Тени Звёзд: Метроном

По улице мчались разноцветные электрокары — с акульими носами, откидными вверх дверями и заниженной подсветкой. У каждого — неестественно большие шины с выпуклыми дисками, и каждый катился бесшумно по своим делам. Реже мелькали электроциклы — скорее роскошь для Приуса. Тот, кто обладал двухколёсной машиной, принадлежал либо к банде, либо к клубу «двухколёсников». По ночам они устраивали свои рейды, объезжая все сектора, которые дорогой соединялись по спирали — сверху вниз, от первого сектора до самого Нижнего Яра, через длинный тоннель, который объединял эти два яра. Бет слышала их гул сквозь сон: тонкий, высокий, будто комариный писк, который растягивается на несколько минут, пока процессия не пронесётся мимо её платформы.

У неофора — голографический указатель с переключением разрешающего цвета — стоял электроцикл. Он ждал зелёного света, урча еле слышно, как большая сытая кошка. Бет загляделась.

За рулём сидел киборг — наполовину собранный, наполовину живой. Правая часть тела была полностью из металла и хрома. Плечо — гладкая пластина, отполированная до блеска, с тонкой гравировкой по краю — вензель, похожий на логотип старой корпорации. Рука — сегментированная, из матовых сочленений, с пальцами чуть толще человеческих. На запястье — открытый порт, куда кто-то вставил кабель и забыл вынуть. Кабель свисал, покачиваясь в такт урчанию двигателя. Шея — переход от живого к металлу — была видна отчётливо: кожа, потом резкая граница, потом хром. Будто кто-то отрезал по линейке.

Лицо — перешитое. Шрамы шли от виска к подбородку, пересекая губы, стягивая кожу в неровные складки. Один глаз был живой — серый, усталый. Второй — имплант: маленький, круглый, с тонкой сеткой капилляров, отдающих красным. На голове вместо волос — красный ирокез. Шипы, торчащие вверх, будто кто-то насадил их на череп и забыл убрать. Очки — массивные, с толстой оправой — светились голубым. Свет шёл изнутри, из линз, и по краям оправы бежали тонкие помехи, как у нейросифа.

Он сидел неподвижно. Смотрел на указатель. Ждал.

Корпус электроцикла был матово-чёрный, с фиолетовыми прожилками подсветки вдоль рамы. Подсветка шла не ровно, а с перебоями — то ярче, то тише, как дыхание. Сиденье — узкое, сзади чуть задранное, обшитое чем-то похожим на кожу, но слишком гладким. Бет прищурилась. Нет, это был полимер — дешёвый, но искусно состаренный под кожу. Хитро. Владелец явно не из тех, у кого водятся настоящие деньги, но хочет выглядеть так, будто водятся.

Переднее колесо — толстое, со сплошным диском вместо спиц. Диск слегка повело — на ходу это будет давать биение, и на скорости больше сотни цикл начнёт вибрировать. Заднее — примерно такое же, с грязевым щитком, на котором виднелась трещина, припаянная чем-то. Фара — в форме капли, с потёками старого герметика по краям. Кто-то лепил её наспех. Или в дождь.

Бет смотрела, как заворожённая. Пальцы сами потянулись в рюкзак — за планшетом, за стилусом, чтобы набросать схему. Она уже видела, как разложит этот цикл на детали: рама, вилка, крепление двигателя, блок питания, рекуператор. Она любила так делать — разбирать вещи глазами, а потом воспроизводить по памяти. Это успокаивало. Это было её личное, никем не отобранное умение. Отец говорил, что у неё глаз деда — тот тоже мог посмотреть на трубу и сказать, где она потечёт через месяц. Это был её дар объёмного мышления.

Она успела запомнить: угол наклона руля — пятьдесят градусов от вертикали. Толщина передней вилки — с палец. Два болта на крыле, оба хромированные. Пахло от цикла горячим металлом и чем-то жжёным — как от старого утюга, который забыли выключить. От киборга пахло иначе — машинным маслом, нагретым пластиком и чем-то ещё, слабым, больничным, будто от старой повязки, которую давно пора сменить.

Киборг повернул голову. Очки блеснули голубым — и погасли. Он смотрел на неё секунду, не больше. Живой глаз — серый, усталый. Имплант — красный, немигающий. Потом отвернулся — к указателю. Тот мигнул зелёным. Цикл рванул с места, и звук его двигателя растворился в гуле магистрали.

Она не заметила, как лифт приехал.

