Белый Колодец

Отец доел, вытер рот рукавом, поднялся.

– Ну, я пойду во двор, курям корм задам, – сказал он. – А вы тут сидите, разговаривайте. Не видались сколько.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. В хате стало тихо. Только муха билась о стекло да потрескивали дрова в печи.

Егор отодвинул тарелку, посмотрел на Катерину в упор.

– Ты мёртвая, – сказал он негромко.

Она не изменилась в лице. Только улыбка стала чуть грустнее.

– Я знаю, – ответила она.

– Как ты здесь?

– Не знаю. Я помню только, как проснулась от холода. Лежала в воде, смотрела вверх, на звёзды. А потом вышла. И пошла сюда. К тебе.

– Когда это было?

– Давно. Или недавно. Я там время не чувствую.

Он смотрел на неё и видел – она говорит правду. Или ту правду, в которую сама верит. Но что-то в её словах было не так. Слишком ровно она говорила, слишком спокойно. Будто читала по писаному.

– Ты помнишь, как мы познакомились? – спросил он.

– На танцах в клубе, – ответила она мгновенно. – Ты пришёл с другом, а я с подружкой. Ты наступил мне на ногу, извинялся полчаса. Потом позвал в кино. Фильм был дурацкий, про любовь, а мы целовались на последнем ряду.

– Всё правильно, – кивнул он. – А какой у меня шрам на спине?

– Слева, под лопаткой. Откуда ты упал в детстве с забора. Там ещё бабка твоя прикладывала подорожник. Ты потом говорил, что это самое страшное воспоминание детства – бабкин подорожник на рану.

Он усмехнулся. Это знала только Катерина. Он никому не рассказывал про бабкин подорожник.

– А где мы поженились? – спросил он.

– В Калинове, в сельсовете. Свидетелями были Пашка Рябцев и моя двоюродная сестра из Волгограда. Потом гуляли у нас во дворе, пили самогон, и Пашка танцевал на костылях.

Она говорила всё правильно. Все детали, все мелочи, которые знали только двое. И голос был её, и интонации, и даже то, как она чуть прищуривала правый глаз, когда вспоминала что-то смешное.

– Тогда почему ты не ешь? – спросил он вдруг.

Она замерла.

– Я видела, – сказал он. – Ты не проглотила. У тебя во рту осталось, а потом исчезло. Ты не ешь.

Она опустила глаза, помолчала. Потом подняла голову и посмотрела на него уже без улыбки.

– Я не могу есть, Егор. Не получается. Еда для меня… она не нужна. Я пробовала, но она проходит сквозь. Понимаешь? Как вода сквозь сито. Я чувствую вкус, чувствую тепло, но внутрь ничего не попадает.

– А что попадает?

Она отвела взгляд, посмотрела в окно, туда, где чернел колодец.

– Вода, – сказала она тихо. – Только вода. Из колодца.

Егор почувствовал, как холодок пробежал по спине.

– Ты пьёшь из колодца?

– Каждую ночь. Если не пью, начинаю сохнуть. Кожа трескается, глаза болят. Он даёт мне силу.

– Он? Кто он?

Она не ответила. Встала из-за стола, подошла к окну, встала спиной к нему.

– Ты боишься меня, Егор?

– Я не знаю, что чувствовать. Я люблю тебя. Всё это время, с тех пор как получил письмо, я думал только о тебе. Я места себе не находил. А теперь ты здесь, и я… я не понимаю, кто ты.

Она обернулась. В глазах её стояли слёзы. Настоящие, живые, человеческие слёзы.

– Я та, кто тебя любит, – сказала она шёпотом. – Это правда. Всё остальное… оно во мне есть, но это не я. Это вода. Он заставляет меня делать то, чего я не хочу. Но я борюсь. Понимаешь? Я борюсь, чтобы остаться собой. Ради тебя.

– Кто – он?

– Колодец, – сказала она. – То, что в нём живёт. Оно древнее, Егор. Оно было здесь задолго до нас. Оно питается… не знаю, чем. Может, горем. Может, любовью. Когда я умерла, оно забрало меня. И теперь я – его часть. Но не вся. Часть меня – твоя. И я не хочу отдавать её.

