52 рассказа о любви: Еженедельник

Денис Драгунский

52 рассказа о любви: Еженедельник

Серия «Проза Дениса Драгунского»

© Драгунский Д.В.

© ООО «Издательство АСТ».

Предисловие

Давно это было. Мне и моим друзьям-ровесникам было лет по тридцать-сорок. Как-то раз мы сидели, пили вино и хвастались, у кого сколько было романов за всю жизнь. Правду сказал великий французский новеллист: о чем еще говорить в мужской компании после обеда? Мы загибали пальцы, закатывали глаза, чесали в затылках, неслышно шептали имена и фамилии.

Один из нас сказал:

– А мне и считать не надо. В прошлом году у меня романов было ровнехонько пятьдесят два. И в позапрошлом тоже. Полагаю, – усмехнулся он, – что по итогам текущего года получится столько же.

– Ого! – изумились мы. – Врешь! Да, и еще: а почему именно пятьдесят два?

– Неужели не поняли? – ответно удивился он. – Я же музыкант!

Он действительно был музыкантом: играл и пел в популярном ансамбле.

– У меня уже несколько лет, – объяснял он, – не жизнь, а бесконечный «чёс» по всему Союзу. Практически без отпусков. Может быть, пять раз в году по четыре дня отдыхаю. А так – сплошняком гастроли. Каждую неделю новый город, там концерты, не менее двух. Ну и… Сами понимаете. Обязательно что-нибудь этакое происходит. Кто? Да мало ли. Поклонница-фанатка, журналистка, гримерша, костюмерша, парикмахерша, официантка – иногда сам даже не знаю, кто: она не рассказывает, а спрашивать неловко, да и незачем…

Мы засмеялись и сказали, что это не романы, а сами знаете что.

Он даже обиделся.

– Нет! – говорит. – Это всегда была любовь! Пускай недолгая. Но самая настоящая. Там все было – внезапная симпатия, красивое лицо, глаза, жест… первый взгляд, первый вздох, разговор, прогулка по ночному городу, кафе, дерзость или неловкость… счастье быть вместе… потом разлука… Чем не любовь?

– Очень уж кратко! – смеялись мы.

– Дураки вы! – он не сдавался. – Огромные романы Льва Толстого – это литература? А коротенькие рассказы Чехова? Неужели нет? А? То-то же!

Эк загнул! Мы даже предположить не могли про нашего друга, гитариста и певца, что он такой философ.

Я вспомнил этот давний разговор, составляя сборник своих рассказов о любви. Пусть их будет пятьдесят два – по числу недель в году. Разделенные, как любой год, на четыре квартала согласно сезонам, в которые происходит действие.

Но почему опять о любви?

Вечный спор:

– Художественное произведение тогда лишь значительно и полезно, когда оно в своей идее содержит какую-нибудь серьезную общественную задачу, – говорил Костя, сердито глядя на Ярцева. – Если в произведении протест против крепостного права или автор вооружается против высшего света с его пошлостями, то такое произведение значительно и полезно. Те же романы и повести, где ах да ох, да она его полюбила, а он ее разлюбил, – такие произведения, говорю я, ничтожны, и черт их побери.

– Я с вами согласна, Константин Иваныч, – сказала Юлия Сергеевна. – Один описывает любовное свидание, другой – измену, третий – встречу после разлуки. Неужели нет других сюжетов? Ведь очень много людей, больных, несчастных, замученных нуждой, которым, должно быть, противно все это читать.

– Если поэзия не решает вопросов, которые кажутся вам важными, – сказал Ярцев, – то обратитесь к сочинениям по технике, полицейскому и финансовому праву, читайте научные фельетоны. К чему это нужно, чтобы в «Ромео и Жульете» вместо любви шла речь, положим, о свободе преподавания или о дезинфекции тюрем, если об этом вы найдете в специальных статьях и руководствах? (А.П.Чехов. «Три года», 1895)

Сдается мне, что этот самый Ярцев (кстати говоря, весьма симпатичный чеховский персонаж) прав.