Барьерный щит распахнулся беззвучно — соты разошлись в стороны, испуская короткий зелёно-голубой импульс, и Бет вздрогнула. Мужчина с протезом уже заходил внутрь. Женщина с планшетом стояла на пороге, оборачиваясь. Кто-то сзади негромко сказал:

— Ну, что встала?

Бет моргнула. Щёки залило краской — быстро, горячо, до корней волос. Она шагнула вперёд, прижав рюкзак к боку, и вошла в лифт вместе со всеми. Цикл остался позади — так и не дождавшись зелёного.

Щит за ней сомкнулся с тихим, почти ласковым гудением. И лифт пошёл вниз.

Внутри было широко, как в грузовом отсеке, но низко — метра три. Пол был грязным, липким. Подошвы кроссовок прилипали, и при каждом шаге раздавался едва слышимый чмокающий звук. В углу тусовались алкаши, которые сегодня отлынивали от работы и шумно обсуждали что-то своё — кто чего добился в жизни, кто кого обошёл. Один сплёвывал на пол густо, с вязким звуком. В воздухе стоял запах перегара — тяжёлый, кислый, с примесью чего-то синтетического. Второй кивал. Третий молчал и смотрел в стену. У него на щеке была свежая ссадина, и он то и дело трогал её пальцами — машинально, будто проверял, на месте ли.

Лифт двинулся вниз, внутрь платформы. Метров тридцать — полная темнота внутренней части шахты. Потом показался нижний сектор. Они словно спускались с неба, опускаясь на крыши домов. Лифт шёл быстро. Примерно через тридцать секунд — уже сектором ниже. Щит распахнулся, выпуская и запуская людей. Лишь десять секунд давались, чтобы насладиться видом: крыши нижнего города, маленькие кары, мчавшиеся по магистралям, и огни — тусклые, жёлтые, живые. Бет вышла и пошла дальше.

———

Бет вышла из лифта и сразу почувствовала разницу. Нижний сектор ничем не отличался от остальных — те же дома, те же магазины, то же искусственное небо, те же кары. Лишь редкие детали выдавали ориентир: украшенные жильцами по-другому фасады, по-другому висевшие неоновые вывески, магазины и бары, стоявшие в других местах. И автомойка. Всё остальное не выдавало различия.

Она вошла в арку дома и свернула на улицу. Двор был в коробке домов — небольшие детские площадки из старых элекрокаров и мебели, редкие деревья для декорации, фонарные столбы вдоль дороги, идущей к стоянке. Там уже стояло несколько каров. Людей почти не было, но дети веселились, играя в догонялки. Бет кинула на них взгляд и подошла к нужному подъезду. Нажала сенсорную кнопку домофона. Тихий звонок. Динамик прохрипел:

— Открываю, заходи.

Замок пискнул, магнит отключился, и Бет потянула дверь на себя. Местные управляющие компании давно забыли про плановые ремонты — дверь открывалась только вручную. Зато поднимать плату за аренду, вводя какие-то новшества, больше похожие на мыльный пузырь, они любили. Бабушка часто об этом рассказывала. Но после того, как к ним в офис пришли жители и разнесли там всё, про поднятие аренды в целях нововведения они говорили с особой осторожностью.

Подъезд был грязным — стены исписаны баллончиками, на подоконниках копоть от спичек, которыми кто-то развлекался, поджигая почтовые ящики. Где-то в квартирах выясняли отношения: приглушённый мужской бас, женский визг, что-то упало. Заорал ребёнок — ровно, монотонно, будто сигнал тревоги, который некому выключить. На площадке третьего этажа стояла молодая парочка. Парень прижимал девушку к перилам и пытался поцеловать. Та отворачивалась — не злобно, а устало. Бет прошла мимо, стараясь не задеть их плечом. Бабушка жила на четвёртом этаже. Лифта в подъезде не было — только лестница, и ступени были скользкими от влаги.

Бет поднималась, снова считая — теперь ступени. Раз, два, три... Привычка. Ритм. Порядок в голове, когда снаружи — хаос.

На четвёртом этаже — последняя дверь слева. Бет позвонила. Дверь отъехала в сторону с тихим шорохом.

— Ба, я пришла.

Из комнаты появилась женщина в возрасте — но явно пренебрегавшая подтяжками и имплантами омоложения. Лицо у неё было живое: морщины, как дорожки, седые волосы, собранные в тугой узел на затылке. Руки — крепкие, сухие, с выпуклыми венами, но уверенные. Она смотрела на Бет с тем выражением, которое Бет помнила с детства: одновременно строго и тепло.

