52 рассказа о любви: Еженедельник

Свадьба на восемь персон

держать удар

Поздним вечером Марина ждала Славу, своего жениха, в пустом баре гостиницы. Здесь они должны были переночевать и здесь же, в ресторане, завтра должна была состояться свадьба. Шаги за спиной – она вздрогнула, обернулась: нет, не он. Человек стоял против света, заслоняя головой настенную лампу, – свет вокруг головы, как на иконе, честное слово! – и она спросила:

– Вы кто?

Он обошел стол, протянул руку, улыбнулся:

– Привет, родственница!

Это был Дубасов, старший двоюродный брат Славы с материнской стороны, поэтому у него была другая фамилия.

– А где Слава? – спросила Марина вместо «здрасьте».

– Едет, едет, – успокоил Дубасов.

– Это я знаю! – возразила Марина. – Он мне позвонил в три, когда выезжал. Сказал, что будет самое позднее в семь. А сейчас половина десятого.

– Надо ему позвонить.

– Я ему звоню все время. Глухо. Наверное, там какие-то зоны без связи.

– Наверное, – Дубасов кивнул. – Может, коньячку?

– Не хочу.

– А я возьму, с вашего позволения.

– Мы же на «ты»! – вдруг разозлилась она.

– Да, да, конечно. Так что, тебе взять? Нет? Но я все равно возьму… – Он пошел к стойке, стал что-то объяснять бармену.

Марина вдруг подумала: «А что Дубасов здесь делает? Зачем он тут? Ах да. Он же свидетель на свадьбе. Ему поручено привезти кольца». Они со Славой выбирали по интернету, а платил со своей карточки «кузен Дубасов», как называл его Слава. Поэтому и кольца доставили домой Дубасову. Почему? Она не спрашивала, да и какая разница. Вон коробочка торчит у него в кармане, издалека видно. Сейчас он ей отдаст кольца и уедет, и она опять останется одна.

Одна, одна!

* * *

Она очень сильно влюбилась в Славу, прямо с первого взгляда, и сейчас его любила, но господи, твоя воля, сколько сил ей стоило дотащить его до свадьбы!

Понятное дело. Кто она и кто он? Так ей мама говорила и отчим Федор Николаевич. Лучшая подруга Танька ей то же самое говорила, но с присказкой: ничего, обломаем. «Обломаа-им!» – вот так.

Она была красивая, но – просто учительница младших классов. А Слава работал в областной администрации, начальником, небольшим, потому что уж очень молодой: выпускник позапрошлого года. Сам был московский; в этом был какой-то фокус для карьеры, он должен был ровно год оттрубить у них, а потом в Москву, кажется, в мэрию, а оттуда уже дальше. У него папаша был ой-ой-ой кто – замминистра! Марина со Славой познакомилась, когда он в их школу приезжал передавать компьютеры по благотворительности. Они сразу друг на друга запали, само все получилось, слово за слово, кафе-прогулка-гости…

Он, конечно, думал, что будет легкое приключение, тем более что она на два года старше. На два года и восемь месяцев, если честно – почти на три. Она ему не сразу сказала. А когда сказала, он даже обрадовался, что не юную девочку соблазнил и теперь что-то должен, а просто – свободные отношения со взрослой женщиной.

Она его сильно любила, и он ее вроде тоже, смотрел в глаза, говорил разные нежности, но все равно она чувствовала, что совсем одна. Хотелось все бросить. Сказать: «Спасибо, Славочка, за любовь и радость, вот доработаешь свой год у нас – и прощай. Отпускаю!» Красиво. Благородно. Будет, что вспомнить.