Но не потому, что надо разделять жанры: про большие общественные проблемы писать в серьезных диссертациях, а о чувствах, и прежде всего о любви – в изящной словесности. Дело не в этом.

Потому что вся литература на самом деле – о любви, и только о ней.

Жизнь человека – это, некоторым образом, «дом с мезонином».

Все чувства, эмоции и переживания, которые живут в мезонине, на верхнем как бы этаже нашего «я», крепко опираются на то, что делается в доме и в подвале. И наоборот, влечения и страсти сильно влияют на наше социальное поведение. Рассказ о любви при внимательном чтении может оказаться политическим памфлетом – как тот же чеховский «Дом с мезонином», в котором говорится не столько о любви, сколько о столкновении радикальных социалистов, либералов-постепеновцев и добродушных интеллигентных мещан – актуальнейший конфликт конца XIX века…

Читатели мне часто пишут письма, особенно в социальных сетях. Если у меня в рассказе любящая пара сильно ссорится и в итоге расстается – читатели говорят: «Ага! Значит, любви-то там и не было!» Предполагается, что любовь – это чувство единственное, вечное и всепрощающее.

Оно бы и хорошо, да так не бывает.

А самое главное, не бывает никакой просто любви, а тем более любви вообще. Она всегда разная, и у нее всегда есть причины – кстати, как и у ненависти. Иногда они как будто играют в пинг-понг.

Почему мальчик Ваня из самого первого в этом сборнике рассказа яростно влюбился в уродливую нищую девочку-инвалидку? Скорее всего, потому, что он терпеть не мог своих богатых и влиятельных родителей. За что? Возможно, ему было стыдно семейной роскоши на фоне обыкновенной жизни обычных ребят, с которыми он общался. А может быть, его постоянно унижали, оскорбляли, попрекали в детстве. У него не было сил убежать, отказаться от богатства и комфорта – и он решил отомстить родителям вот таким манером.

Почему отец сделал свою единственную дочь участницей схемы по отмыванию преступных денег? (А уж какие там были преступления, вообще вообразить страшно: рассказ «Дочь военного пенсионера».) Потому что любил ее так сильно, что на все был готов ради ее обеспеченной жизни.

Почему Сандра из рассказа «Незнакомый мужчина» спуталась с какими-то темными личностями? Потому что она обожала свою маму, красивую, удачливую, строгую self-made woman: четыре года в университете, два – в магистратуре, три – в докторантуре, еще пять лет рядовой сотрудницей, еще пять лет завотделом, еще пять – начальница департамента, еще пять – вице-директор – ура, жизнь удалась! Бери пример, доченька. «Что?! Четверть века обдирать локти? Никогда!» Обожание превращается в ненависть: лучше тюрьма на краю света, чем мамина прямая спина, аккуратная прическа и презрительно-сочувственный взгляд.

Почему Мира Захарова вдруг убежала от любящего и доброго Саши Муромцева прямо в новогоднюю ночь? Имеет право. Молодость, внезапное увлечение, и вообще, как сказал поэт, «сердцу девы нет закона». Но и сердцу юноши – тоже. «А теперь, через тридцать лет, ты, драная кошка, хочешь, чтоб я помог тебе с работой? Вон отсюда!» То есть, выходит, он любил ее все эти годы – потому и не простил (рассказ «Мира и Мура»).

А вот успешная банкирша Светка Быстрова и знаменитый художник Павлик Лопатин из рассказа «Развилка и риск» тоже любили друг друга лет сорок назад – но все же поженились в конце концов, хотя когда-то он ее обидно бросил, а она его чуть не убила.

