставить ему доступ и… показать место. Можете вы?»

Протест застыл на языке. Но отказаться – значит вызвать подозрения, привлечь внимание. Правило четвёртое: будь незаметной.

«Хорошо, – сказала она. – Во сколько?»

-–

Хранилище №3 было царством бетона, металла и слабого зеленоватого света. Воздух пах пылью, старостью и теперь – ещё чем-то чужим, химическим. Место оцеплено жёлтой лентой.

Вера ждала, заложив руки за спину, плотно сцепив пальцы в перчатках. Шаги раздались чёткие, быстрые, не в такт с эхом под сводами. Из полумрака вышел он.

Он не был похож на её представление о психологе. Ни очков, ни бороды, ни доброго взгляда. Высокий, в идеально сидящем тёмно-сером пальто. Лицо – острые скулы, прямой нос, губы, сложенные в тонкую, не выражающую ничего линию. И глаза. Светлые, почти прозрачные. Они скользнули по ней, по стеллажам, по жёлтой ленте, и она почувствовала себя не человеком, а объектом в поле зрения очень точного сканера.

«Вера Ильинична? – Голос был низким, спокойным, без тёплых интонаций. – Лев Донатович Орлов. Благодарю за помощь».

Он протянул руку. Вера на миллисекунду задержала взгляд на его кожаной перчатке. Хорошо. Она сняла свою правую перчатку и пожала его руку. Крепкое, сухое рукопожатие. Ничего. Ни единой вспышки. Только холод кожи и лёгкое давление. Облегчение волной прокатилось по спине.

«Тело обнаружили здесь», – она повела его к дальнему стеллажу, где на полу ещё виднелся меловой контур.

Орлов не глянул на контур. Его внимание привлекло кресло рядом – старое, потёртое библиотечное кресло. На нём лежала книга. В дорогом, современном переплёте.

«Это не из наших фондов, – тихо сказала Вера. – Этого здесь не было».

«Его оставили, – констатировал Орлов. Он не стал надевать дополнительных перчаток, просто наклонился, рассматривая книгу. Это был Данте. «Божественная комедия». Иллюстрированное издание. – Сидел в кресле, читал. Или делал вид. Убили аккуратно. Инъекция. Без борьбы».

Он поднял глаза на Веру. Его взгляд был тяжёлым, неподвижным. «Что вы чувствуете, глядя на это?»

Вопрос застал врасплох. «Я… Шок. Ужас. Как и все».

«Нет, – он мягко покачал головой. – Не как все. Вы здесь работаете. Вы знаете этот зал, его ритм. Что здесь не так, помимо очевидного?»

Вера обвела взглядом помещение. Стеллажи стояли ровно. Книги на местах. Пыль… Пыль на полу у кресла была слегка нарушена не только вокруг контура, но и с другой стороны, будто кто-то долго стоял, глядя на умирающего.

«Тот, кто это сделал… он наблюдал, – вырвалось у неё. – Он не убежал сразу. Он смотрел, как тот умирает».

Орлов слегка приподнял бровь. «Интересно. Почему?»

Она пожала плечами, желая, чтобы этот допрос закончился. «Не знаю. Может, хотел убедиться».

Психолог медленно выпрямился. Его взгляд снова упал на неё, но теперь в нём было нечто иное. Не сканирование, а… узнавание.

«Вера Ильинична, – произнёс он тихо, почти интимно. – Когда вы вошли, вы инстинктивно отдернули руку, проходя мимо этого стеллажа. – Он кивнул на соседнюю стойку. – Почему?»

Кровь отхлынула от лица. Она этого даже не заметила. Там, на той полке, лежал грубо переплетённый том заводских инструкций 50-х годов. И от него, как от раскалённой плиты, исходила волна чего-то тяжёлого, липкого. Она отвела взгляд.

«Я… Я боялась задеть, повредить что-то на месте преступления».