Но подруга Танька сказала: «Обломаа-им!» И обломала. Она с ним сама поговорила. Встретила его после работы как будто случайно, прошлись полквартала пешочком. Танька не объяснила Марине, какие у нее там были аргументы и факты. Коротко так усмехнулась: «Убедила. Не спрашивай». Марина и не спрашивала, чего тут спрашивать: Танька жила с главным областным бандитом. Через три дня Слава сделал предложение. Через неделю поехали в Москву знакомиться с родителями и, кстати, с Мишей Дубасовым. «Дубасов, мой кузен!» – сказал Слава; тот поцеловал ручку, они перешли на «ты», а потом он в прихожей шепнул Марине:

– А ты неплохо держишь удар, родственница.

Она сначала не поняла, какой удар. Может быть, будущие свекор и свекровь как-то не так с ней разговаривали? Да, свекор почти ни слова не произнес. Но она ничего не заметила и Славе своему ничего не сказала.

Хотя после этих слов снова подумала, что она одна.

Год, который Слава должен был отработать в этом городе, скоро кончался, месяц оставался, даже меньше.

Свадьбу спланировали в самом узком семейном кругу. Родители Славы. Ее мама и отчим. Свидетели – Танька и Дубасов. Ну и жених с невестой. Всего восемь человек.

* * *

– Миша, – сказала она Дубасову, когда тот вернулся за столик с двумя бокалами коньяка. – Ты посиди со мной, пока Слава приедет. Ладно?

– Да, кольца! – вспомнил Дубасов и вытащил коробочку из кармана. – Сейчас возьмешь? Сумочка есть? Или чтоб я Славке передал?

– Все равно. Ну ладно, давай. Ты посидишь? Ты чего не отвечаешь.

– Посижу. – Дубасов взял бокал с коньяком, покрутил его, погрел в ладонях, понюхал, отпил чуть-чуть.

– Позвони Славе.

– Сейчас, – он достал телефон. Раздалось: «…или находится вне зоны действия сети».

Он видел, что она волнуется, утомлена и даже обозлена. Стал ей что-то рассказывать, развлекать беседой. Сказал, что Слава позавчера уволился, наконец, из областной администрации. Год уже прошел. Утром уложил все вещи в свой джип, и всё, здравствуй, Москва!

– Зачем он вообще к нам приезжал? – спросила Марина, как будто бы забыв, о чем ей Слава говорил.

– Чтобы потом могли хорошо доложить «там». – Дубасов посмотрел на потолок и объяснил чуть подробнее: – Главный дядя, который нашего Славика опекает, очень ценит ребят, чтоб с опытом работы в регионах. Ясно?

– Да, да, – Марина кивала, но видно было, что ничего не понимает и не интересуется; ей было не до московских карьерных фокусов.

Дубасов стал рассказывать о себе. О маме с папой: мама – доктор, папа – химик. О своей семье: женился на третьем курсе, на пятом – развелся. О работе: фармаколог, скорее теоретик. «Окончил мединститут, кандидат наук. Медик, но не врач, понятно?» Марина опять кивала. Потом рассказал про свою фамилию. Фамилия старинная. При советской власти дедушка гордился, что у Суворова был любимый денщик, простой солдат Прошка Дубасов. А потом, уже после перестройки, папа гордился адмиралом Федором Дубасовым, губернатором Москвы, который подавлял декабрьское восстание в революцию 1905 года. «Смешно, правда?»

Марина не понимала, что тут смешного. Она, кажется, была не слишком образованна. Про Суворова знала, а про революцию и кровавого губернатора – вряд ли. Смотрела на Дубасова своими чудесными серыми очами: в них были одиночество и наивность.

«Наивный человек в наше время всегда одинок», – подумал Дубасов.

– Какой жгучий коньяк, – сказала она, отпивая чуточку. – Прямо вот тут жжет! – И потерла себе грудь чуть ниже горла. – А тебе не жжет? Тебе нравится такое пить?