И даже случайная встреча с девушкой по вызову (рассказ «Частный фельдшер») может стать драгоценным переживанием доброты и сочувствия, то есть самой настоящей, искренней и человечной любовью, пусть и на часок. Хотя ни сама девушка, ни ее нечаянный партнер ни разу потом об этом не вспомнят.

Едва ли не главное в любви – то, чего мы не замечаем. Забываем, упускаем из виду, отмахиваемся, иногда презираем и даже ненавидим. А оно – вернее, она сама, любовь, – живет в нас и тихонько шепчет: «Это я. Я здесь. Я с тобой».

Она всегда с нами. Надо только услышать ее голос в шуме дней.

Июнь 2026

Январь – март

Зимняя сказка

не люби, богатый, бедную

Мальчик Ваня жил на четвертом этаже, и на пятом тоже – у них была двухэтажная квартира в огромном новом доме из гранита, мрамора и хрусталя в переулке недалеко от Белорусского вокзала, на месте бывшей фабрики.

Но совсем рядом была старая панельная многоэтажка, и вот в ней-то как раз и жила девочка Настя. В однокомнатной квартире на первом этаже, что несколько облегчало жизнь ее мамы, потому что девочка не могла ходить. У девочки была какая-то редчайшая болезнь. Синдром Какусаки – Тукисуки, или вроде этого. Так она объясняла мальчику, смеясь. Потому что в ее положении ей ничего, кроме смеха, не оставалось. Сами смотрите – папы нет, и никогда не было, у мамы грошовая зарплата и крохотная пенсия на ребенка-инвалида. Мама приходила с работы, кормила дочь, а потом выволакивала ее на коляске погулять и оставляла во дворе на часок-другой.

Девочка была совсем некрасивая. У нее была плохо зашитая заячья губа, редкие крупные зубы, большие косо стоящие глаза. Прикрытые одеялом тонкие-претонкие ноги с навечно распухшими коленками. Зато руки, несмотря на ее четырнадцать лет, были большие и сильные, с широкими ладонями и намозоленными пальцами, потому что она сама вертела колеса своей коляски. Она была похожа на лягушку.

Мальчик влюбился в нее сразу. Дело было зимой. Он случайно проходил мимо детской площадки рядом с этой панельной многоэтажкой и увидел, как она одна катается в своей коляске вокруг заснеженной песочницы. Он целый час ходил рядом и смотрел в ее широко и косо расставленные серые глаза.

Вечером рассказал про нее своей маме. Какая она милая, бедная, несчастная, но веселая и умная и вообще потрясающая. Мама сказала: «Завтра отнеси ей что-нибудь вкусное», – и сама собрала корзинку фруктов, растроганно думая, какая добрая душа у ее мальчика.

Хотя на самом деле надо было тем же вечером увозить сына в другую страну и там отдавать в кадетское училище или духовную семинарию, потому что с каждым днем он все сильнее привязывался к этой инвалидке. И вообще ни с кем не водился, кроме нее. Вот ему уже пятнадцать лет исполнилось, потом – шестнадцать, а он, придя из школы, тут же бежал к ней, вытаскивал ее гулять, и они о чем-то долго разговаривали. Это было уже похоже на легкое безумие.

Потом Настина мама умерла, а папы не было вовсе, и Ваня попросил свою маму нанять для Насти помощницу.

* * *

– Ну и какие у тебя планы? – однажды спросила Ванина мама, у которой уже лопалось терпение на все это смотреть.

– Обыкновенные, – сказал Ваня. – Нам исполнится восемнадцать, и мы поженимся. Только, мама, она почему-то не хочет. Может быть, стесняется? Ты с ней поговори, ладно?

– Но нельзя же насильно! – обрадовалась мама. – Я, конечно, попробую, но ей решать, она самостоятельный человек, личность! Вдруг она тебя на самом деле не любит?

– Ну и что? – Ваня пожал плечами. – Я-то ее все равно люблю. А если она не захочет, буду ее дальше уговаривать. Не сразу, так через год, пять, десять, она все-таки меня полюбит.

