Преодоление

Владарг Дельсат

Преодоление

Эвакуация

Виталий Виноградов

Закат сегодня красивый очень. Красный диск солнца словно нехотя спускается к ласково плещущему волнами морю, и тишина такая… Крики чаек, выкрики отдыхающих – все это есть, конечно, но нет сирены, взрывов… Надо же, уже сколько времени прошло, а я все еще в готовности. И кажется мне сегодня, что эта готовность мне понадобится.

Девушки у меня нет вовсе не потому, что я урод какой. Просто трудно им принимать мое отношение. Непонятно им оно, а что поделаешь, воспитание такое… Что-то мне сегодня грустится. Еще недельки две отдыха – и работа… Я люблю свою работу, пусть она временами не самая простая, но все равно люблю ее, потому что кто, если не я? Маленькие пациенты, для которых доктор последняя надежда… М-да.

– Товарищу Виноградову прибыть в центральный корпус, – разносится над морем спокойный голос дежурного.

Меня зовут за какой-то необходимостью. Учитывая последние известия, необходимость представить можно – сообщения о пропаже детей, летающие тарелки какие-то, общее напряжение в воздухе. Понятно, что дело к большой войне, человек не может не воевать. Года идут, а мечты людские о звездах все так же остаются мечтами. Зато в глотку друг другу вцепляются с какой-то звериной радостью. Мы заперты в пределах Солнечной Системы, и никого это не беспокоит. Впрочем, возможно, я чего-то и не знаю, потому что вызовы становятся более частыми, при этом все больше мужчин отправляются к белеющему вдалеке центральному корпусу санатория очень хитрой конторы.

Надо и мне идти, может быть, чего интересного скажут. Хотя, учитывая, что дернули многих… В целом ситуация не самая простая, это я сразу же замечаю. Много мужчин со специфической выправкой идут в сторону этого самого здания, у которого стоят военные автомобили и да, насколько я вижу, транспортеры. Вот это уже пахнет войной.

Именно тот факт, что обратились к «товарищу» Виноградову, а не к господину, говорит о военной причине вызова. Несмотря на то, что давно забытые порядки вновь стали просачиваться в общество, именно такой вызов говорит о военных. Что же, не жили богато, не будем и начинать. Поднимаюсь по мраморной лестнице, а заметив приглашающий жест какого-то совершенно невзрачного человека в сером костюме, поворачиваю направо, оказываясь в довольно крупной комнате. Здесь кроме меня еще человек пятнадцать, а вот остальные явно в другие места направлены. Очень интересно.

Комната как комната – стол буквой «Т», стулья, зеленые снизу серые поверху стены, зеленые плотные шторы, сейчас задернутые, экран. Обычный рабочий кабинет начальника средней руки. Сам его хозяин в форме при генеральских погонах что-то сосредоточенно изучает на планшете и радостным точно не выглядит. Значит, пришла пора возвращаться в ряды, как я понимаю.

– Здравствуйте, товарищи, – оторвавшийся от планшета генерал хмур, и мне это не нравится. – Здесь собраны специалисты, умеющие работать с детьми, и не случайно. У нас кризис.

– У нас всегда кризис, – вздыхает кто-то сзади. – Война?

– Хуже, товарищи, – качает головой хозяин кабинета. – Послушайте вводную, а затем я расскажу, что вам предстоит.

– Уже интересно, – кажется, я это вслух сказал.

Тут появляется изображение на экране. Уже знакомые кадры летающих тарелок, их обычные маршруты, зафиксированные места посадок. И сразу же, без перехода – уличная камера, фиксирующая факт кражи семьи прямо с улицы, при этом можно заметить не только нечто похожее на большого таракана, вставшего на задние конечности, но и двоих нам подобных людей. По-моему, вполне понятно, что это значит.

– Не мистификация? – интересуется тот же голос стоящего позади меня человека, а я давлю желание обернуться.

– Не мистификация, – вздыхает генерал. – Можно сказать, существование инопланетян установлено, и они… Они охотятся за нашими людьми, в основном детьми.

– Откуда это известно? – я серьезен, но понимаю: ответа не будет.

– Ваша задача… – звучит от хозяина этого кабинета.

Вот теперь я внимательно слушаю, потому что пахнет уже не просто ядерной войной, раз «западные партнеры» вступили в сговор. Если бы мы все были «мясом», законной добычей для инопланетян – это одно, а тут, похоже, их интересуют совершенно определенные народы. Хозяин кабинета очень четко объясняет, какие именно народы имеются в виду.

