Шпионская леска

В квартире имелась всего одна более или менее приличная комната – там можно было посидеть с газетой или посмотреть телевизор. Ланге использовал ее также в качестве кабинета. Одна из стен от пола до потолка была скрыта книжными полками. Книги стояли в два ряда, однако места все равно не хватало, часть книг грудой лежала на старой школьной парте у самого окна. На той же парте разместилась допотопная пишущая машинка – хозяин использовал ее в качестве подставки для газет, – а также чашка с блюдцем.

– Посмотри, кто к нам пожаловал! – прохрипел Ланге.

Я наконец смог рассмотреть его как следует. Он мало изменился за последнее время: тот же цепкий взгляд, та же худоба, тот же американский выговор. И одевался он все так же: протертая на локтях рубашка – из нагрудного кармана торчат ручки, карандаши, фломастеры – и мешковатые фланелевые брюки, подпоясанные старым армейским ремнем.

Навстречу нам вышла жена Ланге. Чуть подкрашенные тушью ресницы, аккуратно подстриженные волосы – Герда умела следить за собой. В ее облике было что-то от старой девы – суровой, но все-таки симпатичной.

– Бернард, дорогой! Вернер! Как я рада вас видеть…

Герда, миниатюрная Герда – что особенно бросалось в глаза, когда она стояла рядом со своим рослым мужем, – была немка, настоящая немка. Познакомились они в 1945 году, на руинах Берлина.

В то время она пела в опере. Я помню, как много лет спустя к ней подходили на улицах и просили дать автограф – подходили старые меломаны. Звезда ее уже давно закатилась, теперь ее имя помнили лишь немногие знатоки оперного искусства, но даже и сейчас в облике этой женщины было что-то чарующее – я без труда мог представить себе ее в роли Софи из оперы «Кавалер роз» – тогда, в 1943 году, она заставила весь зрительный зал стоя аплодировать своему искусству, в тот же день она стала звездой, звездой общенационального масштаба.

– Мы пытались дозвониться, – извиняющимся тоном произнес Вернер.

– Отлично выглядите, – сказала Герда, разглядывая Вернера. – Великое дело – иметь свой собственный стиль. – Она перевела взгляд на меня. – Вы тоже неплохо выглядите, Бернард… – Герда явно была смущена моей неухоженностью: давно не стриженные волосы, мятые, обтрепанные брюки. – Что будете пить: чай или кофе?

– Или вино? – добавил Ланге.

– Чай или кофе, – выпалил я.

Каждый год, как только созревали сливы, Герда делала сливовую настойку. Я часто задавался вопросом: сколько сливянки нужно было запасти, чтобы Ланге не показалось мало? Он глушил ее пинтами, невзирая на то, что по вкусу настойка эта напоминала растворитель для краски.

– А может, все-таки сливянки? – настаивал Ланге. – Моя Герда по этой части великая мастерица.

– Вы сами делаете сливянку? – постарался я изобразить удивление. – Неужели? Жаль, но я не отношусь к любителям настоек.

– А вот Ланге просто обожает сливянку, – вздохнула Герда. – А ему ведь вредно много пить…

– По-моему, он в прекрасной форме, – улыбнулся я. Действительно, несмотря на свои семьдесят с лишним лет, Ланге выглядел отлично. Пожелай он силой влить мне в глотку стаканчик Гердиной настойки, думаю, ему бы без труда это удалось.

Миссис Коби ушла на кухню заваривать чай, а мы расположились на просиженном диване. Я еще раз посмотрел на Ланге. Да, действительно, почти не изменился: все тот же свирепый тиран, на которого много лет назад мне довелось работать. Кто-то в отделе сострил, что приятнее карабкаться в непогоду на самую неприступную вершину Альп, чем общаться с Ланге, когда тот не в духе. С тех пор Ланге всегда ассоциировался у меня с отвесной гранитной скалой: голый, овеваемый ветрами камень, на котором не растет даже трава…

– Чем могу быть вам полезен, ребята? – спросил Ланге с видом продавца, встречающего покупателей, которые ввалились в магазин за две минуты до закрытия.