– Она не сможет быть твоей женой, – сказала мама.

– А почему?

– Она больна.

– Я знаю.

– Нет! – жестко сказала мама. – Ты не все знаешь. Я говорила с врачами.

– Кто тебя просил? – закричал Ваня.

– Но ты же мой сын! – крикнула она в ответ. – Я же не против! Женись хоть на лягушке, мы с папой вас обеспечим, и детей ваших, и внуков. Но я должна знать. Я все узнала. У нее глубокий инфантилизм половых органов, – чеканила мама. – У нее матка и влагалище, как у годовалого ребенка. Прости меня, что я так вслух. Она не сможет не только рожать, она не сможет быть твоей женой в самом простом смысле, понял?

– Ерунда, – сказал мальчик. – Обойдемся. Я ее люблю, и всё. А потом, она может выздороветь. Вдруг, понимаешь? Чудом, понимаешь?

Мама внимательно посмотрела на Ваню и улыбнулась.

Ваня растерянно взглянул на нее, на ее лицо, неожиданно ставшее сказочно добрым, ласковым и чуточку беспечным. Хотя полминуты назад она была вся красная, злая и озабоченная.

– Кто знает, – прошептала она, взяв сына за руки. – Я тоже верю в чудеса. Вдруг ты ее однажды поцелуешь, как Иван-царевич свою Царевну-лягушку, и она превратится в волшебную красавицу.

– Перестань! – сказал он, выдернул руки и чуть не заплакал. Но потом спросил: – Точно?

– Вдруг… – легко вздохнула мама.

* * *

Насте исполнилось восемнадцать. Был праздник в маленькой квартире в панельной многоэтажке. Настя, Ваня, Ванина мама и Настина помощница-сиделка Клавдия Петровна. Торт со свечками и немного сухого вина.

Это была суббота.

В воскресенье Ваня, как всегда, пошел к Насте. Отпер дверь своим ключом. Вошел. Настя лежала в кровати. Она лежала на спине, укрывшись до подбородка, и спала. Ваня приблизился к ней. Она была совсем бледная и как будто неживая. Ему стало страшно. Он присмотрелся к ее груди. Было заметно, что она дышит. Он стал у изголовья на колени и шепотом позвал: «Настя!» Она не отозвалась. Тогда он нагнулся и первый раз в жизни прикоснулся губами к ее губам.

Настя открыла глаза, выпростала руки из-под одеяла и обняла его, и поцеловала, и вдруг спрыгнула с кровати и прижалась к нему. Она была стройная, длинноногая и прекрасная. Здоровая и сильная. Только маленький, едва заметный шрам от заячьей губы, и чуть крупноватые зубы.

Они поженились.

Ванины родители купили им большую квартиру неподалеку. Ваня и Настя поступили в институт и окончили его. Потом Настя родила мальчика, а через полтора года – второго. Все шло отлично, кроме одного печального случая: Ванин папа скоропостижно скончался на горнолыжном курорте при не совсем ясных обстоятельствах. Ваня унаследовал четверть его немалого состояния.

* * *

Да, все шло отлично, но однажды, когда после свадьбы прошло уже двенадцать лет, тридцатилетний Ваня пришел с работы домой и увидел плачущую Настю.

– Что с тобой? – он усадил ее на диван, обнял.

– Мама умерла…

– Что?! – он вскочил с места.

– Да нет, моя.

– Твоя? – изумился Ваня и снова сел. – Она же умерла лет пятнадцать назад! Мы же к ней на могилу ходим!

– Перестань! Хватит притворяться. Мама нашлась. Вернее, я ее нашла. Но не успела повидать. Я ее не осуждаю. Она была слабая женщина. Пила, болела. Я не решалась. Мне страшно было ее увидеть. Сегодня набралась сил, позвонила. Соседи сказали, что всё, умерла.

Она снова заплакала.