– М-да, русский с китайцем братья навек, – вздыхаю я, вспомнив древнюю поговорку. – И что это значит?

– Мы естественные союзники, – объясняет сидящий рядом со мной незнакомец с очень старыми глазами. – Но это они на верхнем уровне договорятся, а наша задача какая?

– Спецназ эвакуирует детей, кого успеет и сможет, – произносит генерал. – Ваша задача – принять, позаботиться, обеспечить жизнь соответствующих групп. Эвакуировать будут только детей, на остальных не хватит сил, а это значит… Сами понимаете что.

– Так есть же детские дома, учителя? – я не понимаю, почему мы.

– Не справятся они, да и… Свои нюансы, – вздыхает он, и тут я понимаю – истерики у наших, зависть и травля у других.

Учитывая, что конвенции отменили довольно давно, то в результате травли, а затем и последствий, детей просто сломают. И не то чтобы кому-то было дело до фактически сирот, но чем-то они важны врагу. Наши, насколько я понимаю, пока не разобрались, чем именно эти дети важны, но отдавать их не собираются, обставляя все красивыми словами о том, что это наши дети. Если бы не заинтересованность инопланетян, кто знает, вспомнили ли бы о них…

Так что никаких чудес, а нужно выяснить, чем они так интересны, ну и, образно говоря, привести к покорности. То есть чтобы были тихими, делали, что сказано, и дышали только по команде. Не зря генерал дважды повторяет о разрешениях на специальные наказания, вызывая у меня чувство гадливости, как будто в канализацию макает. Видимо, хозяин этого кабинета не прочитал личное дело, вот и несет такую чушь.

– Детей будем размещать в бункерах, – продолжает он свою речь. – Они не соединены с единой системой убежищ, поэтому еще нужно разбираться, что делать со школой.

Вот кажется мне, он недоговаривает. На экране демонстрируется огромный черный корабль, причем, насколько я вижу, его телескопом берут, ибо висит он рядом с Марсом, что ли… В общем, сейчас уже понятно, почему мы в пределах Солнечной Системы заперты – вот и причина. Если я все правильно понимаю, его попытаются атаковать, а наши заклятые «партнеры» постараются этого не допустить. То есть в космосе ожидается чехарда, а на планете…

– Через час ваш борт, – ставит точку на разговорах генерал.

В целом ожидаемо, конечно…

Алена Катышева

Танька странная. Ей на вид лет десять-двенадцать, а у меня иногда ощущение, что она меня старше! Ее очень внимательно слушают все посольские, а я чувствую, как мама становится все более напряженной. Что-то происходит, но вот что именно, я не понимаю. Хотя всем детям сотрудников посольства запретили выходить, и у китайцев так же, мне Суй сказала. Наверное, что-то затевается против нас… Неужели война?

– Тань, – решаюсь я спросить эту явно лучше информированную девочку, – скажи, что происходит? Война?

– Если война, то самая последняя, – грустно отвечает она, а затем смотрит как будто сквозь меня и продолжает: – Но ты спасешься. Да, наверняка!

Я спасусь, а мама? Папа? Мне очень страшно задавать этот вопрос, ведь я чувствую, каким ответ будет. Очень хорошо почему-то чувствую, поэтому стараюсь проводить как можно больше времени с родителями. А они что-то знают такое, чего не ведаю я, и учат меня… Учат, как выживать самой. Я не хочу! Мне семнадцать всего!

– Смотри, как нужно готовить кашу, – строго говорит мне мама и показывает.

Она каждый день меня учит с утра до вечера – как ухаживать за ранеными, как готовить еду, какие ягоды съедобны, какие нет, и с грибами то же самое, как будто мне придется скитаться по лесам в гордом одиночестве. А на улице что-то происходит, что-то очень страшное, потому что окна посольства забраны стальными жалюзи, а на крыше выдвинуты башенки противовоздушной обороны. Неужели кто-то отважится напасть на посольство?

Ответ на этот вопрос я получаю однажды ночью: резко взревывает сирена, будя всех нас, и я оказываюсь в маминых объятиях. Она протягивает мне камуфляжную форму, как у военных, а возле кровати уже и сумка стоит. При этом лицо ее в слезах, а папа очень быстро одевается, сразу же потянувшись за автоматом. С улицы доносятся какие-то странные звуки, на взрывы похожие, и я просто дрожу.

