Полная версия:
Громов: Хозяин теней – 9. Часть 2
Понимаю.
Как ни странно, понимаю.
– Издали помогли переселиться, чай, всё-таки не чужая. Денег подкидывали, с домом подсобили. И с жизнью, чтоб никто не смел обижать. Неплохо так-то и устроились. Дед целительствовал. Он умным был мужиком. И талантливым. Думали, как потом мне сказали, и к делам приобщить, но после поняли – не надо. Не тот склад характера. Знаешь, такой вот… мечтатель благородный. Он бы многого не понял. Не принял. Маялся бы, то ли жену обидеть и донести, то ли с совестью рядится да молчать. Так что вот…
Странно слушать.
И интересно.
И выходит, что у потомственных разбойников-менталистов понимания с благородством больше, чем у родовитых Роземских.
– Деду время от времени клиентов подкидывали, да и сами обращались, по-родственному. И все спокойно жили, пока дед не умер.
Женька вздохнул.
– От него и карточек не сохранилось. Отец говорил, что раньше, дома, имелись. То есть в старом роду. И что семейные тоже делали, но их сожгли… Роземские все сделали, чтобы саму память уничтожить.
Осекся и прикусил губу, посмотрел на меня и всё-таки продолжил.
– Я тебе рассказываю, чтобы ты понял, Савелий, насколько я тебе доверяю. Такое не каждому близкому другу говорят. И ты же понимаешь, что это правда? Чувствуешь?
Я кивнул. Понимаю и чувствую, причём без подвоха.
– Вот… у Охотников свои особенности. С вами тяжело работать, – и снова прозвучало с какой-то непонятною печалью. – Дед погиб… и все стало сложно. Не из-за финансов. Дед неплохо зарабатывал, потому что в той глуши был единственным приличным целителем. И оставил немало. Но бабушка заболела. Они ведь были связаны. Он стал частью её сознания, разума. И после гибели его, бабушка слегла. Но из-за переживаний память стала возвращаться. Она… она позвонила. Родным. И попросила о помощи. Они приехали. Говорили… обсуждали, как и что делать. Тогда и решили всё же обратиться к Роземским. Деда ведь не отрешили от рода. А Роземские – это всё-таки дворяне. Подумали, что, может, так оно лучше. У отца моего дар целительский, ему учиться надо бы. Сестры тоже слабенькие… там… брат моей бабки и сказал, что дара хватит, чтоб нужного человека очаровать. Пусть выходят замуж и живут себе спокойно. А отец учится. И там уж как сам захочет. Что если нужда будет, помочь помогут… но та их жизнь, она не для всех годится.
Он замолчал. Однако всё-таки продолжил.
– Роземские не обрадовались. Не выгнали, нет… не принято такое. Даже если втихую выставить, кто-то мог бы и узнать. А это удар по репутации – отказать от дома сиротам… нет, никак неможно. И отца стали учить. Правда, выяснилось, что и целительский дар ему достался пустоватый.
А дальше… дальше все потихоньку складывалось.
– Но та, другая семья, тоже не забывала. Встречались тайком. Отцу объяснили, как и что. Ему ещё его матушка, моя бабка, успела многое рассказать, из того, что помнила. Он сперва не верил, не хотел, а потом принял. Когда увидел, насколько ему не рады не только Роземские. И потому родни не чурался.
Только не афишировал.
Ну да, представитель славного древнего рода в родстве с криминальным элементом… это похлеще, чем у Шекспира.
– Он помогал. Не думай, так… лечил нужных людей. Зелья делал. Не бесплатно само собой… Роземские не спешили на сирот тратиться. Деньги, которые дед оставил, куда-то исчезли. Их ведь нарочно брать не стали, чтобы сироты нахлебниками не жили. А Роземские заявили, что не было никаких денег. Что дед мой был неудачником, жил неудачником, им и помер. Вот…
Евгений пошмыгал носом.
– Отец работал. Не за себя, он готов был и малым довольствоваться. Но сестры ж на попечении. А девочкам и платья нужны, и приданое, которого, как сразу сказали, не будет… он и зарабатывал.
Чудесно.
Заодно и связями обрастал.
– Мой отец – умный человек… вообще часто менталисты обладают более выраженными способностями, чем обычные люди. Не в том смысле, что они гениальны, скорее уж просто память много лучше. Я вот могу дословно с одного взгляда страницу книги запомнить. И помнить её годами. При необходимости. Это, кстати, один из признаков…
Слушаю.