«Ложь, – сказал он просто, без упрёка. – Вы боитесь не повредить. Вы боитесь прикоснуться. Потому что когда вы прикасаетесь к вещам, которые были важны для умерших, вы чувствуете нечто большее, чем просто память о них. Вы чувствуете то, что они не успели сделать. Их незавершённые желания».

Мир сузился до точки. Зелёный свет, бетонные стены, его бледные, всевидящие глаза. У неё перехватило дыхание. Никто. Никогда. Ни мать, ни врачи, ни друзья – никто не говорил этого вслух.

«Я… я не знаю, о чём вы», – прошептала она, но голос предательски дрогнул.

«Знаете, – он сделал шаг ближе. Не угрожающе, а как учёный, приближающийся к редкому образцу. – Феномен эмпатической рецепции, привязанной к тактильным стимулам от объектов эмоциональной заряженности. Я читал исследования. Гипотетические. Никогда не встречал реального случая. До сегодня».

«Вы… вы ошибаетесь».

«Прямо сейчас ваша рука, – он кивнул на её правую, всё ещё голую, руку, – слегка дрожит. Вы побледнели. Вы пытаетесь не смотреть на тот том инструкций на полке 14-B. Потому что от него исходит сигнал. Какой?»

Это был не допрос. Это была вивисекция. Он вскрывал её пинцетом и скальпелем собственных слов. Она чувствовала себя загнанным зверём.

«Уходите, – хрипло сказала она. – Или я позову охрану».

Орлов отступил на шаг, давая ей пространство. Его выражение лица не изменилось. «Я не враг, Вера Ильинична. Напротив. Я могу быть единственным, кто вас понимает. И кто может вам помочь».

«Мне не нужна помощь».

«Нужна, – настаивал он. – Потому что тот, кто оставил здесь Данте, он не случайный убийца. Он коллекционер. Он собирает необычные смерти. А вы… вы самый необычный свидетель, который только может быть. Он может вас найти. Или вы… можете найти его».

Он вынул из кармана пальто визитку, простую, чёрную на белом. «Мой номер. Подумайте. Я предлагаю не сотрудничество со следствием. Я предлагаю сделку знаний. Вы помогаете мне войти в его разум через эти… эманации. А я научу вас контролировать ваш дар. Блокировать его. Фильтровать. Жить, а не выживать».

Он положил визитку на ближайший стеллаж, рядом с потрёпанным Прустом.

«Вы сейчас чувствуете только боль и хаос, – сказал он, уже поворачиваясь к выходу. – Но это данные. Беспорядочные, сырые данные. Я могу научить вас их систематизировать. Превращать шум в информацию. А информация – это сила, Вера Ильинична. Сила, которая может защитить».

Его шаги затихли вдали. Она осталась одна в зелёном полумраке, дрожа всем телом. Её взгляд упал на визитку. Потом – на том Данте в кресле.

И прежде чем сознание остановило её, её голая рука потянулась к книге.

Всего одно прикосновение. Чтобы понять, кто он. Чтобы понять, прав ли этот Орлов.

Кончики пальцев коснулись прохладной кожи переплёта.

И мир взорвался тишиной.

Не звуком. Не изображением. Ощущением абсолютной, леденящей ясности. Как будто все мысли в голове вдруг выстроились в идеально прямую линию. И в центре этой ясности горело одно-единственное, кристальное, навязчивое желание:

«ЧТОБЫ МЕНЯ ПРОЧЛИ. ВНИМАТЕЛЬНО. ДО ПОСЛЕДНЕЙ ЗАПЯТОЙ. ДО ПОСЛЕДНЕЙ КРОВАВОЙ ТОЧКИ».

Оно было не злым. Оно было отчаянным. Жаждущим. Желанием быть не просто замеченным, а понятым до самых тёмных глубин.

Вера отшатнулась, прислонилась к холодному стеллажу, судорожно глотая воздух. Сердце колотилось, как птица в клетке.

Орлов был прав. Во всём.