– Береги себя, старайся мыться вовремя, – напутствует меня мама, обнимая. Папа целует в лоб и сразу же исчезает, а вот она ведет меня растерянную куда-то вниз. – Верь только нашим.

На мгновение закрадывается мысль, что нас решили вывести из посольства прямо под пули, но затем я вижу – мы в подвалы идем, к самой секретной двери. Рядом оказываются другие мамы, ведущие мальчиков и девочек, при этом я догадываюсь, где папы… Они отражают нападение. Таня идет одна, но она о чем-то разговаривает с женой посла, как будто и не спешит никуда.

– Береги себя, Алена, – произносит Таня, грустно мне улыбнувшись, и я понимаю – она остается. Зачем? Не знаю…

– Береги себя, родная, – всхлипывает мама, и я запоминаю ее такой. Сейчас я всем своим существом чувствую: больше не увижу ее никогда.

Секретная, всегда закрытая дверь оказывается открытой. За ней три вагончика небольших, куда нас всех без слов буквально впихивают. Рядом со мной малышка Лика садится, ей лет пять. Она плачет буквально навзрыд, и я обнимаю ее. Понимая, что она чувствует то же, что и я, просто обнимаю, чтобы разделить наше горе. Затем что-то шипит, и нас вдавливает в спинки сидений. Вокруг ревут, как мне кажется, все, потому что очень страшно. Свист усиливается, и такое ощущение, что мы просто летим куда-то, непонятно только куда.

– Лика, я рядом, не плачь, – я глажу ее, успокаиваю, как меня мама когда-то давно. Кажется, еще мгновение, и сама завою от просто невыразимого горя.

– Ты меня не бросишь? – малышка вся дрожит, поэтому я ее обнимаю так, чтобы она совсем ничего не видела.

– Никогда-никогда, – обещаю ей, и она начинает потихоньку успокаиваться. Вокруг происходит то же самое – старшие дети берут себя в руки, чтобы успокоить младших, а я тянусь и глажу всех, до кого достаю.

В этот момент вагончик останавливается. Вокруг по-прежнему темно, только внутри горят редкие лампочки. Но мне почему-то не страшно. Очень грустно, тоскливо, но не страшно.

– Дети, спокойно выходите, только аккуратно, – доносится до нас чей-то голос. Акцента нет, значит, скорее всего, наш.

– Давайте на выход, – я улыбаюсь, помогая малышам, а за окном вдруг становится светлее.

Я вижу, что мы находимся в какой-то пещере, освещенной фарами грузовиков. Наверное, они предназначены для нас. Чуть поодаль стоят и взрослые в очень узнаваемом камуфляже, ведь и мы в таком же, но самое главное – видимые в неверном отраженном свете красные звезды. У врагов их совершенно точно быть не может. Это же понимают и остальные, уже с большим доверием относясь к незнакомым дяденькам.

Я понимаю: все слишком быстро меняется, поэтому мы все еще не осознали. Вот когда окажемся в безопасности, тогда осознаем. Даже не представляю, как справиться с массовой истерикой… Угрозами? Но что нас, в одночасье потерявших родителей, может испугать? Вот и я не знаю, а пока помогаю младшим залезть, до дрожи боясь не успеть самой, но военные буквально закидывают меня в кузов, после чего, взревев, грузовики отправляются куда-то во тьму.

Я вижу – тут не только посольские, скорее всего, спасли от чего-то неведомого всех наших детей, именно поэтому не смогли взять взрослых. Я запрещаю себе думать о том, что взрослых спасти могли не захотеть, а мы чем-то важны далекой Родине. Я просто запрещаю себе, поэтому обнимаю детей, глажу их и уговариваю чуть-чуть еще потерпеть.

– Давайте, ребятки, очень быстро бежим, – мне кажется, эта фраза звучит еще до того момента, когда грузовик останавливается.

Борт падает, а нас начинают, просто как на конвейере, передавать друг другу те же дядьки. Они очень спешат, торопятся изо всех сил, забрасывая нас куда-то. Я нахожу Лику, прижимаю ее к себе. Мы то ли сидим, то ли лежим на каких-то мешках, вокруг все заливает гул, на самолетные двигатели похожий, только намного громче, а затем… меня вдавливает в эти мешки, вскрикивают другие дети, а Лика нет – она чувствует мои руки, поэтому, наверное, и не кричит.