«Господи! – думал Дубасов. – Какая хорошая. Славик так и сказал: “Я полюбил ее даже не за красоту, а за какую-то невиданную, невероятную наивность, доверчивость, простоту – я смотрю в ее глаза и забываю все: Москву, институт, хищных девчонок и злобных приятелей; забываю службу, карьеру, все вот это жополизание, лояльность, своих и чужих, взятки, распилы, все свои планы и проекты, мамины советы, папины наставления – все это исчезает, тает, растворяется в ее глазах, в ее шепоте, в ее русых волосах”. Ах, как красиво и влюбленно говорил Славик, даже завидно».

– Нет, – ответил Дубасов, делая хороший глоток. – Мне не жжет. Видать, привык.

– Позвони Славе еще раз, – попросила она. – Двенадцать скоро!

Дубасов полез в карман за мобильником, но в этот самый миг запел телефон у Марины в сумочке. На экране высветилось лицо Славы, он весело улыбался, Марина сама делала этот снимок.

– Да, да! – ответила она. – Привет! Где ты?

Телефон молчал.

– Слава! Связь плохая! Ты где? – кричала она.

Кто-то кашлянул на том конце, и незнакомый голос произнес:

– Инспектор ГИБДД лейтенант Котов. С кем я разговариваю?

– Что?! – крикнула Марина – Где Слава?

– Сообщаю, что в результате ДТП…

Она выронила телефон. Дубасов подхватил его, вскочил из-за стола, отошел в угол.

Марина только слышала отрывистое «Да. Да. Да. Когда? Да. Да».

Вернее, она уже ничего не слышала.

* * *

Марина проснулась в том самом двухкомнатном люксе, который был снят для свадьбы, для первой брачной ночи. Она спала в одежде, на огромной белой кровати, поверх одеяла, прикрывшись кружевным покрывалом. Открыла глаза. Вспомнила, что случилось. Заплакала. Из соседней комнаты вышел Дубасов – наверное, спал на диване, тоже не раздеваясь.

– Спасибо тебе, Миша, что не ушел, – сказала она. – То есть, простите, вы не ушли.

– А? – не понял Дубасов. – Боялся, что тебе станет плохо. Но ты хорошо спала, крепко, нормально спала.

– Из-за коньяка, наверно, – сказала она и снова заплакала. – Давайте обратно на «вы». Мы же теперь никакие не родственники.

– Не валяй дурака, – сказал Дубасов.

– Надо Славиным родителям позвонить.

– Уверена?

– А как же? – Она схватила телефон, набрала номер и услышала поток – нет, лавину, страшный камнепад – проклятий.

– Это из-за тебя он погиб! – орала несостоявшаяся свекровь. – Дрянь! Мерзавка великовозрастная! Если бы не ты, он бы ночью по ледяной дороге не мчался! Он был бы жив! Мой мальчик! Мой сыночек! Ненавижу тебя! Проклинаю тебя! Забудь этот номер! Забудь нашу фамилию! Проваливай в свой Мухосранск! Не смей на похороны являться! Попробуй только! Своими руками придушу! Охрану выставлю! В полицию сдам! Гадина, гадина, гадина!

– Вот видишь, – проговорил Дубасов.

– Почему она такая? – спросила Марина. – Жестокая?

– То ли генетика, то ли условия социальной среды… – тяжело усмехнулся он. – Извини.

В дверь постучали. Дубасов отворил. Вошли Маринины родители, точнее, мама и отчим. Они сказали, что уже заселились с утра пораньше и вот приглашают дочь пойти на завтрак. У них были веселые и сладкие улыбки.

– Свадьбы не будет! – крикнула Марина.

– Вот подлец! – всплеснула руками мама, а отчим крякнул: – Убег?

– Он умер. Погиб в ДТП, – объяснила Марина уже тише. – Вчера, почти что в полночь. Быстро ехал, разбился насмерть. Гололед. Не приставайте ко мне, пожалуйста.

Помолчала и обратилась к Дубасову:

– Миша, если можешь, помоги маме и Федору Николаевичу поменять билеты.