— Бет, я же просила: не называй меня так, — сказала она с обидой, но без злости. — Сейчас вынесу твои батареи.

— Ба, ну не Нэя же мне тебя звать, — Бет прошла внутрь, разуваясь у порога.

— Именно так и называй.

Бет не стала спорить. Она знала, что бабушка терпеть не может слово «ба» — считала его дешёвым, из тех, что в мыльных операх нижнего сектора используют. «Нэя» — так звали её все, кто знал. Даже соседи. Даже дрон-доставщик, который раз в неделю заносил ей заказы с ближайшего салона.

Бет осмотрелась. Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, санузел. Всё старое, но чистое. На стенах — фотографии в рамках. Редкость для современной молодёжи, которая предпочитала смотреть снимки на планшетах после последнего обновления — можно хранить их в «Приус-Тейл» и смотреть оттуда в любое время. Бет узнавала некоторые: мама молодая, с короткой стрижкой и смеющимися глазами. Дед — угрюмый, в рабочей робе, с разводами от труб на руках. Он умер четыре года назад — обвал в ремонтном тоннеле. Система зафиксировала «нештатную ситуацию». По страховке выплатили неплохую сумму, но почти вся она ушла на дорогую кремацию тела. Бет помнила, как мама плакала в коридоре, прикрывая рот рукой, чтобы Бет не слышала. Бет слышала.

Раздался шум. Что-то упало. Послышалась брань:

— Нэя... Ба? Ты там в порядке?

— Я тебя сейчас тем, что упало мне на голову, огрею! — раздался нервный голос.

Бет чуть рассмеялась. Она любила подшутить над Нэей, а Нэя любила на это реагировать. Не от злости. Просто это было их живое общение. Бет напоминала ей мужа.

Нэя вынесла из кладовки, держась за голову, четыре ионные батареи — плоские, тяжёлые, в металлических корпусах. Поставила на стол.

— Две заряжены полностью, две — на семьдесят процентов.

— Спасибо, Нэя. Мама сказала, что они задерживаются допоздна, — Бет убирала батареи в рюкзак, аккуратно, чтобы не повредить корпуса. — Тебе она звонила?

Нэя уселась в кресло, включая монитор перед собой. Раздался звук какого-то сериала:

— У них на фильтрах опять сбой. Сильный. Говорят, кто-то из верхних перекрыл подачу на профилактику — без предупреждения. Ремонтная бригада не успела. Вот и разгребают.

— Долго?

— Наверное, останутся на вторую смену, — пожала она плечами. — Начальнику придётся подписать с ними договор на переработку. Будет что отложить тебе на учёбу.

Бет знала, что это значит. Когда верхние закрывали задвижку, нижним доставался напор — грязная вода шла под давлением, рвала фильтры, заливала тоннели. А разгребали — родители. Смена растягивалась на двенадцать, а то и четырнадцать часов. Доплата, согласно документам. В Нижних Ярах это строго. Местные банды, которые выступали там за третейских судей, шутить не любили. Их можно было бы назвать военизированным профсоюзом, для которого обычный рабочий — «фурман» — был ценнее их начальника. Обидеть фурмана — плевок в карман банде.

Бет села напротив Нэи и налила себе стакан воды. Воды — не вторичной, а настоящей. Бет знала, откуда она: бабушка с детства знала искусство дестерилизации, и её запасы чистой, кристальной воды расходились по кварталу бутылками. А настоящая вода в Приусе иной раз стоила дороже, чем ионные батареи.

— Понятно. Надеюсь, там всё хорошо, — она сделала глоток. Мягкая, безвкусная, холодная вода пролилась по горлу.

— А ты помнишь дедушкины записи? — вдруг спросила Бет. — Он что-то писал про фильтры. Про давление в магистрали. Мне бы для реферата пригодились.

Нэя отключила звук и взглянула на Бет сквозь экран.

— Для реферата? И что ты в своём реферате хочешь написать? Как дедушка был прав, что система не выдержит? Что трубы в Нижнем Яре проложены на скорую руку, и однажды всё это рванёт? Ты хочешь, чтобы проверками и комиссией из Поднебесья задолбали и твои родители переехали в Нижние Яры с дома на постоянную работу по перекладыванию труб?

