Хранительница библиотеки теней

Лейла смотрела на них и понимала: она не вернула им Багдад. Но вернула им право на завтра.

Именно тогда она заметила его.

В дальнем углу, у самой стены, стоял высокий мужчина в рваной одежде раба. Лицо его было в тени, но осанка выдавала воина – прямая спина, широкие плечи, даже в покое готовые к удару. Он не сидел с другими. Не плакал. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё.

Бату.

Его глаза не отрывались от её губ. Он не понимал слов – арабский был ему чужд. Но лицо его было напряжённым, как у человека, слушающего не историю, а молитву. Когда она рассказывала о джинне, его челюсть напряглась. Когда – о рыбаке, выбирающем смерть с мечом, – в глазах мелькнуло что-то похожее на боль. А когда история закончилась и женщина заплакала, он медленно опустил голову. Не в поклоне. В благодарности.

Лейла почувствовала, как внутри что-то оборвалось и тут же срослось заново. Она знала: он пришёл не за историей. Он пришёл за её голосом. За тем, что в этом голосе жило – то, чего не было в криках надсмотрщиков, в рёве монгольских труб, в стоне умирающего города.

Когда слушатели начали расходиться, Бату остался. Лейла подошла к нему, сердце колотилось. В двух шагах остановилась. Он поднял голову. В свете факела она увидела его лицо целиком: шрам над бровью, тень бороды, глаза цвета степной ночи. И татуировку волка на шее – теперь она видела её чётко.

– Ты не должен был приходить сюда, – сказала она по-арабски.

Он покачал головой – не в отказе, а в непонимании. Потом указал на свои уши, потом на её губы. Жестом показал: я слышал. Я не понял слов. Но я услышал.

Лейла замерла. Потом медленно, как будто прикасалась к ране, подняла руку. Не к его лицу – к воздуху между ними. Провела пальцами, вырисовывая невидимые буквы.

– Слово, – произнесла она чётко.

Он повторил жест – его пальцы, грубые от работы, повторили движение. Потом коснулся собственной груди.

– Бату, – сказал он. Одно слово. Его имя.

Она кивнула. Больше не нужно было слов. В подземелье под мечетью Аль-Азхар, среди запаха сырой земли и дыма факела, два человека – она, спасающая память, и он, ищущий прощение – нашли общий язык. Не через речь. Через тишину после слов.

На следующее утро Лейла проснулась раньше всех. В подвале было тихо – только Марк, уже сидевший за работой, перебирал пальцами новые свитки.

– Люди говорят о тебе, – сказал он, не поднимая головы. – Не как о переписчице. Как о хранительнице.

– Я всего лишь рассказала историю.

– Ты вернула им право дышать. Это больше, чем история.