И вот такая откровенность, честно говоря, пугает. Это что, Евгению не с кем было наболевшим поделиться? Или… та нить? Она разорвалась, но она была.
Может, мы с ним срастаться начинаем?
Я прислушался к себе, но выдохнул, поняв, что никаких новых эмоций по отношению к менталисту не испытываю. А вот… он мог?
– Лучше способность к анализу, больше словарный запас. И в целом… моего отца оценили. И не только как целителя. Он давал советы. Сперва дядьке, потом… потом и другим. И как-то с родней встречался, с тогдашним главой рода. Тот невесту и подобрал.
– Твою мать?
– Да… только я её не помню. Она нас бросила. Влюбилась и сбежала с кем-то там… у неё был слабый темный дар. Вот… правда, когда я родился, то изначально меня записали в целители. Ещё более слабые, чем отец. Ну а там я все рассказал…
– А после того, как твой дар открылся… ты… ты у них жил? У тех своих родных?
– Да, – Евгений кивнул. – Видишь, ты все сам понимаешь. Они меня учили… многому учили.
Забираться в голову другим, перекраивать мозги и менять мир.
– А потом?
– А потом… потом, я уехал в Петербург, к отцу… и все закрутилось.
Завертелось. И выродилось в не пойми что… вот только зачем? Зачем это менталистам?
– Но ты не переживай, – Евгений дотянулся до макушки и взъерошил волосы. – Справимся! Я тебе это обещаю! Главное, слушай, что я говорю, и всё будет хорошо…
Глава 6
Сегодня утром убит командир парохода «Цесаревич Георгий» Синькевич, старейший капитана «Русского общества пароходства и торговли», плававший по Черному морю свыше 30-ти лет. Убийство совершено революционерами в числе трех человек, поджидавших жертву у здания канцелярии градоначальника, где помещается морской отдел общества
Русское словоПеремены начинаются с мелочей.
И вот на белоснежном мундире городового появляется пятно. Крохотное такое, но яркое, и он, отвернувшись, трет это пятно, совершенно не обращая внимания на нетрезвых молодчиков, что потянулись за пухлой барышней. Молодчики пока ещё держат себя в руках, потому что городовой, пусть и занят, но рядом… и всё-таки он занят. И барышня ускоряет шаг.
А потом рядом с первым пятном появляется второе.
И городовой от расстройства, не иначе, прикладывается к фляжке. Взгляд его усталый скользит по толпе, но вряд ли что-то видит. Напротив, появляется в этом взгляде некоторая мечтательность. А дальше, за палаткой, поставленной церковно-приходским училищем – продавали в ней фигурки вырезанных из липы медведей, ложки и отчего-то бусы – присел, вытянув ноги, парень. С виду приказчик, но этот приказчик вторую неделю тут крутится. А значит, из другого он ведомства.
Но тоже устал.
Утомилась гвардия.
Поредело оцепление.
Патрулей заметно убавилось, и только тогда, когда к выставке подкатывал кортеж с гербами, жандармы встряхивались, избавляясь от сковавшего их сонного оцепенения.
Приезжать приезжали.
Князья вот были, и обыкновенные, и императорской крови, и разной степени великости.
Мы с Метелькой бегали смотреть, и не только мы. Вот и сейчас устроились так, чтобы виден был подъезд, и вереница черных роскошных автомобилей перед ним, и толпа, вокруг этих автомобилей образовавшаяся. Правда, толпу интересовали не сказать, чтобы машины.
– Это Великая княгиня Ольга Николаевна прибыли, – шепотом пояснял Орлов и уже сам отсыпал мне семечек. Новенькая форма успела обмяться и утратить новизны, кое-где даже пятнами обзавелась, а карманы распухли, потому что семечками на выставке тоже торговали.
Ну или не на выставке, а вокруг неё. И не только семечками. Как-то быстро сквозь поредевшее оцепление просочились лотошники с пирогами, пирожками и расстегаями, покупать которые нам было строго-настрого запрещено, торговки мочеными яблоками, сухарями да прочей снедью, пусть, может, не сильно красивой, но дешевой, а потому куда более популярной средь простой публики.
– Со свитой, – кивнул Демидов важно.
На Великую княгиню, женщину солидных лет, собралось поглазеть изрядно народу, впрочем, всяко меньше, чем в первые дни.
И в этом всё дело.
Ждали ведь удара в начале. На открытии. Готовились. Проверяли. А теперь, когда две недели с открытия прошло, то и расслабились, выдохнули. И чем дальше, тем сильнее расслабляться будут. И только мне неспокойно.