– Чего ж нам сегодня уезжать-то? – удивилась мама. – Когда мы заселялись, нам сказали, что гостиница до завтра оплачена. Когда еще другим разом в Москву попадем? Мы уж тогда с Федей погуляем. Может, купим чего. А завтра уж поедем. Да! И конечно, наше соболезнование.

Марине стало так противно и тоскливо, что она встала, обняла маму, поцеловала ее в обе щеки, пожала руку отчиму и сказала почти что вежливо:

– Да, да, да, конечно. Спасибо большое.

А когда они ушли, сказала:

– Хорошо, что свадьба в тесном кругу. Была бы, я имею в виду. Не жалко отменять. В смысле денег. Это я не о себе забочусь, а о его родителях. Сколько расходов. А на похороны правда нельзя?

– Ну ты же слышала, – вздохнул Дубасов.

* * *

Они с Дубасовым сошлись через год примерно. Он сначала ездил к ней, в ее город. Просто так, утешить в горе. Чисто по-человечески. Потом приглашал к себе. Один раз повез ее отдыхать в Кисловодск. Там в гостинице на стойке, подавая паспорта, он сказал, что забронировано два номера.

– Мужчина шутит, – сказала Марина. – Нам нужен один номер.

Скоро они поженились.

Лет через восемь они поехали в Австрию на конференцию. Дубасов к тому времени стал доктором наук и директором Центральной лаборатории нейротропных препаратов.

На приеме в посольстве она вдруг увидела знакомую фигуру вдали у окна.

– Миша, – спросила она, – вон там, кто это?

– Где? – Он сощурился, присмотрелся. – Да понятия не имею! – И взял ее под руку. – Пошли, я познакомлю тебя с фрау Реттенберг, она урожденная Дубасова, правнучка того адмирала, губернатора, – быстро говорил он. – Из тех Дубасовых, к которым я примазывался, помнишь? Просто моя однофамилица… Она очень интересный человек, и по-русски свободно! Пойдем, пойдем! – И он помахал рукой какой-то пожилой даме в другом конце зала.

– Погоди, – сказала Марина. – Это он?

Только сейчас у нее в голове сложилось: свадьба всего на восемь персон, включая жениха и невесту, как-то уж слишком скромно для сына замминистра; ночной звонок инспектора ГИБДД на ее номер; и слишком пылкий, громкий, прямо даже театральный гнев свекрови.

– Тебе показалось, – буркнул Дубасов.

– Погоди, – повторила она и больно сжала ему руку. – Ты знал? Нет, ты скажи честно, ты все знал?

– Да, – он покраснел и опустил голову.

– Зря ты сразу не сказал! – засмеялась Марина.

Незнакомый мужчина

почти по Чехову

Сандру освободили через пять с половиной лет, и это было чудо. Впрочем, чудо было уже в том, что ее не повесили, потому что за контрабанду наркотиков на Славных Островах полагалась смертная казнь: военным – пуля, штатским – петля. Но в день ее ареста – да, да, буквально в день ее ареста! – король Славных Островов издал указ, что к женщинам смертная казнь более не применяется.

Все остальное было чудом рукотворным. Ее мама и родственники наняли адвокатов, подключили журналистов, общественность, церковь, папу римского и далай-ламу, писателей и ученых, чуть ли не ООН – у них были связи и деньги. Просили, умоляли, собирали подписи, доказывали, что Сандра Стейнбок – никакой не трафикер, а несчастная, ничего не подозревавшая девочка, жертва наркомафии и аферистов. В общем, пожизненное заключение ей по апелляции заменили на двадцать лет; двадцать лет Высокий суд заменил на десять, а потом, за примерное поведение, выпустили досрочно.

На выходе даже выдали заработанные деньги. Шестьдесят тысяч тапсов на карточку и десять тысяч наличными. Карточку оформили тут же, выдали в заклеенном конверте с пином – всё, как в лучших банках. Это выходило примерно две тысячи долларов. За пять лет. Смешно. Потому что хоть она и ткала циновки по восемь часов в день, все равно с нее вычли за еду, электричество и одежду.