– Нужно посоветоваться, Ланге.

– Посоветоваться? Всем нужны мои советы, но никто почему-то им не следует. Итак?

– Расскажи мне о Стене.

– Что именно тебя интересует?

– Меня интересуют дыры в ней. Что-нибудь изменилось за последнее время?

Он сказал, немного помолчав:

– Забудь о гласности. Если тебя интересует, изменилось ли что-нибудь, то вот мой ответ: пограничникам до гласности нет никакого дела. Они по-прежнему тратят казенные деньги на минные поля да колючую проволоку. Так что в этом смысле ничего не изменилось: стоит какому-нибудь бедняге сунуться в запретную зону – его тут же подстрелят. Граница на замке.

– Слушаю тебя… очень внимательно слушаю, – кивнул я.

– Слушаешь? И что же ты хочешь услышать?

– Все. С самого начала.

– С начала – так с начала. Берлинская Стена. Длина – около ста миль, окружает Западный Берлин со всех сторон. Построена воскресным утром в августе 1961 года… Это же случилось уже на твоей памяти, Бернард!

– Не важно. Давай дальше. Вообрази, что беседуешь с иностранными журналистами. Мне нужно услышать все это еще раз, – улыбнулся я.

– Ладно, слушай. Стену возводили впопыхах, все дырки сразу заделать не успели… Так что молодому и ловкому парню не составляло труда при желании перебраться в западный сектор.

– Как?

– Насколько я помню, большой популярностью пользовались канализационные коллекторы. Чтобы перекрыть коллектор, нужно произвести сложные инженерные работы. Один из моих ребят пробрался через канализацию в Клейн-Махнов. Неделю спустя Стена предприняла очередное наступление: гэдээровцы перегородили коллекторы железными решетками – намеревались убить двух зайцев одним выстрелом: дерьмо пройдет, а человек застрянет. Моему парню пришлось туго, но мы спасли его: разрезали сетку кусачками. Гэдээровцы не успокоились, вместо тонких сеток поставили сварные решетки, да еще вдобавок провели сигнализацию и понаставили разных капканов и ловушек. Расположили их ниже уровня сточных вод, так что угодить в них было проще простого. Что касается канализации, я слышал только об одной удачной попытке за последние годы: два гэдээровских парня ремонтировали коллектор… Так вот они изловчились заранее распилить решетку…

– С канализацией все ясно. Переходим к туннелям.

– Ты забегаешь вперед, Бернард. Сперва послушай о попытках перелезть через Стену. Перебежчики использовали приставные лестницы и матрасы: набросил матрас на колючую проволоку – и привет! Были еще отчаянные ребята, которые залезали на крыши домов в непосредственной близости от границы. Они сигали прямо вниз, а западноберлинские пожарные растягивали для них брезент… Выглядело очень эффектно. Газетчики захлебывались от восторга, описывая подвиги этих прыгунов, но вскоре и такому способу настал конец.

– А машины? – спросил Вернер.

– Машины? Само собой разумеется! Помните историю про парнишку, умудрившегося забраться в бензобак? Увы, гэдээровцы вскоре поумнели: выгнали из погранотрядов всех берлинцев – те якобы слишком деликатничали – и набрали разной деревенщины – эти-то не упустят случая пальнуть по живой мишени. К тому же провинциалы органически не переваривали берлинцев, а машины они обшаривали так, что иголку не спрячешь.

– Фальшивые документы?

– Это уж скорее по твоей части, – улыбнулся Ланге. – У вас, англичан, мужу и жене могут выдать один паспорт на двоих, вот народ и стал ловчить… Но и этому пришел конец: гэдээровцы все быстренько смекнули – стали ставить на документах жирную печать: «путешествует без супруга (супруги)», а также оставляли на контрольном пункте дубликаты фотографий, чтобы не вклеивали себе другого мужа или жену.

– Но ведь были еще попытки бежать с помощью планеров, дельтапланов, спортивных самолетов, даже воздушных шаров… – вставил Вернер. Он смотрел на меня с недоумением – зачем мне понадобилось задавать Ланге все эти вопросы?