Бет замолчала. Дед был инженером. Настоящим — не дипломом из нижней школы, а руками и головой. Он чинил то, что чинить было уже нельзя, и знал это. И писал — в тетрадь, от руки, потому что электронные записи исчезали. «У них всегда исчезают», — говорил он. Бет видела эту тетрадь однажды. Она лежала в ящике стола, за которым дед работал. После его смерти тетрадь забрали — вместе с вещами, вместе с инструментом. Нэя не знала куда. Или знала, но не говорила.

— Бет, — Нэя включила звук обратно. — Ты не глупая девочка. Но иногда твои мысли слишком экстремальны.

— Это я знаю... — тихо сказала Бет своим мыслям, вспоминая, как заступилась за Рогбала и подвергла себя риску ради непонятного.

Нэя взглянула на Бет с подозрением, что она что-то недоговаривает. Вновь отключила звук.

— Я вижу этот взгляд, Бет. — Она движением двух пальцев сдвинула экран по кругу в сторону. — Что ты натворила?

Бет вздохнула. Нэя была последней, кому она хотела врать:

— Там, в переулке... — начала она, потирая влажные руки. — Я заступилась за мальчика, которого избивали хулиганы нашей школы.

— И? — Нэя наклонилась ниже, внимательно слушая.

— И ничего. — Она посмотрела бабушке в глаза. — Я выдвинула им аргументы, которые заставили их отступить. Но боюсь, что это может сказаться на отношении в самой школе со сверстниками, если эти трое разболтаются и перевернут всё с ног на голову. Меня могут начать травить в школе.

— А парень чего?

— Парень... — Она задумалась. — Его зовут Рогбал. Он младше меня. По-видимому — первоклассник. Не рассказывал, за что его избивали, да я и не интересовалась. Но... Понимаешь? Он похож на меня, только с другого ракурса. Упорный, одинокий, настойчивый, идущий к цели, даже несмотря на падения.

Нэя заметно оживилась, нежно улыбнувшись:

— Может, ты просто нашла своего человека?

— Не-ет! — возразила и откинулась назад Бет. — Ты что? Он же малолетка. Ему в кубики играть, а я от кубиков отошла ещё в три года.

— Не знаю, о чём ты думаешь, Бет, — Нэя откинула одну бровь вверх, — но тебя никто не заставляет играть с ним в кубики.

Бет фыркнула и отвернулась к окну. За стеклом искусственное небо уже наливалось синим — ночь. Пора было идти.

———

Детей во дворе уже не было. Через арку, со свистом в двигателе, на стоянку после работы заезжали электрокары с тупыми носами. Пропустив пару, Бет шагнула в арку на другую сторону, где была уже главная дорога.

Обратный путь Бет проделала по тому же маршруту, но уже без спешки — Нэя успела напоить её чаем и собрать контейнер с домашней едой, и теперь рюкзак оттягивал плечо сильнее обычного. Батареи тихо гудели в боковом кармане, и к этому звуку примешивался мягкий стук контейнера о стенку — тук, тук, тук — в такт шагам, будто второй метроном, подстроенный к первому.

Лифт прибыл не сразу. Бет постояла на платформе, глядя, как сектор внизу медленно гасит окна. Один за другим — как гаснут звёзды, которых она никогда не видела по-настоящему. Только на экране. Только нарисованные. Нэя рассказывала, что дед помнил настоящие — когда каркас ещё не закрыл небо целиком, и сквозь щели между платформами можно было разглядеть что-то мерцающее, далёкое, непонятное. «Он стоял на крыше и смотрел, — говорила Нэя. — Как ребёнок. Хотя сам был ребёнком тогда.» Бет не знала, правда это или Нэя приукрасила — бабушка умела. Но хотелось верить.

Лифт пришёл. Бет шагнула внутрь — на этот раз пустой, без алкашей, без протезов, без разговоров. Одно короткое мгновение темноты, и вот уже платформа Приуса. Двери разошлись, впуская вечерний свет — тёплый, оранжевый, будто кто-то пролил на экран закат и забыл вытереть.

Бет вышла и зашагала домой, прижав к боку рюкзак с батареями. Они тихо гудели — еле слышно, как урчание кошки.

Солнце на составном экране уже импровизировало закат. Оранжевый свет заливал стены среднеэтажек, и на миг Приус выглядел почти красивым. Бет знала, что это обман. Но разрешала себе этот миг. Одно мгновение, пока счёт не сбился.