– Кто-то из нас с ума сошел, – сказал Ваня.

– Не притворяйся! – крикнула она. – Что, правда не понимаешь? Так вот тебе! Я детдомовская. Ничейная. Отказная в смысле. Твоя мама Аглая Павловна меня нашла. Вернее, выбрала. Долго выбирала, наверное. Чтоб вот такая. С бывшей заячьей губой, но глазастенькая. Она меня долго готовила. Сначала уговаривала. Потом документы мне меняла. Потом все объясняла, как меня зовут, что и как, про квартиру и двор, про твои любимые книжки…

– А потом заменила? – спросил Ваня. – Прямо вот в эту ночь?

– Да. В половине пятого утра.

– Как интересно, – Ваня вытащил из кармана телефон, набрал номер. – Мама, привет, это я. Ничего, нормально. У меня к тебе один маленький вопрос. Вот скажи, в эту самую ночь, когда мы праздновали Насте восемнадцать лет… Вы ей потом сделали укол, погрузили на машину, и тю-тю?

В телефоне было молчание.

– Какое тю-тю, ты что? – возмутилась Настя, которая сидела рядом с ним на диване. – Аглая Павловна мне все объяснила! Что она была согласна! Что ей дадут деньги, переведут в самый лучший частный интернат… Пожизненное содержание! Она же сама не хотела за тебя замуж, ты же сам это своей матери говорил!

– Ясно, – кивнул Ваня и нажал отбой, кинул телефон на диван.

Через несколько секунд телефон зазвонил.

– Алло? – сказал Ваня. – Не звоните мне больше, мадам.

Телефон зазвонил снова.

– Маменька, сколько раз повторять, – сказал он даже с некоторой учтивостью. – Не звоните мне больше. Забудьте про меня. Выкиньте из головы. И ты, – он повернулся к Насте, – тоже выкинь меня из головы. Хорошо, что дети на каникулах. Передай им, что папы у них больше нет.

– Дети-то в чем виноваты? – зарыдала Настя.

– Ни в чем, – пожал плечами Ваня. – И ты ни в чем не виновата. Но я не могу тебя видеть. Хотя ты, конечно, должна была сознаться. Почему ты не созналась?

– Твоя мама сказала, что ты сумасшедший. Не сильно, слегка, но реально тронутый. Что ты на полном серьезе веришь в чудеса и сказки. Что уродка-инвалидка от любви превращается в красивую девушку.

– Тем более, – сказал Ваня и встал, подобрал с дивана телефон. – Насчет денег я сделаю все нужные распоряжения, с тобой свяжутся, прощай.

– Ты и есть сумасшедший! – крикнула она ему вслед.

* * *

Он разыскал ту, настоящую, Настю через полгода.

Это был и вправду дорогой частный интернат, под Ростовом Великим. У нее был там отдельный двухкомнатный блок, личная нянечка и муж – почти слепой безногий художник, когда-то довольно известный: его совсем старую картину «Поэт, певец и клоун» недавно продали в Лондоне за полтора миллиона фунтов. Ване это рассказал директор интерната.

Ваня обрадовался, что с Настей всё в порядке, но понял, что ожидал чего-то другого. Ехал, чтобы броситься в ножки, вымолить прощение, а потом забрать к себе. А так – и встречаться, собственно говоря, незачем.

Была зима. Настоящая, морозная, снежная.

Дорога шла прямо, упираясь в золотой круг садящегося солнца. Обледенелая колея сверкала зеркалом. Снег розовел на ветвях громадных елей.

В жизни не было ничего. Вообще ничего, кроме этой зимы, этого снега, этого темнеющего неба, этого колкого ветра.

Кастинг

правду! ничего, кроме правды!

– Переоденьтесь, – сказала режиссер Надежда Петровна молодой актрисе.