Загорается свет, даря мне понимание: мы в самолете. Только он не пассажирский, а какой-то другой, и мы здесь одни. Дядьки с красными звездами с нами не полетели. Наверное, они остались там, чтобы не дать на нас напасть тем же, кто атаковал посольство? Я не знаю, но уверена: надо малышей успокоить. И я встаю.

Иду к каждому и каждой, чтобы погладить, при этом нас тут много, намного больше, чем в посольстве было. Тут и китайцы есть, может быть, даже Суй. Я потом поищу, потому что сейчас надо всех успокоить, пока слаженный рев не развалил самолет. Потом поплачу, когда прилетим, а сейчас мне есть чем заняться…

Новости

Виталий Виноградов

Сюрпризов для нас особо нет. Вот только я впервые узнаю об объединенной системе убежищ, и, насколько я слышу разговоры в самолете, большая часть коллег тоже. Я пока отмалчиваюсь, но слушаю очень внимательно, учитывая, что летим мы на замаскированном под почтовый самолете. Это значит – ситуация уже очень плохая, но пока неофициально. А от официального объявления до серого пепла, между прочим, минут десять. Интересно, а как выжить предполагается?

– Товарищи, эксперименты Вышковцева помните? – интересуется полноватый полковник со знаками различия госбезопасности на кителе. – Похоже, отдельные бункеры – это как раз оно.

– Переселенцы, – задумчиво произносит сидящий рядом со мной, и до меня вдруг доходит, что именно он в виду имеет.

Была такая идея еще до тех времен, когда стало ясно, что мы заперты, – отправить людей на больших кораблях, заморозив их, куда-нибудь подальше. Если бункеры на самом деле корабли, тогда мысль о выживании понятна, но что делать с большим звездолетом инопланетян? Или…

– А может так быть, что нас планируется принести в жертву, чтобы прорвались другие? – интересуюсь я, и в салоне становится тихо.

Мы все очень хорошо знаем наше начальство, чтобы понимать, что подобный исход вполне вероятен. Но нам будут поручены дети. Сироты, но дети же! Не может быть, чтобы командование настолько озверело, просто невозможно такое. Коллеги по самолету сидят задумавшись. По всей видимости, о том же думы их нелегкие. Нужно будет по прилету старые связи поднять, потому что я лично против того, чтобы приносить в жертву детей.

Самолет идет на посадку, иллюминаторов у него нет, поэтому, где мы окажемся – загадка. Хотя загадок и так много, ибо объяснения на тему «почему мы» после некоторых раздумий кажутся недостоверными. Здесь у нас все военные, причем, насколько я услышал, врачи и преподаватели кадетских, только я исключение. Но тем не менее опыт работы у коллег именно в интернатах того или иного типа. Положа руку на сердце, в кадетку еще поступить надо, а здесь у нас сказка совсем другой получается, впрочем… командование могло просто «не подумать». Все-таки почему военные?

– Прошу на выход! – открытия аппарели я сразу и не замечаю, будучи погружен в размышления. Но кто-то из сопровождающих помогает мне вернуться в реальность.

Ступив на бетонные плиты аэродрома, оглядываюсь – «башня», транспортники, куча военных. То есть аэродром совсем не гражданский. Поодаль стоит компактная группа автобусов, военные кучкой. Нам, значит, туда. Если я все правильно понимаю, сейчас будет инструктаж, причем уже более приближенный к реальности, а не то, что на курорте было. Вот и узнаем, что у нас на самом деле имеет место быть.

– Летун! – не очень вежливо окликаю я члена экипажа, аппарель открывшего. – Мне куда?

– Вон полковник скучает, видишь? – показывает он мне пальцем на офицера, задумчиво рассматривающего автобус, то есть повернутого ко мне тылом.

– Понял, спасибо, – киваю и иду представляться.

– Ага! – восклицает тот, лишь увидев меня. – Полковник Еремин, военно-космические, следуйте за мной!

Дурных вопросов я не задаю; в лицо он меня явно знает, ну а то, что я его нет, так это дело наживное. Идет он к кунгу, стоящему чуть в стороне, а потому не замеченному мной ранее. И я за ним топаю, точно зная – все, что будет нужно, мне расскажут. Под подписочку, но расскажут, потому что от меня нужно сотрудничество, а не надзор, не то у меня может инициатива прорезаться. А плохо информированный офицер с инициативой хуже инженерного боеприпаса, в сортир закопанного. Был у меня как-то случай… Впрочем, это потом, а сейчас я в кунг поднимаюсь по лесенке.