Она подошла ближе, опустилась перед ним на колени, взяла его руки в свои. Ладони были холодные, но пальцы сжимали крепко, почти больно.

– Ты можешь прогнать меня, – сказала она. – Скажи «уходи», и я уйду. Навсегда. Я не смогу вернуться, даже если захочу. Но если ты оставишь меня… я постараюсь. Я буду бороться с ним каждый день, каждую ночь. Я хочу быть с тобой. Хотя бы немного. Хотя бы пока…

Она запнулась, не договорила.

– Пока что? – спросил он.

Она положила его руку себе на живот. Там, под тонкой тканью кофты, чувствовалась едва заметная выпуклость. Совсем маленькая, но он сразу понял.

– Это… – выдохнул он.

– Он во мне, – сказала она. – Я не знаю, как это случилось. Я была уже мёртвая, когда… но это твой. Я знаю. И он живой. Я чувствую его. Он толкается, он дышит. Он хочет родиться.

Егор отшатнулся, отдёрнул руку, вскочил.

– Этого не может быть! Ты мёртвая! Как…

– Я не знаю! – Она тоже встала, схватила его за плечи, заставила смотреть в глаза. – Я не знаю, Егор! Но это есть. И если я уйду сейчас – он тоже уйдёт. Погибнет. Ты хочешь этого?

Он стоял, смотрел на неё, и в голове было пусто. Мысли разбегались, как тараканы от света.

– Зачем ты пришла? – спросил он глухо. – Зачем он тебя послал?

– Он послал меня за тобой, – сказала она. – Он хочет, чтобы я привела тебя к нему. Чтобы ты стал таким же, как я. Чтобы мы были вместе – там, в воде. Но я не хочу. Я хочу, чтобы ты жил. И чтобы он жил. – Она снова коснулась живота. – Если ты прогонишь меня сейчас, я уйду. И он уйдёт со мной. А если оставишь… может быть, мы что-то придумаем. Может быть, его любовь сильнее, чем голод колодца.

– Чья любовь?

– Наша. Твоя и моя. И его. – Она кивнула на живот. – Он уже любит тебя. Я чувствую.

Егор молчал долго. Стоял, глядя в пол, и молчал. Потом поднял голову, посмотрел на неё.

– Ты не врёшь?

– Никогда тебе не врала. При жизни – ни разу. И сейчас не вру.

– Докажи.

– Чем?

– Сними платок.

Она удивилась, но послушно развязала узел, сняла платок. Волосы рассыпались по плечам – русые, длинные, чуть вьющиеся на концах. Такие же, как всегда.

– Повернись.

Она повернулась. Он подошёл, отвёл волосы с затылка. Там, на шее, чуть ниже линии роста волос, была родинка. Маленькая, тёмная, в форме полумесяца. Он помнил её, потому что часто целовал это место по ночам.

– Ещё, – сказал он. – Вспомни что-нибудь, чего никто не знает. Только мы двое.

Она задумалась на миг, потом улыбнулась.

– В первую брачную ночь ты обещал, что будешь носить меня на руках каждый день. Продержался неделю, а потом сказал, что у тебя спина болит. И я смеялась, а ты обижался. А через месяц купил велосипед, чтобы возить меня на багажнике.

Он невольно усмехнулся. Это было правдой.

– И ещё, – добавила она. – Ты боишься пауков. Не показываешь никому, но боишься. Когда мы жили в общежитии, ты каждую ночь проверял углы, прежде чем лечь. Я делала вид, что сплю, а сама смотрела и улыбалась.

Это тоже было правдой. Он действительно боялся пауков с детства, после того как один заполз ему в ухо, и пришлось ехать в больницу.

– Катя… – выдохнул он.

– Я здесь, – сказала она. – Настоящая. Вся, какая есть. Со всем, что во мне поселилось. Я понимаю, если ты не захочешь. Но я не могу уйти, не сказав тебе правды.