Пройдя несколько кварталов дворами, Бет подошла к своему дому. Это была пятиэтажка в новострое. Родители взяли её в кредит и теперь вынужденно платили немалую сумму, которую позже будет платить и она. Возле подъезда стоял мусорный бак, от которого тянуло чем-то кислым и затухшим. С другой стороны — квадратная клумба, усеянная генетически изменёнными цветами и травой. Она подсвечивалась лёгким неоновым ультрафиолетом с бордюров. Кинув взгляд на мусорку, Бет заметила пчелу — позднюю, запозднившуюся. Та возилась у самого края бака, что-то изучая. Был уже вечер, поздно для облёта, но пчела была тут. Не найдя ничего для себя полезного, она взмахнула крыльями и перелетела к клумбе, к ближайшему цветку. Сделав несколько быстрых облётов вокруг распустившихся цветов, пчела рванула вверх — к крыше, к небу.

Она никогда ещё не замечала пчёл настолько живо. Она знала, что они больно жалят, служат важной экосистемой в городе и садах, полосатые и летают. Но видеть в них что-то символичное — никогда. Проводив пчелу взглядом, Бет на минуту застыла как статуя. Её мысли переплетались, и главное возникло в голове: «Ты хочешь быть пчелой или мышью?» — спросила она сама у себя мысленно. И, обратив внимание, что скоро будет поздно и начнётся комендантский час для тех, кому нет шестнадцати, — Бет ждать ещё год, — она одёрнула свои мысли и шагнула к подъезду, приложив палец к домофону.

Подъезд был заметно чище, чем у Нэи. Запах свежей побелки, неоновые нити по потолку до последнего этажа. Подъезд был полумрачным, но в то же время тёплым и спокойным. Поднявшись на второй этаж, она чётко знала, сколько ступенек до её квартиры, но каждый раз их пересчитывала, будто проверяя, всё ли на месте. Приложив карту к замку двери у стены слева, дверь отъехала в сторону, и Бет зашла домой.

Дома было пусто. Пахло дешёвым синтетическим ароматом из диффузора. Она щёлкнула выключателем, и квартира озарилась светом. Впереди по короткому коридору располагалась небольшая кухня с барной стойкой. Справа — большой, казалось бы, полупустой зал. А через зал — её комната.

Бет оставила батареи у двери, сняла с себя рюкзак, блузу и кроссовки. В стене отъехал отсек для обуви. Бет аккуратно положила туда кроссовки, и отсек тихо заехал обратно. Захватив бордовый рюкзак с собой, она направилась в свою комнату, чтобы поскорее переодеться и сесть за монитор — придумывать новые рефераты, выискивая новые темы в сети. Экран загорелся, и перед ней поплыли учебные материалы — фильтры, схемы, давления, потоки. Она читала, но мысли уплывали. Не к фильтрам. Не к учебникам.

К Рогбалу.

«Бет — это мышь.»

Она усмехнулась. Парень двенадцати лет, с разбитой губой и ушибленной ногой, и тот умудрился переименовать её точнее, чем она сама за пятнадцать лет.

Бет тронула мочку уха.

— Раз, два, Би, — сказала она тихо, пробуя. — Раз, два, Би.

И вернулась к экрану.

За окном составной экран погасил дневной свет и включил ночной — тусклый, синий, холодный. Где-то внизу загудел электроцикл — далёкий, тонкий. Рейд «двухколёсников» начинался. Бет не слышала. Она считала формулы.

Глава III. «Школа»

Бет проснулась по будильнику умного дома. Ровно в 6:30. Это был ее ежедневный ритуал, даже в выходные от учебы дни. Раздалась классическая музыка, и, сбросив с себя одеяло, она лениво встала с кровати. Найдя мягкие тапочки, Бет взяла свой учебный планшет с кровати и движением одной руки в воздухе распахнула нежно-розовые автоматические шторы. Комната озарилась светом. Искусственное небо уже воспроизводило иллюзию солнечного света.

— Доброе утро, Беатрисс. Погода стабильная, +25. Днём планируются осадки для увлажнения воздуха в Приусе и оседания пыли. Осадки будут не более одного часа. Заметки: пусто. Планы: пусто. Одно сообщение от ваших родителей. Воспроизвести?

Бет широко зевнула, прикрыв рот.

— Спасибо, Санда. Странно… Вроде бы добавляла вчера заметку — вычитать ещё раз главу по техническому сооружению. — Она списала это на какой-то сбой или просто Санда её не услышала. Бывает и такое. — Ладно… Воспроизведи сообщение. — Направившись к умывальнику, она одним касанием по сенсору активировала тёплую воду и, глядя на планшет, стала читать тему предыдущего урока: «Креолит и его свойства».