Внутри вполне ожидаемое убранство передвижного координационного пункта: экраны, столы, карты какие-то, трое офицеров с шевронами специального подразделения вэкаэс. То есть та же контрразведка, но космическая. Интересно? Еще как! Но я делаю морду кирпичом, коротко представившись и назвав свою текущую специальность.

– Мы пригласили вас, товарищ Виноградов, – произносит встретивший меня полковник, – чтобы…

– Привет, Виталь, – прерывает его знакомый мне голос из-за моей спины, что заставляет меня развернуться и на мгновение замереть, увидев старого товарища.

– Сашка? – удивляюсь я. – А ты здесь как?

– А я здесь эксперт, – вздыхает он. – «Спираль» помнишь? Вот по тому же делу.

Операция «Спираль» – самая загадочная в моем прошлом. Нас готовили на пилотов, что удивило вообще всех, причем, насколько я тогда понимал, – на космических пилотов. Причем выбор пал на тех, у кого нет семьи, нет родителей и кто хорошо невесомость переносит. Но вот позже в одночасье все раз, и свернулось. И тут мне Сашка вдруг говорит, что у истории будет продолжение… Интересно, согласен.

Я из детдомовских, потому родителей своих не знаю, приемные близкими людьми не стали – привыкли всего добиваться палкой, девушки меня обходят стороной… Наверное, это тоже стало решающим фактором. Я изображаю внимание всем телом, отчего Сашка только хихикает, но потом становится серьезным и, оттеснив офицеров, включает экран.

– У тебя будет не более двадцати детей, больше просто не поместится, – немного загадочно начинает он, подтверждая, впрочем, некоторые мои выводы. – Задача – прорыв. Видящая говорит, что нам помогут уйти, но складывать все яйца в одну корзину не стоит, поэтому, если основные корабли погибнут, у тебя будет шанс. Смотри!

Вот что задумано… Я смотрю на картины гигантских звездолетов, заглубленных в почву, на которые эвакуируют людей. Насколько я понимаю из объяснений, эвакуированных усыпляют и замораживают, складируя очень плотно. «Бункеры», о которых нам сказали в точке отправления, – тоже звездолеты, но поменьше, более скрытные и имеющие некоторые шансы. Всем ясно, что с планеты надо уходить, потому что против инопланетян мы не можем ничего, а мы их интересуем даже не как рабы – как мясо. И картины, подтверждающие это, страшны по самой своей сути. Я понимаю, просто так паниковать не стали бы, а раз паника есть, то…

– Видящая даст сигнал, по нему взлетят боеголовки, и у нас будет совсем немного времени, – объясняет мне Сашка. – У тебя управление полуавтоматическое, как на стенде.

Интересно, кто эта Видящая, на которую через слово ссылаются? Но этот вопрос я не задам. Надо будет, расскажут. А не расскажут, выходит, знать мне не положено. Правда, если на ракетных все это хозяйство стартанет, то Землю разорвет просто, и не понимать этого наши не могут.

– А старт на чем? – решаюсь я уточнить.

– Увидишь, – хмыкает он, продолжая вводить меня в курс дела.

Таких кораблей будет больше сотни. На случай, если погибнут основные, у нас будет шанс выжить. Но два десятка детей для того, чтобы построить цивилизацию, – мало, а это значит – задумка другая. Интересно, какая?

Алена Катышева

Снижение ощущается так, как будто мы падаем. Младшие опять пугаются, ну и голодные они, на самом деле. Нас же никто не кормил, да и спали мы совсем немного. Что теперь будет – не знаю, но надеюсь, что хоть спасали нас не для того, чтобы убить на посадке. Чувствую себя совершенно растерянной, но мне есть чем заниматься, так что не время для истерики. Я, конечно, еще внутренне не поняла, что мамы больше не будет… Если напали на посольство, а вывезли только нас, то понятно же… Не плакать! Нельзя пока плакать…

Самолет чувствительно подпрыгивает, куда-то катится, насколько я чувствую, ведь окон нет. Прижав к себе притихшую Лику, жду, что будет дальше. Наконец нас в последний раз встряхивает, и все замирает, включая нас. Чуть погодя начинает открываться хвост, впуская в нутро самолета свет дня и свежий воздух. Как я понимаю, младшие в основном под себя в туалет сходили, ведь где здесь что нам никто не сказал.