– Вон, поглянь… наш пострел и там поспел, – Орлов ткнул меня в бок и указал куда-то.
Чтоб…
Это ж Евгений, который придерживает Евдокию Путятичну под локоток и что-то там ей показывает. Нет, встреча, не сказать, чтобы неожиданная. Он тут каждый день, как по расписанию. И если не знать, что за этим расписанием прячется, и вправду можно подумать, что ему Евдокия Путятична в самое сердце запала.
Сегодня с розой приперся.
И в костюме льняном, в тонкую полоску. Штиблеты модные, двухцветные, с узкими носами – это Метелька меня просветил, насчёт модности. На руке часы с широким браслетом. В петлице – цветочек. И вид весьма даже благообразный…
Только не понятно, что они тут гуляют, прям нарочно перед входом. Захочешь мимо пройти – не получится. Этак недолго подумать, что караулят кого.
Евдокия Путятична вдруг обернулась. Резко, так, будто окликнули её. Взгляд метнулся туда и сюда, и замер, зацепившись за кого-то в свите. Евдокия Путятична даже попятилась, явно испытывая огромное желание сбежать. Но нет, поздно. И вот уже от толпы сопровождающих несется сдержанной рысью юноша в военной форме, кланяется…
Призрака туда отправить, что ли?
Но… нет, вон, от княгини светом несет так, что мне и издали смотреть неприятно.
– А чего там? – Орлов про семечки забывает. – Шувалов!
– Что?
– А подойди?
– Зачем?
– Ну, если ближе, то лучше видно. Подойдёшь, поглядишь и нам расскажешь.
– Тебе не видно, ты и подходи.
– Не, я не могу. У меня рожа недостаточно благообразная. А вот ты у нас…
Он у нас.
Шувалов, пожалуй, единственный, кто за это время ничуть не изменился. Талант у человека, не иначе. Или как объяснить, что форма на нём сидит так, как и в первый день? Вот-вот…
– Я тебе и отсюда скажу. Ольга Николаевна не одна прибыла. С ней вон сестра государя, которая сама к нашей Евдокии Путятичне выходит… и да, приветствует. Интересно…
– Она в приют приезжала! – просветил Метелька. – Давно, когда мы там ещё были.
– То есть они знакомы? – Орлов привстал на цыпочки.
– Ага. Она и ордена дала. Или медалю? Сав?
– Дала. Что – не помню. Но вручали там награды всем. А меня она приказала излечить.
Ага, теперь и я вижу. Великая княжна – или княгиня? – была дамой изящных форм, да и платье её мало чем отличалось от нарядов прочих. Нет, может, кто другой разницу и увидел бы, но не я точно. В общем, так, с ходу, и не опознаешь. Особенно в толпе.
– Ага… вот и узнала Евдокию Путятичну, верно… и говорят…
– О чём? – Орлов вытянул шею.
– Понятия не имею. Сав?
– Не, – я покачал головой. – Не рискну. Там аж двое Романовых, а я один и маленький.
Метелька фыркнул.
А я…
Интересно, знали ли они? Евгений вот попятился, делая вид, что смущен, но был остановлен. И представлен. И… на это ли расчёт? Вот краткий разговор, и вся пестрая толпа уходит внутрь.
– Чтоб вас… – тихо произнес Орлов. – Сав? А что мы делать будем?
– Ничего.
– Совсем?
– Совсем.
– Но он же ж… там же ж… надо…
– Там есть, кому присмотреть, – Димка вот всё понял и правильно.
– Именно, – я кивнул. – Во-первых, за Евгением действительно следят…
Пусть и издали, но ведут его плотно.
– Во-вторых, в этих условиях его дар почти бесполезен, – я поднялся и отряхнул штаны. – Там ведь толпа народу. А ему для работы нужны тишина да покой. И чтоб наедине с пациентом. Так что, если бы и хотел в голову кому забраться, то условия не те.
– Но… – Орлова вариант с ничего не деланием категорически не устраивал.
– Никит, не считай себя самым умным. О нем знают, но…
Я приподнялся, однако толпа скрылась в здании.
– Но? – дернул меня Орлов.
– Вряд ли он тут один… а потому смотреть нужно в оба. Зачем-то устроили они это встречу.
А сейчас у меня не было сомнений, что устроили.