Убийца собирал не тела. Он собирал моменты перехода. И он оставил ей своё визитное послание. А Лев Орлов… он предложил ключ. Ключ от её собственной тюрьмы.

Дрожащими руками она подняла с пола визитку. Чёрные буквы на белом: ЛЕВ ОРЛОВ. КРИМИНАЛЬНЫЙ КОНСУЛЬТАНТ. И номер.

Она сжала картонку в кулаке, ощущая, как её острые края впиваются в кожу ладони.

Снаружи, за толстыми стенами хранилища, гудел город. Мир обычных людей, обычных желаний: доехать до дома, поужинать, посмотреть сериал.

А здесь, в тишине, рождался новый мир. Мир, где она больше не была просто сумасшедшей девушкой, боящейся прикосновений. Она была свидетельницей. Расшифровщиком. Мостом между миром живых и миром несбывшихся «хотелок».

И у неё теперь был проводник в этот ад. Холодный, расчётливый и, возможно, такой же повреждённый, как она сама.

Она надела перчатку, пряча голую кожу. Потом медленно, очень медленно, подняла глаза на тот самый стеллаж 14-B. На грубый переплёт заводских инструкций.

Что ты хранишь? – подумала она с новой, странной смесью ужаса и любопытства. Какое желание умерло вместе с твоим хозяином?

Впервые за много лет она задала этот вопрос не со страхом, а с тенью чего-то, что могло бы стать целью.

Она повернулась и пошла к выходу, крепко сжимая в кармане визитку человека, который увидел её призраков.

Начиналась охота. И она была одновременно и охотником, и приманкой.

-–

(Продолжение следует…)

-–

И это только начало. Дорогой читатель, мы прошли лишь первые шаги в мир «Призраков желаний». Впереди – погружение в бездну чужих «хотелок», опасный танец с умом, который видит логику в безумии, и встреча с коллекционером, для которого смерть – лишь способ остановить прекрасный момент несбывшегося.

Вы готовы идти дальше? Прикосновение к следующей главе ждёт вас.

ГЛАВА 2. ПРОТОКОЛ СОПРИКОСНОВЕНИЯ

Кабинет Льва Орлова оказался не в полицейском участке, а в неприметном деловом центре на набережной. Стеклянная дверь с матовой табличкой «О.К. Консалтинг». Внутри – стерильная чистота: белые стены, чёрный кожаный диван, стеклянный стол, на котором стоял только компьютер и идеально ровная стопка бумаг. Ни книг, ни картин, ни растений. Воздух пах озоном от кондиционера и лёгкой нотой дорогого мыла.

Вера чувствовала себя лабораторной мышью, забредшей в кабинет хирурга.

«Присаживайтесь, – сказал Орлов, не поднимая глаз от монитора. Он был в простой белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. На запястье – часы с тонким циферблатом, без лишних деталей. – Чай? Кофе? Вода?»

«Ничего, спасибо», – прошептала она, опускаясь на край дивана. Перчатки были на месте, обе. Она сцепила руки на коленях, чтобы скрыть дрожь.

Орлов откатился от стола на своём кресле и повернулся к ней. Его взгляд был таким же оценивающим, как и в хранилище.

«Вы пришли. Значит, моя гипотеза верна, и предложение вас заинтересовало. Давайте начнём с основ. Расскажите, как это работает. Детально».

Вера кашлянула. Горло пересохло. «Я… прикасаюсь к вещам. Личным вещам людей, которые умерли. И я чувствую… не их воспоминания. А то, чего они сильно хотели в момент, связанный с этой вещью, но не получили. То, что осталось незавершённым».

«Чувствуете. Каналы восприятия? Зрительные образы? Звуки? Тактильные ощущения? Эмоциональные состояния? Все вместе?»

Она замерла. Никто никогда не спрашивал её так, как будто это была техническая спецификация. «Всё вместе. Но не всегда. Иногда – только вкус. Или запах. И эмоция. Как… как вспышка. Яркая, всепоглощающая. Она накатывает и проходит».

«Длительность?»