– Дети, на выход! Быстро-быстро! – командует кто-то, кажущийся черным на фоне света и потому очень страшным.

Младшие опять плакать начинают, Лика уже хочет подхватить, но я с трудом встаю и вместе с другими старшими начинаю уговаривать и поднимать младших на ноги. А тюки же не дают нормально стоять, и тот, кто командовал, это понимает – он исчезает куда-то. Я же боюсь, как бы не стали бить младших за то, что они плачут и никуда не идут. Это же не родители, кто их знает.

Но проходит несколько минут, и свет загорается ярче. Кто-то громко охает, а затем в салон прямо начинают солдаты забегать. Они берут младших на руки и выносят куда-то наружу. Взяв на руки тяжелую уже для этого Лику, я спешу за ними. Что бы нам ни предстояло, я разделю это с детьми. Мы и так вместе, меня они знают, вот и… Что бы там ни было, нельзя их одних оставлять.

– В автобус, в автобус, – показывает мне рукой какой-то военный, и я иду, куда сказано.

Нас не в аэропорт привезли, а куда-то, где только военные. Оглядевшись, вижу бронетранспортеры, грузовики и крутящие локаторами установки. Это зенитки, я их уже видела. В небе угадываются два или три самолета, а… Тут толчок в спину прерывает мои размышления, заставляя поторопиться к покрашенному камуфляжной краской автобусу.

Вокруг слышатся какие-то команды, крики, плач младших, почти не заглушаемый гулом еще одного самолета, тоже, наверное, идущего на посадку. Военные вокруг неулыбчивые и очень напряженные. Что с нами будет? Я не знаю… Дойдя до автобуса, уже желаю залезть внутрь, но какой-то офицер останавливает меня.

– Фамилия! – коротко командует он, будто даже лает, а не говорит.

– Катышева, – отвечаю ему, стараясь успокоить задрожавшую Лику.

– Тебе туда! – почему-то не спросив фамилию малышки, он показывает мне на рядом стоящий автобус. – Быстро!

Не желая злить военного, явно раздраженного моей медлительностью, я почти бегом отправляюсь куда сказали. Внутри обычного, хоть и староватого транспорта я вижу наших, из посольства, поэтому машу им рукой и усаживаюсь с Ликой на второе от двери сидение, а в автобус все продолжают входить другие дети. Но вот на сидение буквально падает водитель, дверь резко захлопывается, и транспортное средство как-то очень быстро приходит в движение.

Погладив Лику, я поднимаюсь с места – мне нужно по салону пройтись, помочь, успокоить. Многие хотят пить, есть, но это, видимо, никого не интересует. Сейчас главное всех успокоить, чтобы не разозлить никого из взрослых. Кто знает, что они сделают. Автобус же едет куда-то, меня бросает из стороны в сторону, но я хватаюсь за кресла, стараясь не упасть.

– Пить очень хочется, – хнычет маленький Ваня. Года три ему, по-моему, он еще ничего не понял.

– Потерпи, Ванечка, мы скоро приедем, и тогда будем пить и есть, – я и сама чуть не плачу, но ничем помочь не могу, разве что успокоить.

Я понимаю: взрослые вряд ли хотели над нами именно издеваться, они просто не подумали. Но вот сказать хоть слово тому же водителю мне просто страшно. Мне вообще очень сейчас страшно, поэтому я и не знаю, что теперь делать. Если малышне плохо станет, то я, конечно, попробую попросить… Но нас везут, скорее всего, в детский дом, а там будет нам и еда, и питье, и мытье… И даже то, о чем думать не хочется. Немного совсем потерпеть осталось.

Вдруг за окнами становится очень темно, отчего все вскрикивают, а я нащупываю кресла, не забывая гладить каждого и каждую. Но страшно, конечно, очень, даже жутко. Мы едем где-то под землей – я вижу в свете фар каменные стены, при этом шофер молчит, даже музыка не играет. Кроме всхлипываний и рева мотора вообще ничего. А водитель, как робот, ни на что не реагирует, пока мы не останавливаемся.

– Все, приехали, можете выходить, – произносит он, показывая, что умеет говорить.

И я бросаюсь к младшим, чтобы помочь выйти. За окном становится светло – прожекторы горят, я замечаю это краем глаза. А еще оказывается, что из старших я тут одна, остальные младше. Испуганные, обессилевшие, плачущие, ведь столько времени у нас ни воды, ни питья. Я даже счет времени потеряла, а им каково?