Кстати, одежду надо было срочно покупать. Нельзя же оставаться в тюремной униформе – в брезентовых шортах и такой же рубахе.

В исправительной колонии она писала длинные покаянные письма маме. Ах, как мама не хотела ее пускать на Славные Острова! Как она была против этого безделья среди лагун и пальм! «Искать себя!» Искала бы себя в своей родной стране, в Европе, в Штатах – почему обязательно на экваторе? Почему обязательно в городе, куда съезжается вся шпана со всего мира? А она, как дура, кричала: «Это моя жизнь! Я взрослый человек! Я хочу жить так, как я хочу! Я хочу понять себя, найти себя!» Ну вот и пожалуйста. Все поняла? Понятней некуда.

Она писала эти письма, перечитывала и рвала на мелкие кусочки.

Потому что это страшно, больно и унизительно – обнять маму и сказать ей: «Прости. Ты была права».

Хотя еще страшнее и унизительнее – это молча опустить голову, когда мама скажет: «Ну, что я говорила?»

Но самое страшное – это если мама поцелует, обнимет, ни словом не намекнет, но в голове-то у нее все равно будет прыгать победная мысль: «Я была права, а ты дурочка!»

От этого у Сандры ломило в затылке и болело в груди, просто физически тошнило, и в такие минуты она давала себе клятву: лучше тюрьма, голод, нищета, петля – что угодно, только не пепельная укладка на умной маминой голове, только не мамин взгляд, в котором под сочувственным прощением светится презрительная ирония.

Так думала Сандра по ночам, отмаявшись у ткацкого станка. А под утро ей, бывало, снился дом: почему-то всегда дождь, прохлада, мокрый газон перед домом, воскресный завтрак на веранде, серебряный кофейник – и она, если это был выходной день, снова просила бумагу и карандаш, снова писала: «Мамочка, дорогая, любимая…» – а потом снова рвала письмо и клала кучку клочков на краешек стола.

А как все прекрасно начиналось!

Снятый в складчину с новыми друзьями просторный дом на бархатном пляже, сто метров от синей воды залива, фантастически дешевая рыба, креветки и кальмары, а овощи вообще даром – да, в прямом смысле даром – к двум рыбинам можешь набрать бататов, аспарагуса и вареного риса, сколько унесешь. А какие друзья! Художники и поэты, мистики и ясновидцы, а главное – молодые бизнесмены, которые затевают крутые стартапы.

Вот один такой ее и подхватил.

Как это – подхватил? Да очень просто: незнакомый мужчина подошел к столику, улыбнулся, завел разговор, на третьей фразе по-дружески на секунду прикоснулся рукой к ее плечу…

Дома все мужчины были знакомые. Мальчики из хороших семей и их папы, мамины дальние родственники. Потом скучные студенты, тоже из очень хороших семей.

Незнакомый мужчина – как дверь в другой мир.

Умный, красивый, добрый, милый, голос не повысит, всё с улыбкой. Богатый. Не миллионер, конечно, но деньги есть, и немало. Скоро переехали к нему, он снял отдельный домик. Полгода жили вместе на Островах. Потом путешествовали. В Северной Африке были, в Штатах – Каньон, Ниагара, Эмпайр – всё как надо. Потом по Южной Америке поездили. Перу, Эквадор, Колумбия. Уже купили билеты назад, завтра вылет, и тут вдруг он горестно и ласково сказал, показывая месседж в айфоне: «Отец захворал. Совсем старик. Боюсь, дело к концу. Ты хорошая, ты, конечно, хочешь со мной поехать, я знаю… Но ты же дико устанешь, мне тебя жалко, это же далеко: самолет, потом поезд и потом еще полдня на джипе, отец в деревне живет… Лети домой, я буду через недельку. Ну, через полторы. Да, кстати, возьми мой портфель, что я буду его с собой таскать». «Конечно, возьму! Зачем спрашивать!» Он ее называл своей женой: в гостинице, в ресторане, проводникам в горах. Как это не привезти домой портфель мужа?