Он шагнул к ней, обнял, прижал к себе. Холод её тела проник сквозь рубаху, но ему было всё равно. Потому что она пахла тем же, чем пахла всегда – чуть сладковато, чуть терпко, тем особым запахом, который он ни с чем не мог спутать.

– Я не прогоню тебя, – сказал он в её волосы. – Не могу. И не хочу.

Она заплакала. Слёзы текли по её щекам, падали ему на рубаху, и они были горячими – первое тёплое, что он почувствовал от неё за это утро.

– Спасибо, – шепнула она. – Спасибо, Егор.

* * *

Они сидели на крыльце, когда солнце поднялось уже высоко и грязь на дороге начала подсыхать. Отец уехал в Калинов на велосипеде – за хлебом и за табаком. Игнат, уезжая, поглядел на них странно, но ничего не сказал, только перекрестил на дорогу.

Катерина сидела рядом, положив голову ему на плечо. Молчали оба.

– Расскажи мне про него, – попросил Егор. – Про колодец.

– Не хочу, – ответила она. – Боюсь.

– Чего?

– Что если расскажу, он услышит. И рассердится.

– Он может слышать?

– Не знаю. Иногда мне кажется, что он слышит всё. Каждое слово, каждую мысль. Особенно когда я думаю о нём.

– А что будет, если рассердится?

Она помолчала, потом ответила тихо:

– Заставит сделать что-нибудь… плохое. Такое, чего я не хочу.

– Ты можешь сопротивляться?

– Могу. Но тяжело. Особенно по ночам. Когда темно, он становится сильнее. Я просыпаюсь и чувствую, что должна идти к воде. Иногда я встаю и иду. А потом прихожу в себя уже на берегу, мокрая, и не помню, как туда попала.

– А если я буду рядом? Если разбужу?

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

– Попробуй. Если сможешь – может, и получится.

– Что он хочет от тебя?

– Чтобы я привела тебя. Чтобы ты стал таким же. Он говорит, что тогда мы будем вместе вечно. Никто не умрёт, никто не уйдёт. Всегда будем рядом.

– А ты?

– Я не хочу, – твёрдо сказала она. – Я хочу, чтобы ты жил. По-настоящему. Чтобы растил сына, если он родится. Чтобы старился, чтобы видел солнце. Чтобы помнил меня, но жил. Понимаешь?

– А ты?

– А я… я не знаю. Может, уйду. Может, останусь здесь, в воде. Буду ждать тебя. Но не забирать. Просто ждать.

Он обнял её крепче, прижал к себе.

– Я не хочу тебя терять, – сказал он. – Ни сейчас, ни потом. Никогда.

– Тише, – она приложила палец к его губам. – Не говори так. Он слышит.

Из-за угла дома вышла бабка Нюра. Шла медленно, опираясь на клюку, и смотрела на них пристально, не мигая. Подошла, остановилась в двух шагах, уставилась на Катерину.

– Здорова, – сказала она глухо.

– Здорова, баб Нюр, – ответила Катерина.

Бабка Нюра молчала долго, разглядывая её. Потом перевела взгляд на Егора.

– Ты что ж это, парень, нечисть в дом пустил? – спросила она прямо.

Катерина опустила голову, вцепилась в руку Егора.

– Она не нечисть, – ответил Егор. – Она моя жена.

– Жена твоя в земле лежит, – отрезала бабка Нюра. – А это… это вода. Пустая оболочка. Ты погляди на неё – глаза видишь? Она не моргает, Егор. Ни разу не моргнула, пока я тут стою.

Егор посмотрел на Катерину. Та сидела, глядя прямо перед собой, и действительно – не моргала.

– Баб Нюр, – начал он, но старуха перебила:

– Не спорь. Я сто лет живу, я таких видала. Варвару видала, Гришку Павлова видала. Они все сначала такие – ласковые, родные, любовь свою ищут. А потом начинают пить. Кровь пьют, жизненную силу. Ты утром встаёшь – а сил нет, будто мешки ворочал всю ночь. Это она тебя тянет, понял?