Показала на стол, где были разложены ношеная суконная юбка, засаленная байковая кофта, шерстяная фуфайка с катышками, большие сизые трусы, нитяные чулки и пояс с резинками. Под столом стояли ботинки на шнурках.

– В смысле прямо здесь? – спросила актриса.

– Прямо здесь, в смысле тут.

– А зачем трусы и майку? – возразила актриса. Она была красивая, очень худая и стройная, с большими темными глазами и красиво подрезанными волосами, длинными, ниже лопаток. – Может быть, хватит юбки и кофточки? Ну и чулки я натяну, если вы настаиваете.

– Послушайте… как вас зовут? Вы сниматься в нашем кино хотите?

– Хочу. Аня меня зовут. Хорошо. Я переоденусь. Да, конечно. Пожалуйста.

– Господи! Боже ты мой! – вдруг закричала Надежда Петровна. – А ну повернись, девочка, ко мне передом! Что это?

– Где? – испугалась Аня. Она стояла перед Надеждой Петровной совсем голая, прижимая к груди только что снятый топик.

– В Караганде! Зачем это самое побрила?

– Я, извините, всегда…

– Тьфу! – сказала Надежда Петровна. – Одевайся.

Она вышла в коридор.

Там на длинной скамейке сидели еще пять юных актрис.

– Девушки, – обратилась к ним Надежда Петровна. – Поднимите руки, у кого лобки небритые. А? Что? Ну хоть одна волосатая есть на вашу компанию? Господи… Валерка! – крикнула она вглубь коридора. – Выдай девушкам по тысяче рублей и проводи.

– Предупреждать надо! – обиженно сказала одна из кандидаток. – Я бы, например, могла заранее подготовиться.

– Брось! – отмахнулась Надежда Петровна. – Мы объявление давали две недели назад. За две недели все равно бы ничего не отросло. До свидания, мои дорогие. Извините. Валерка! Ты где?

Пришел Валерка, поставил портфель на скамью, достал бумагу, ручку и перетянутую резинкой пачку наличности.

– Подходите расписываться, – сказал он.

Надежда Петровна вернулась в комнату кастинга.

Аня все так же стояла, прикрывшись топиком. Наверное, она слышала разговор в коридоре и все-таки надеялась, что ее возьмут на роль.

– Я же сказала, одевайся! – раздраженно буркнула Надежда Петровна. – Чего застыла?

– А давайте подождем? – Аня заглянула ей в глаза. – Я ведь вам по всему подхожу… Вы же сами сказали…

– Что подождем? Пока шерсть отрастет? Два месяца? Или даже три?

– Да! – сказала Аня.

– Дай подумать… Ты, кстати, не так уж и подходишь. Двигаешься так, что сразу видно, какое у тебя гладкое и удобное белье. Поэтому я тебе велела переодеться. Но это ладно. Хуже другое. Глаза у тебя сытые. Спокойные такие. И худая ты не от голода, а от диеты и фитнеса. Но где другую взять? Послушай. Ты сниматься у меня хочешь?

– Очень.

– Значит, так. Одевайся вот в это во все. Мы, как ты знаешь, будем снимать кино про войну и блокаду. Ты можешь прочитать про это сто книг, горькими слезами плакать, но все равно не сыграешь. Глаза спокойные потому что. Сытые, я сказала.

– Нет, сыграю! – возмутилась Аня. – Я училась у Васильева!

– Изобразишь, да. А мне этого не надо. Мне нужна реальность. Поэтому вот так. Родители есть? Муж?

– Родители в Самаре. Мужа нет. Есть, ну, мой друг…

– Это хорошо. Значит, так. Будешь жить в отдельном домике, тут недалеко. Три месяца будешь жить. Одна комната и кухня. Воды горячей нет. Холодная вода в колодце. Сортир на улице. Газа нет, печка. Но дров мало. Так что в доме холодно. Телевизора нет. Телефона нет. Айфона тоже нет. Все новости я буду тебе сама приносить в виде газеты «Ленинградская правда». Тогда у тебя будут глаза, и выражение лица, и голос – вот так, как мне надо.