Чтоб…
Тот разговор с Евгением я передал Тимохе, а он дальше… и благородным семейством менталистов заинтересовались. Выяснят, найдут, но когда это ещё произойдёт? Чтоб, час от часу не спокойней.
– Семками поделись, – пробурчал я. – Хоть какое-то движение…
Орлов хмыкнул.
А вот Шувалов покачал головой.
– Приличные молодые люди не грызут семечки.
– Вот ты и не грызи, будешь у нас приличным, а мы – просто молодыми. Разделение труда!
– Я против того, чтобы разделяться, – Шувалов протянул руку. – Отец сказал, что всё затихает, что зачистки, если не завершены полностью, то почти уже. И сейчас все плавно откатывается в провинцию, но там скорее сопряженные моменты.
– Это как?
– По полицейскому ведомству – взятки, сокрытие информации, торговля ею. Потворство преступному элементу, когда отдельных личностей просто-напросто отпускали. Ещё дела революционных комитетов. И чисто уголовные, с похищениями, продажей людей… всякое-разное. Отдельно изучают документы по экспериментам, но их мало. Там почти все лаборатории выгребли и выжгли. Но кое-что получается… он полагает, что кое-кто выехал за границу, однако вывезти можно человека, но не ресурсы… в любом случае, Философы, как организация, ликвидированы. Ну и так-то… наш Синод тамошнюю Инквизицию недолюбливает, но информацию по экспериментам передал. Там местами нравы ещё жестче. И костры у них так-то, может, давно и не раскладывали, но и не отменили вовсе.
То есть, встретят беглецов не пряниками.
Нет, ну а чего они ждали-то?
Хотя… заграница – это всегда сложно.
– А у нас тут, значит, тихо? – поинтересовался большею частью у себя же.
– Затихает. Точнее переходит в политическую плоскость.
– Заговор? – Орлов ссыпал шелуху в другой карман и рукой прихлопнул. – Читал. Все газеты вопят.
– Ага. И будут вопить. Заговор уже данность. Начинаются слушания, потому как решено это всё не затягивать. Доказательств хватает… как и недовольных. Уже говорят, что все подстроено, что Государь просто случаем пользуется, чтобы убрать неугодных…
– А что, не так? – я пожал плечами.
Политика – это ещё та субстанция. Особо моральным вляпываться не стоит.
– Кого-то уберут, – Шувалова вопрос абсолютно не смутил. – Новые выборы обещаны уже к зиме, и допущены будут в том числе рабочие партии, хотя пока объявлено не было. Там многое изменится.
Во благо ли?
Не знаю.
– Государь считает, что перемены нужны, но резкие перемены опасны. Поэтому будет держать курс на реформы, но без радикальности. Как-то вот…
– Сову на глобус натягивать станут, – я кивнул. – Понятно… не понятно, что делать нам…
– Вот вы где! – Георгий Константинович, кажется, точно знал ответ на этот вопрос. – Орлов! На кого вы похожи! Скорее… идем!
– Куда?
– Туда! Савелий! Козьма! Вот… сил моих больше нет! Идемте! Скорее… тут Великая княгиня… и две… и высочайше желают… – Георгий Константинович махал руками, заставляя нас встать. – Возможно, явятся… Елена Ивановна покровительствует школам и наверняка пожелает лично проверить… они уже прошли основные залы, и не задержались. И скоро к нам! А вы тут!
– А мы тут, – согласился я, подымаясь. – Идем. А то и вправду нехорошо получится.
– Именно… и проверьте всё! Считайте, что это такая тренировка перед завтрашним выступлением!
Завтрашним?
– Завтрашним? – возопил Орлов и закашлялся, подавившись семечкой. – Как…
– Вот так, – Георгий Константинович постучал по спине. – Сам весьма удивлен… неожиданно. Только что сообщили. С утра состоится, в главной зале, в присутствии высокой комиссии… и пока не ясно, почтит ли Государь своим присутствием, но наследник будет точно!
И окинув нас взглядом, вздохнул так тяжко-тяжко.
– А вы форму усвинячили!
Завтра.
Об этом я думал, старательно улыбаясь очаровательным дамам из свиты Великой княгини и самой этой княгине, которая показалась мне уставшей.
И второй тоже.
Интересно, как они в этих всех великих не путаются-то? И есть ли где-то регламент величия, чтоб определить, к кому и как обращаться? И вообще?
Понятия не имею.
Но стою, держу морду лица возвышенно-мечтательную и стараюсь на высоких особ не пялиться.