Катерина вскинула голову, посмотрела на старуху.

– Я не пью, – сказала она тихо. – Я борюсь. Я не хочу.

– А ночью? – спросила бабка Нюра. – Что ночью делаешь?

Катерина промолчала.

– То-то, – старуха покачала головой. – Ночью она не своя. Ночью он её ведёт. И если ты, Егор, не одумаешься, она тебя высосет досуха. А потом за дитя примется.

– Откуда вы про дитя знаете? – спросил Егор, холодея.

Бабка Нюра усмехнулась беззубым ртом.

– А у неё на лице написано. И пахнет от неё не как от живой. Сладко пахнет, как от тех яблок, что в погребе перележали. Это он так пахнет, колодец. Он её пропитал насквозь. И дитя, что в ней, тоже его. Не твоё оно, Егор. Колодезево.

– Моё! – Катерина вскочила, глаза её вспыхнули гневом. – Моё и его! Я не отдам!

Бабка Нюра отступила на шаг, перекрестилась.

– Господи, спаси и сохрани, – пробормотала она. – Того и гляди, проклянёт.

– Уходите, баб Нюр, – сказал Егор, вставая. – Уходите, не надо так.

– А ты не гони, – старуха погрозила ему пальцем. – Ты слушай. Если она родит – колодец силу получит. Ребёнок тот станет мостом между мирами. Он сможет и там жить, и здесь. И колодец через него будет тянуть живых, как через трубу. Всех, кто рядом. И тебя первого. Одумайся, Егор. Пока не поздно.

Она повернулась и пошла прочь, шаркая по грязи, не оглядываясь.

Егор и Катерина остались вдвоём. Она стояла, опустив голову, плечи её вздрагивали.

– Это правда? – спросил он тихо. – Про ребёнка? Про мост?

– Не знаю, – ответила она. – Может, и правда. Но я не хочу, чтобы он был мостом. Я хочу, чтобы он был сыном. Нашим сыном. И если я смогу… если мы сможем… он будет человеком. Настоящим. Только наполовину оттуда.

– А что для этого нужно?

Она подняла на него глаза, полные слёз.

– Чтобы ты меня не прогонял. Чтобы любил. Чтобы верил, что я справлюсь. И чтобы ночью… ночью ты меня будил, если я пойду к воде. Сильно будил, чтобы я очнулась.

– А если не очнёшься?

– Тогда… тогда делай что хочешь. Свяжи меня. Запри. Только не дай ему увести меня.

Он смотрел на неё и видел – она не врёт. Она действительно боится. Боится себя, боится ночи, боится того, что живёт в ней. И любит его – любит по-настоящему, той любовью, которая заставила её вернуться из небытия.

– Я попробую, – сказал он. – Только ты тоже борись. Ладно?

– Буду, – ответила она. – Обещаю.

Они сидели на крыльце до самого вечера, глядя, как солнце садится за холмы, как гаснет багрянец, как на хутор опускаются сумерки. Где-то лаяли собаки, где-то мычала корова, где-то бабы перекликались через плетни. Жизнь шла своим чередом, обычная, хуторская, и только они двое знали, что этой ночью начнётся их война.

– Егор, – сказала Катерина, когда совсем стемнело.

– А?

– Если я ночью пойду… ты не дай мне уйти. Сильно не дай. Я не хочу быть там одна.

– Не дам, – ответил он.

Она прижалась к нему, и он чувствовал, как дрожит её холодное тело. Или это он сам дрожал – от страха, от любви, от непонимания того, что с ними происходит.

А в конце улицы, у Белого колодца, вода поднялась почти до края и стояла чёрная, густая, и ждала.

Всегда ждала.

Глава третья. Ночь

Вечер опускался на хутор медленно, будто нехотя, как старая лошадь, которую запрягли после долгого дня. Солнце ушло за холмы, оставив после себя багровую полосу, которая всё сужалась и сужалась, пока не погасла совсем. И сразу потянуло холодом, сыростью, и ерик зашумел громче, будто тоже готовился к ночи.