«От доли секунды до… нескольких минут. Если желание было очень сильным».

«Физиологические последствия?»

«Тошнота. Головокружение. Тахикардия. Иногда – мигрень. Если очень сильное – временная потеря ориентации. Как… как перегрузка».

Орлов кивнул, набирая что-то на клавиатуре. «Адаптационные механизмы? Что вы делаете, чтобы снизить воздействие?»

«Я… избегаю прикосновений. Ношу перчатки. Минимизирую личные вещи».

«Примитивно, но логично, – заключил он. – Вы действуете методом изоляции. Интересно. Вы никогда не пытались не блокировать сигнал, а… фильтровать его?»

Вера уставилась на него. «Как?»

«Ваш мозг – приёмник. Сейчас он настроен на все частоты одновременно и на максимальную громкость. Вас заливает шум. Нужно научиться настраивать селектор. Концентрироваться не на эмоциональной составляющей желания, а на его физическом носителе. На материале. Вы реставратор. Вы понимаете бумагу, кожу, ткань, металл. Используйте это. Когда чувствуете вспышку – немедленно переключайте фокус. Не «я чувствую тоску». А «эта тоска идёт от предмета, который является кожаным переплётом, дублёным в 1953 году, с использованием красителя на анилиновой основе». Отделяйте сообщение от среды».

Он говорил так просто, как будто объяснял, как чинить кран. Вера слушала, раскрыв рот. Это… имело смысл. Безумный, извращённый смысл.

«Попробуем, – сказал он и открыл ящик стола. Оттуда он извлёк небольшой металлический контейнер. Надел тонкие латексные перчатки. – Это личное дело. Из архивов. Вещи, изъятые с мест нераскрытых убийств. Недавних. Сигнал должен быть свежим и мощным. Вы будете тренироваться. Я буду записывать ваши реакции».

Он открыл контейнер. Внутри, в прозрачном пакете, лежала женская запонка в виде маленькой серебряной совы.

«Жертва – Татьяна Миронова, 34 года. Убита три недели назад. Запонка найдена в её руке, сжатой в кулаке. Предположительно, сорвана с нападавшего. Но ДНК посторонней не обнаружено. Возможно, её собственная. Ваша задача: взять предмет. Опишите первую вспышку. Затем попытайтесь переключиться на физические параметры. Я буду задавать вопросы. Готовы?»

Сердце Веры бешено колотилось. Она с ненавистью смотрела на запонку. Она не хотела знать, чего не успела захотеть эта женщина. Она хотела закрыть глаза и убежать.

Но она сняла правую перчатку. Пальцы холодные, влажные.

«Делайте», – сказал Орлов. Его голос был нейтрален, но в нём сквозила та же холодная любознательность, с какой он, должно быть, рассматривал под микроскопом редкий вирус.

Вера взяла запонку.

-–

Мир растворился в звуке. В грохоте метро. В скрежете тормозов, в гуле голосов, в ритмичном стуке колёс. И поверх этого – голос. Мужской, приятный, чуть насмешливый:

«…и тогда сова становится не символом мудрости, а символом того, кто бодрствует, когда все спят. Как ты, Таня. Ты всегда настороже».

А потом— чувство. Острое, колющее, сладкое и горькое одновременно. Желание. Желание поверить. Поверить, что этот голос говорит правду. Что она – особенная. Что её бодрствование кому-то нужно. Желание положить голову на плечо незнакомца в переполненном вагоне и на секунду закрыть глаза. Всего на секунду.

И тут же – удар. Не физический, а удар предательства. Осознание, что голос лгал. Что «сова» – не комплимент, а насмешка. И последнее, пронзительное, яростное желание, вырвавшееся из самой глубины:

«УСЛЫШЬ. УСЛЫШЬ, КАК Я ЛОМАЮСЬ».

-–

Вера дернулась, как от удара током. Запонка выскользнула из пальцев и со звонком упала на стеклянный стол. Она тяжело дышала, перед глазами плясали чёрные точки.