– Разумеется, – ответил Ланге. – Фантазия человеческая безгранична. Порой осуществлялись самые безумные планы. Но все же самыми надежными и безопасными оставались более простые методы. И не столь дорогие.

– Не столь дорогие? – переспросил я. С подобной точкой зрения я сталкивался впервые.

– Чем больше денег тратишь на подготовку побега, тем большее число людей знает о твоих планах и, следовательно, тем больше риск загреметь в застенки Штази. Задолго до того, как план будет готов к осуществлению. Самый верный способ добыть средства на дорогостоящий перелет через Стену – заранее сообщить о своих планах в средствах массовой информации. Тогда тебе, конечно, деньги обеспечены – вот только толпы операторов и журналистов привлекут к тебе излишнее внимание…

– И все-таки самый надежный способ – туннели, – произнес Вернер. Тема эта его невольно увлекла.

– Пока ГДР не установила стометровую запретную зону вокруг стены, туннели действительно оставались самым надежным путем в Западный Берлин. Но попробуй, прокопай-ка стометровый туннель! Потребуется вентиляция, грамотные инженеры и многое-многое другое. А потом, куда ты денешь грунт? А копать надо быстро – поползут слухи… Чтобы прорыть такой туннель, нужно несколько десятков землекопов. А техника? А транспорт? Не насыпать же во дворе целую гору? Землю надо куда-то увозить. Вот и приходится связываться с массой народа. А берлинцы любят поболтать.

Я молча слушал. В комнате появилась миссис Коби. Она несла поднос с серебряным чайником и четырьмя синими чашками на блюдцах с золотой каймой. Такой сервиз либо получают по наследству, либо приобретают на «блошином рынке», что расположен возле станции электрички «Тауэнцинштрассе». Герда разлила чай и предложила всем сахар и шоколадные «папироски». Ланге получил свою сливянку. Он одним махом осушил стакан, утерся огромным носовым платком с множеством бурых пятен.

Похоже, старик Ланге наконец вошел во вкус, разговорился. Ведь Стена была одной из любимых его тем, и он мог говорить о ней часами.

– Не надо забывать, что со временем Стена стала особой отраслью народного хозяйства ГДР. Был создан целый отдел по ее обслуживанию, и платили там очень даже неплохо. Сами знаете, как оно бывает: поручишь бюрократу присматривать за собачьей конурой, так через год-другой на ее месте вырастет настоящий зверинец с роскошным административным корпусом. Стена становилась с каждым годом все крепче и надежнее, и все большее количество чиновников ею занималось: одни охраняли, другие ремонтировали, третьи – писали пространные отчеты с приложением смет, диаграмм, чертежей, фотографий. Вы только вдумайтесь: в отделе по обслуживанию Стены появились штатные архитекторы, инженеры, проектировщики, выросла целая инфраструктура с армией чиновников, каждому из которых, между прочим, надо было обеспечить приличную пенсию по выходе в отставку… Правительство ГДР создало себе кучу хлопот.

– Все это чрезвычайно интересно, Ланге, но нельзя ли ближе к делу?

Ланге, казалось, не расслышал моих слов. Он налил себе еще стаканчик сливянки и залпом выпил его. Комната наполнилась приторным запахом, сильно напоминавшим запах микстуры от кашля.

– Гэдээровцы ухлопали на это кучу денег, скажешь ты? – продолжал Ланге. – Да, но зато какой красавицей стала Стена! Не Стена, а просто загляденье…

– Налить вам еще чаю, Бернард? – спросила Герда Коби. – Как давно мы с вами не виделись!

Если Герда считала, что таким образом ей удастся перевести разговор на другую тему, она сильно ошибалась. Ланге продолжал:

– Фрэнку Харрингтону удавалось засылать на ту сторону своих агентов через метрополитен. Уж не знаю точно, как это делалось, говорят, они прокопали узенький туннель в том месте, где западные поезда проходят под территорией восточного сектора. Это где-то в центре города. Фрэнк – голова. – Было довольно странно слышать из уст Ланге комплименты в адрес Фрэнка: он терпеть не мог Харрингтона, да и вообще весь отдел.