Когда Сандра прилетела, ее взяли сразу после паспортного контроля, не доходя до зеленого коридора. Офицер резко протянул к ней руки, он был похож на голкипера, который лихо берет мяч, пробитый неумелым игроком.

В тюрьме ей все рассказала надзирательница: у этих ребят ремесло такое. Они милые и терпеливые. По полгода, а то и по году обхаживают девушек. А потом пускают их с грузом. Из трех, как правило, попадаются две. А одна все-таки проскакивает. Груз стоит до пяти миллионов долларов, и это чистая прибыль. Овчинка стоит выделки. Две девушки идут в расход, а третью пускают на волю – забирают у нее портфель, и беги, радуйся, что цела осталась. Вот такой стартап.

Тюрьма была на далекой окраине.

Сначала надо было купить одежду, а уже потом думать, что делать дальше.

Сандра зашла в маленькую лавочку и купила канпаньян – семиметровую полосу крашеной ткани. Разделась. Замотала конец вокруг правого плеча, потом обмотала вокруг груди, дальше вниз, до колен, потом перехват вокруг бедра и вверх к левому плечу, вокруг и снова вниз, пояс и вроде шлейфа справа. Ткань была тонкая и легкая, сквозистая – как раз для здешней жары. Продавщица, одетая в такой же канпаньян, подвинула к Сандре узкое зеркало на бамбуковых ножках. Неплохо! Ей всего-то двадцать восемь лет, и какая стройная!

Дальше надо было ехать в центр. Найти кого-то знакомого. Снять комнатку в доме с хорошими соседями, и чтобы поближе к морю. Улечься в гамак и постараться понять, что делать дальше.

В автобусе у Сандры вдруг начал болеть зуб. Ни с того ни с сего. Наверное, от нервов. Надо расслабиться.

Она сошла с автобуса на перекрестке, зашла в кафе и заказала двойной виски. Первый раз за пять с половиной лет.

Алкоголь обжег ей рот и затуманил голову. Она испугалась, что заснет или упадет с табурета. Придвинулась к стене. Оперлась спиной. В ушах как будто бы играла музыка. Вдруг ей стало смешно: «Дорогая мамочка! Послушай. А вдруг у меня все правильно? Только в другую сторону?» – чуть ли не вслух сказала Сандра. Мама говорила: пять-шесть лет помучаешься, получишь хороший диплом – и потом счастье. Потом еще пять лет помучаешься для пиэйчди – и опять счастье. Потом помучаешься, пока своего шефа не подсидишь, тоже лет пять всю контору окапывать – и опять счастье… «За счастье ведь надо платить, так? У мамы плата вперед. А у меня наоборот: сначала счастье, а потом я заплатила. Оплата по факту. А какая разница? Все равно надо платить. А хоть бы и тюрьмой!» Потому что это было настоящее счастье. Не мамино. Что это за счастье – быть начальницей над сотней чиновников? Жить без мужа, вообще не иметь мужчины, не иметь ничего для себя?

Сандра вспомнила волшебный год, который прожила со своим, скажем уж прямо, негодяем. Да, потом оказалось, что негодяй. Увы-увы, это жизнь. А может, не «увы-увы», а «ура-ура»? Ведь как было хорошо с ним, от самой первой секунды, когда он положил свою сильную руку на ее плечо, до самой последней секунды, когда на ее запястьях больно защелкнулись наручники.

Потому что, когда она летела сюда, расставшись с ним, как он обещал, всего на неделю, – ей все еще было хорошо. Она летела, полудремала в широком кресле бизнес-класса, и вспоминала о нем, и любила его в своих мыслях – так, что у нее дрожали бедра от воспоминаний, и она даже попросила стюардессу принести плед, прикрыться от груди до колен.