– Простите, – сказала Аня, нахмурившись. – Мне все понятно. Кроме одного. Зачем чтобы там были обязательно волосы?

– Чтоб у тебя там свербело и чесалось! – заорала Надежда Петровна. – И под мышками тоже! Без горячей воды! Вот когда ты это почувствуешь – тогда сможешь сыграть. Тогда ты будешь правильно ходить, сидеть и говорить! Даже после эпиляции и в стрингах. Поняла?

– Поняла, – сказала Аня. – Я все поняла.

– И самое главное, – завершила Надежда Петровна. – Насчет работы и жратвы. Ты будешь библиотекарь. Будешь писать каталожные карточки. Получать за это будешь триста граммов хлеба в день. Иногда пару картошек. Ну, сахару кусочек. Если я раздобуду. Всё? Договорились? Не слышу? Ты согласна? Или забоялась?

– Да! – крикнула Аня. – А я тогда правда хорошо сыграю?

– Ты будешь самая лучшая актриса на свете, – серьезно сказала Надежда Петровна. – Всех времен, а также всех народов. Давай, звони родителям и кавалеру. Наври про срочный вылет на съемки в Чили, к примеру. При мне. И отдашь мне мобильник.

– А можно мне заехать домой?

– Чего? У тебя же родители в Самаре!

– Ну, в смысле в квартиру, мы ее снимаем вместе с моим молодым человеком. Можно?

– Нельзя. Давай одевайся, едем.

* * *

Через две недели уменьшили паек.

Есть хотелось ужасно. От голода Аня едва могла заснуть.

Однажды ночью раздался звук разбитого стекла. Она проснулась, вскочила с кровати, схватила кочергу. В комнату на четвереньках вползал какой-то мужчина. Он смотрел на нее и скалил зубы. Она оцепенела. Он протянул руку – сухую, костлявую, с длинными толстыми ногтями, и едва не схватил ее за ногу. Облизнулся. «Людоед!» – поняла она и беззвучно ударила его кочергой по голове. Он повалился на пол, навзничь, но все равно пытался вцепиться в нее. Она ударила его еще несколько раз. Потекла кровь. Он дернулся и затих. Она облизнулась, в точности как он. Вытащила из-под подушки кухонный нож и отрезала ему нижнюю губу. Запихнула ее себе в рот – и тут же проснулась в холодном поту.

Аня закашлялась до рвоты. Во рту была длинная вязкая слюна, которую не отхаркнуть, не перекусить зубами. Попила воды.

Дождалась рассвета и снова села писать каталожные карточки – вернее, переписывать. Со старой орфографии на новую.

С каждой неделей становилось все холоднее. Она научилась обертывать ноги газетной бумагой и совать их в разношенные мужские валенки. Вся комната у нее была обвешана вырезанными из газеты портретами Сталина. «Потому что нельзя же портретами товарища Сталина ноги обертывать!» – объяснила она Надежде Петровне, которая приносила ей паек и газеты.

– Ты какая-то слишком хорошая актриса, – вдруг сказала ей Надежда Петровна. – Извини, но даже как-то чересчур.

Тогда Аня она написала письмо родителям в Куйбышев, что остается в Ленинграде и не будет эвакуироваться. Письмо не дошло, потому что на почте не знали, что город Куйбышев – это теперь Самара.

Так что родители не смогли ее найти. А Надежда Петровна и не искала.

Аня пережила всю блокаду, а потом устроилась вести театральный кружок в районном доме пионеров. Работала чуть ли не до восьмидесяти лет.

Жива она до сих пор. Ей девяносто шесть. Недавно она посмотрела по телевизору фильм Надежды Петровны про блокаду, и ей не понравилось.

– Все неправда, все не так было, – сказала она соседке.