– Таким образом мы надеемся, что это кресло позволит уберечь ребенка в случае аварии, которые, к сожалению, с каждым годом случаются всё чаще, – Шувалов держался уверенно и с достоинством. – С каждым годом автомобилей становится всё больше, движение – интенсивней, что, к сожалению, не всегда хорошо.
И его слушали.
Внимательно слушали.
Так же внимательно, как до этого слушали Серегу с Воротынцевым, который сперва говорить не хотел, краснел и заикался, но когда задали вопрос по артефакту и потокам – я смысл-то не очень понял – ожил и заговорил. И на второй вопрос ответил.
И на третий.
И вовсе в дискуссию сорвался с каким-то седым типом, усы которого грозно топорщились… ну а мы с Метелькой держались скромно, в стороночке.
Не помогло.
– Это ведь… Евдокия, это же тот юноша… верно? – голос у Елены Ивановны был громким и звонким. – Я его запомнила! Он жив. Как удивительно! Выходит, что и сам Афанасий Николаевич может ошибаться!
Она оглянулась, но махнула рукой.
– Всё не могу привыкнуть, что его нет рядом. Понимаю, что нужен для дела, но… – меня поманили пальчиком. А в спину тотчас подпихнули. – Как он вырос!
Вырос.
Настолько вырос, что теперь в полной мере ощущаю, что такое свет Романовых. Обе княгини лучатся, что твои прожектора, хотя наверняка сияние придерживают. Но Призрак спешно спрятался во мне, Зевс вовсе на полу распластался, делая вид, что его тут нет.
– Подойдите, юноша…
Чтоб, и не откажешься от высокой чести. Попробовать можно, но Георгий Константинович точно сердечный приступ получит. А потом воскреснет и меня сожрет. Даже некромант для этого не понадобится, я вон, не оборачиваясь, чую, как он мне спину взглядом прожигает.
– Что-то не так? – впрочем, Елена Ивановна оказалась весьма наблюдательной особой.
– Просто…
– Тёмный дар, Ваше императорское Высочество, – Орлов вытянулся и грудь выпятил. – Мой друг одарен силой, а потому в вашем присутствии ощущает себя несколько… неуютно.
– Непривычно, – поспешил исправить я.
А взгляд у неё ясный, и сама, пожалуй, не столько красивая, сколько такая вот… бывают лица, которые вроде бы простые, но в то же время хочется смотреть и смотреть.
И что-то светлое.
Ясное.
Почти как у Светочки.
И улыбка у неё мягкая.
– Охотник?
– Я – да, а Дмитрий – некромант, – я указал на Шувалова. И тот склонил голову. – Но это просто… просто ощущение. Я вам очень благодарен за помощь. За участие. Без вас и Евдокии Путятичны я, пожалуй, не дожил бы до сегодняшнего дня… и мой друг благодарен. Вы многое сделали для приюта.
Смотрит.
Улыбается. Чтоб, а я понятия не имею, что ещё нужно сказать.
– И многое делаете… и надеюсь, ещё сделаете.
– И что же мне нужно сделать?
Коварный вопрос. Он заставляет Георгия Константиновича вобрать воздух для ответа и выдохнуть.
– Нужны ещё приюты, – сказал я. – И хорошие. Такие, из которых не хочется убегать на улицу. И школы нужны. Училища. Чтобы по окончанию их была профессия в руках. Возможность зарабатывать честным трудом, а не пополнять ряды недовольных или бандитов…
Сопение Георгия Константиновича стало громче, выразительней.
– Образование нужно всем. Мир меняется. В нем становится все больше машин и возможностей, а у нас все ещё боятся, что если кто-то научится читать, то прочитает что-то не то…
– Так ведь прочитает.
Смеется.
По глазам видно.
– Прочитают многое, – соглашаюсь я. И надеюсь, что Георгия Константиновича кондрашка не хватит. – Однако дело не в чтении… разум, который развит, будет пытаться отличить правду от вымысла. А темный… темный поверит тому, что расскажут. Крикуны ли, которые придут на фабрику, подбивая к бунту. Якобы святые старцы, что станут запугивать концом света. Ещё кто. Мало ли тех, кто невежеством и темнотой воспользоваться пожелает…
Я выдохнул.
И подумал, что этак меня и вправду ещё до конкурса отчислят.
– Видите, тетушка, – Елена Ивановна повернулась к Великой княгине. – Даже дети понимают, что всеобщее образование необходимо! Что страна, народ которой прозябает в темноте и невежестве, никогда не станет действительно великой! А наша Дума продолжает упорствовать… что ж, Савелий, я рада встрече.