Он был великолепен в любви! Нежный, страстный, чуткий, сильный и невероятно громадный, и еще у него на самом кончике было два твердых бугорка – он смеялся и говорил, что у всех мужчин его племени так. Хотя в тюрьме подруги ей объяснили, что про племя – чушь, это они вживляют себе такие маленькие золотые шарики. Но неважно! Ее всю сводило, от пяток до затылка. И сто раз неважно, что было потом. Это была плата за счастье…

Она так его любила, что в тюрьме совсем не страдала без секса. Женщинам два раза в неделю раздавали на ночь пластмассовые фаллосы (разносили их в ведерке со спиртовым раствором) или предлагали успокоительные таблетки. Она не брала ни того, ни другого. Ей хватало воспоминаний.

Алкогольное облако улетучилось, и снова заболел зуб.

Сандра подошла к стойке, чтобы взять еще виски, но передумала.

В этом городе, большом и малоэтажном – от этого он казался еще больше, – врачебные кабинеты были на каждом шагу. Сандра увидела вывеску стоматолога. «Город большой, а круг узкий», – подумала она, потому что фамилия была знакомая. Американец, который жил рядом, когда она снимала дом вместе с компанией поэтов, мистиков и молодых бизнесменов. Он, кажется, был мистиком с медицинским дипломом. Часами сидел в позе лотоса и массировал себе пятки. Кажется, они пару раз переспали. Или нет? И вообще, он ли это? Фамилия Диксон не самая редкая. Сандра отодвинула бамбуковую занавеску и зашла вовнутрь – да, это был он. Но теперь совсем смуглый и худой, похожий на местного. Он что-то читал в планшете. Поднял голову.

В тюрьме она выучила язык. Даже два – сельский диалект, на котором говорили надзирательницы, и городской, более изысканный, – язык офицеров и адвокатов.

– Hello dokter sayang! – сказала Сандра – Saya sakit gigi parak.

– Вы говорите по-английски?

– Да.

– Вот и говорите по-английски, так-то оно лучше будет, – неприветливо сказал он, натягивая перчатки. – Зуб болит, говорите? Садитесь. Откройте рот. Какой зуб?

Сделал снимок и сказал, что надо вскрывать и пломбировать канал. В три сеанса. Это будет стоить восемнадцать тысяч. Шестьсот долларов – тут же подсчитала Сандра. А можно просто выдернуть. Ничего. Верхний правый шестой, никто не увидит. А через полгода – имплант.

– Сколько стоит?

– Имплант?

– Нет. Выдернуть.

– Бесплатно. Это как скорая помощь. Скорую помощь при острой боли мы оказываем бесплатно. За счет городской программы.

– Рвите, – сказала Сандра.

– Сейчас сделаю укол… Тоже бесплатно. Но за снимок триста.

Когда он потом снял перчатки, она увидела его короткий, раздвоенный, как будто разрубленный, ноготь на большом пальце левой руки. Все-таки он. Приступ нежной беспомощности – вдруг захотелось прижать его руку к своему лицу, поднять на него глаза, прошептать «неужели не узнал?» – но от этого внезапного чувства стало стыдно и даже гадко.

«Гадкая, глупая, стыдная жизнь, – думала Сандра, лежа в гамаке, в дешевой комнатке с решетчатыми стенами, меняя во рту окровавленные ватные тампоны и кидая их на пол… – Пустая, бессмысленная, больная жизнь… Мама! Мамочка! Где ты?»

Она заплакала.

Через два дня она обедала в модном ресторане, и угощал ее молодой бизнесмен с Континента, ну то есть с Севера, с Материка. Они познакомились сегодня утром. Он был из крепкой старой фермерской семьи, но окончил университет. Компьютер-сайенс плюс эмбиэй. У него сейчас был отличный стартап, он не вдавался в детали, но ясно было, что это очень круто и перспективно.

Они сидели на террасе. Был январь, самый чудесный месяц на Островах. Вокруг медленно катились волны пестрой праздной толпы.