Писк. Щелчок. Голос матери:

— Бет, не стала тебе звонить, зная, что ты либо спишь, либо делаешь уроки. Значит, ты прослушаешь это сообщение утром. Мы остались на вторую смену. Тут у нас ЧП. Автоматика рухнула, ждём специалистов для калибровки. В общем, работаем вручную, пока не настроят. Если еды дома нет — иди к бабушке. Будем завтра утром. Целую.

Бет чистила уже зубы ментоловым гелем и брезгливо поморщилась от последнего слова. Она не лишена сентиментальностей, но это было для нее лишнее.

— …И не морщись! Морщины появятся, — добавила под конец сообщения мама.

— Сообщений больше нет, — сказала Санда.

Бет знала, что мама так в конце добавит, так как знает ее привычки как облупленную, но от этого каждый раз ей было смешно. Она улыбнулась зеркалу, сплюнула гель и промыла рот тёплой водой.

Умыв лицо и руки напоследок, Бет вышла из ванной комнаты и зашла на кухню. Кухня была светлой и чистой. Но не из-за того, что тут постоянно убираются, а потому, что некому её пачкать. Мать и отец постоянно на работе, а Бет то в школе, то у Нэи.

Взяв блузку со стула, она попутно поставила кружку рядом с автоматическим термопотом. Вода внутри термопота зашипела, поддерживая нужную температуру для её будущего чая. Активировался плоский телевизор в стене. По каналу шли какие-то мультфильмы, созданные искусственным интеллектом, и реклама. На фоне красивого высотного города, где катались дорогие кары и неоновые вывески брендов, стояли двое молодых — девушка и парень. Красиво и аккуратно выглядящие, с нашивкой университета «Сагната-Абитур»:

— Голос наших детей — голос нашего будущего. Университет Сагната-Абитур — мы учим голосом поколений.

Бет отложила планшет на барную стойку, взяла кружку и добавила туда кубик, который при добавлении воды делал чай. Налив чуть больше половины негорячей воды, запах ударил в нос — цитрус. Лимон. Тонкий, свежий, как будто мама только что срезала цедру с синтетического растения. Бет встала за барную стойку, облокотившись локтями, и едва поднесла чай к губам — застыла. Холодок прошелся гуськами по коже. Дедушкины, настенные часы над экраном — механические, с системой автозаводки, подаренные на свадьбу и никогда не ошибавшиеся, — показывали 7:45.

Пятнадцать минут, чтобы собраться и добежать до школы. Иначе прогул.

Сердце бешено забилось, в уши застучала кровь. Кружка выпала из рук на пол и разбилась. Чай — с цитрусовым вкусом, тёплый — растёкся по плитам, и запах стал гуще, резче, будто кто-то раздавил лимон прямо на полу.

— Санда, калибровка времени, быстро!

— Проверяю. Согласно сети, точное время 7:46. Исправила. Спасибо.

— Чёрт! — Бет сорвалась с места, позабыв про разбитую кружку на полу.

Судя по времени, она не успеет даже собрать себе завтрак. Наспех надев форму и схватив в охапку планшеты, что валялись по кровати после ночных уроков, Бет подскочила к зеркалу.

На экране зеркала, сбоку, вспыхнул смайлик — мелкий, но заметный. Под ним — строка текста. Из динамиков раздался женский голос, ровный и механический:

— Беатрисс, вы сегодня прекрасно выглядите. Пульс нестабильный. Как вы себя чувствуете? Может, вызвать врача-консультанта?

— Санда, что у тебя со временем?! — зло фыркнула Бет, расчёсывая волосы. — Мне теперь за одиннадцать минут нужно успеть до школы. Иначе будет очень-очень плохо!

— Из-за ночного сбоя сети сбились настройки конфигурации, Беатрисс. Прошу прощения.

— Чёртова сеть, Санда!

Бет поправила фиолетовую прядь, одёрнула блузку и юбку, пнула стену. Оттуда вылез отсек для обуви. Она сунула ноги, затянула шнурки фиксатором — всё заняло не больше четырёх минут. Активировав замок пальцем, Бет закинула бордовый рюкзак за спину, поправила планшеты под мышкой и выбежала в подъезд.

Бет вылетела из подъезда, и искусственное утро ударило в глаза — резкое, белое, ещё не набравшее оранжевого оттенка. Экран над головой уже переходил с утреннего на дневной режим. 7:49. Она никогда не выходила так поздно.