И свет изменился. Нет, он не стал мягче, приятнее для меня. Напротив, сделался плотнее, но… выносимей? Переносимей? Как сказать, когда ощущение, что тебя не поджарить пытаются, а аккуратненько запекают. А вот Евдокия Путятична порозовела.
Евгений же отодвинулся на шажок.
И снова бледен… ему тоже неуютно? Интересно… очень. Но я поспешно перевел взгляд на Великую княгиню. Ту, старшую. Она слушала внимательно и с вежливой улыбкой. А в руках держала нашу листовочку.
– И рада, что действительно кому-то помогла, – завершила Елена Ивановна. – А ваш проект, молодые люди, весьма интересен. Как и ваш. Не устаю восхищаться тому, что порой придумывают в, казалось бы, столь юном возрасте.
И…
Взгляд устремился за спину.
– И отрадно видеть, что гимназия Мая по-прежнему лучшая в Петербурге. Во многом, как полагаю, это заслуга отличных учителей…
Ну и дальше в том же духе.
Приятно слышать, и Георгий Константинович даже зарозовелся… мы же стояли, улыбались… но выдохнули, только когда Великие княгини прошли дальше.
– Савелий, – Георгий Константинович подошел со спины и в эту спину выдохнул. – Чтоб завтра никакого вольнодумства! Исключительно по плану! Ясно?
Глава 7
В прошлом году в газетах промелькнуло известие, что бывший украинский гетман Полуботко оставил в английском банке наследство в 15 милл. рублей, которое теперь достигло колоссальной суммы в 800 миллионов рублей. Весть эта всполошила многочисленное потомство бывшего гетмана. В местной киевские газеты чуть ли не ежедневно приходили разные лица, считающие себя наследниками. По инициативе одного из них – профессора петербургской консерватории Рубца – в городе Стародубе, Черниговской губернии, созывается на 15-е января съезд всех наследников, среди которых насчитывается в настоящее время до 50-ти русских и польских фамилий.
На съезде предполагается обсудить и выяснить положение дел, наметить дальнейший образ действий и пути к розыску капитала и к утверждению в правах наследства.
ВремяНочью я ждал появления отца.
А не случилось. И это было обидно. Утром я ждал Евгения, и он появился, само собой, с цветами и коробкой, перевязанной пышным бантом. Коробку вручили Евдокии Путятичне, меня удостоили кивка, впрочем, как и остальных.
А дальше…
Дальше было скучно.
Я бы сказал, что до отвращения скучно.
– Главное, не переживайте! – Георгий Константинович произнес это раз в десятый, кажется. – Держите себя свободно, но не слишком вольно.
Ага, чувствуйте себя, как дома, но не забывайте, что в гостях.
Но я промолчал. И так человек весь извелся. Впору обеспокоиться, чтобы не случилось с ним чего-нибудь этакого, вроде приступа сердечного. Он-то, в отличие от Евгения Васильевича за грудь не хватается, тут порода другая. Георгий Константинович из тех, кто будет бежать, пока не рухнет замертво.
А оно нам надо?
Оно нам совершенно точно не надо. Мне в этой школе еще учиться. А ученье, как говорится, свет. И вообще, одного посадят, второй помрет, и что с гимназией станется? То-то и оно.
– Георгий Константинович, – Орлов выпятил грудь. – Уверяю вас, что не опозорим родную школу! И в принципе не опозорим!
– Поддерживаю, – Шувалов скрестил руки за спиной.
А я кивнул. Большего и не требовалось.
– Ох, – Георгий Константинович вытащил носовой платок и снова убрал в карман. – Ваши бы слова… нет, нет, я верю… но комиссия…
– Высочайшая, – поддакнул Евгений Васильевич, ради этакого случая спустившийся во двор. – Сказывали, что и Государь будет?
– Не будет, – Евдокия Путятична тоже пришла, и на сей раз в сереньком, каком-то мышастом костюмчике с прямою юбкой. И волосы убрала гладко. И похожа сделалась то ли на чиновницу из той моей прошлой жизни, то ли на старую деву.
А может, и то, и другое сразу.
– Евдокиюшка? – Евгений Васильевич промокнул лысинку. – Что тебе известно?
– Немного, – она держала массивный портфель. – Вчера услышала. Награды за участие получат все. Памятные медали, кубки и еще что-то, но тут я сама не скажу, что именно. Но еще из всех работ выберут пять самых интересных…