«Первичный отчёт, – раздался голос Орлова. Он сидел, не шелохнувшись, руки сложены на столе. – Что было?»

«Метро… – выдохнула она. – Голос мужчины. Комплимент… про сову. Она хотела… хотела поверить ему. Расслабиться. А потом… она поняла, что он её обманывает. И её последнее желание… чтобы он услышал, как она… ломается».

Орлов быстро печатал. «Хорошо. Конкретика. Теперь вторичный отчёт. Материал предмета».

Вера с трудом перевела взгляд на запонку. «Серебро… 925 пробы. Машинная обработка, но детализация когтей… ручная доработка. Следы… следы окисления в углублениях. Её давно не чистили. На задней стороне… царапина. Свежая. Как будто её… оторвали».

«Отлично, – сказал Орлов, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. – Вы смогли переключиться. Эмоциональная перегрузка снизилась на 40%, судя по вашей физиономической реакции. Вы поняли принцип».

Он откатился к мини-барчику, встроенному в стену, и налил в стакан воды. Пододвинул его к Вере.

«Пейте. Медленно».

Она выпила. Вода была ледяной, но она помогла прочистить сознание.

«Кто… кто был тот мужчина?» – спросила она хрипло.

«Неизвестно. Возможно, убийца. Возможно, случайный попутчик, чей голос она запомнила в последние минуты. Важно другое. Её желание – «чтобы услышали, как она ломается». Это не желание жизни. Это желание быть увиденной в своей агонии. Созвучно с посланием нашего «Библиофила» – «чтобы меня прочли». Мы имеем дело не с банальным маньяком. Мы имеем дело с нарциссической травмой, вывернутой наизнанку. Он не просто убивает. Он создаёт сцену, где жертва играет свою последнюю, незавершённую пьесу. А он – режиссёр и единственный зритель».

Он снова посмотрел на неё, и в его глазах горел холодный, безэмоциональный огонь исследователя, напавшего на след.

«Вы, Вера Ильинична, для него можете стать… соавтором. Единственным существом, способным не просто увидеть спектакль, но и прочувствовать его замысел. Это делает вас уникально ценным. И уникально уязвимым».

«Что мы будем делать?» – спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, более твёрдым.

«Мы будем тренировать ваш «селектор». Каждый день. Я буду давать вам вещи – сначала слабые, потом сильнее. Вы будете учиться не тонуть в сигнале, а извлекать из него данные. Параллельно мы будем анализировать дело «Библиофила». Вы будете моим сенсорным детектором. Я – аналитическим процессором. Вместе мы построим его психологический портрет не на предположениях, а на эмпарических данных».

Он поднялся и подошёл к окну, глядя на серую ленту реки. «А ещё я научу вас кое-чему ещё. Технике «тихого прикосновения».

Вера нахмурилась. «Что это?»

«Вы будете прикасаться к вещам, которые принадлежали… никому. Или вам самим. И концентрироваться на создании своего собственного, слабого желания. Например: «Я хочу, чтобы чай остыл». И пытаться «почувствовать» это своё желание через предмет. Это тренировка контроля над каналом. Чтобы вы могли не только принимать, но и… слегка модулировать сигнал. Заявлять о своём присутствии в эфире».

Идея показалась ей кощунственной и невероятной. «А если… если это привлечёт его внимание? «Библиофила»?»

Орлов повернулся. На его лице впервые промелькнуло что-то, почти похожее на улыбку. Без тепла, лишь как изгиб лезвия.

«Возможно. Но если он почувствует в эфире ещё одного «вещателя», ещё одного знатока языка желаний… он либо испугается и уйдёт в тень. Либо… выйдет на контакт. И тогда мы его поймаем. Это риск. Но игра стоит свеч. Вы согласны?»

Вера посмотрела на свою правую руку, лежащую на колене. Бледную, с тонкими, почти прозрачными венами. Руку, которая была и оружием, и раной, и дверью в мир призраков.