– Да, Фрэнк – голова, – поддакнул я. Ланге кивнул. Похоже, ему было известно, что Фрэнк как-то раз переправлял меня на Восток именно через этот туннель.

– Но и о нем гэдээровцы пронюхали. Недолго думая, они швырнули туда лимонку как раз в тот момент, когда двое ребят Фрэнка уже вылезали из туннеля… Одного из бедолаг нашли метрах в ста от места взрыва! Фрэнка в тот день не было в Берлине – в очередной раз наведывался в Лондон: все мечтает заполучить титул рыцаря.

Мне совсем не хотелось обсуждать Фрэнка Харрингтона, особенно с Ланге.

– Итак, единственным способом пересечь границу остаются дипломатические машины?

– Одно время такой способ действительно процветал, – улыбнулся Ланге. – Могу поведать тебе историю об африканских дипломатах, сколотивших себе целое состояние переправкой беглецов на Запад в багажниках машин. Брали по десять тысяч долларов за ездку. Но года два назад гэдээровцы сыграли вот какую шутку: остановили на пропускном пункте черный «мерседес» с дипломатическим номером и обкурили его какой-то гадостью. Согласно официальной версии, проводилась профилактическая дезинфекция: в стране, видите ли, эпидемия ящура… Как бы то ни было, жертвой «газовой атаки» пал тридцатидвухлетний крановщик из Ростока, сидевший в багажнике. Говорят, за его побег заплатили родственники из Канады.

– И что было дальше? Пограничники открыли багажник? – поинтересовался Вернер.

– Нет. Им это не понадобилось, – мрачно усмехнулся Ланге. – Может, они и впрямь проводили дезинфекцию, только вот по прибытии в западный сектор наш беглец был обнаружен мертвым. Слышал эту историю, Бернард?

– Слышал, но в другой интерпретации.

– Нет, нет, все было именно так. Я сам видел эту машину: в дне багажника просверлили дырки, чтобы беглец не задохнулся. Судя по всему, пограничникам об этом стало известно. Они пустили газ в отверстия.

– И чем же все закончилось? – спросил Вернер.

– Африканский дипломат проявил сообразительность – поехал с трупом в багажнике обратно, в Восточный Берлин, где находилось его посольство. Там наскоро состряпали фальшивые документы, а затем было заявлено, что на территории посольства скончался гражданин того самого африканского государства. Африканский медик подмахнул свидетельство о смерти, так что властям ГДР пришлось смириться – умер так умер, африканец так африканец. Скромные похороны. Скромная могилка на кладбище Марцан.

Но и тут не обошлось без накладок: какой-то дурень, кажется, из гэдээровского МИДа, решил, что надо выразить соболезнование. И вот – от имени правительства и народа ГДР на траурную церемонию послали огромный венок с надписью «Мир, доверие, дружба», выложенной из роз… Полежал этот венок на могилке дня два, а потом кто-то из Штази убрал его. – Ланге громко рассмеялся. – Не вешай нос, Берни, по-моему, все это очень даже забавно!

– Да, Ланге, очень даже забавно… – протянул я. – А я-то надеялся, у тебя найдутся для меня хорошие новости… Выходит, Стена все так же непреодолима?

– Выходит, так. И не думай, пожалуйста, что через Венгрию или Чехословакию пробраться легче. Везде одинаково трудно. Когда читаешь статистику – сколько человек было подстрелено при попытке перелезть через Стену, – не забывай, что это данные неполные: сотни человек потихоньку истекли кровью на восточной стороне, и никто на Западе о них так никогда и не узнал…

– Превосходный у вас чай, Герда, – сказал я. Я всегда теряюсь, как к ней лучше обращаться: «Герда» или «миссис Коби»? С одной стороны, она была типичной пожилой немкой – из тех, кто неукоснительно соблюдает все формальности, с другой – она жена Ланге.

– Ты никак собрался вытащить кого-то с Востока, Берни? – спросил Ланге. – Надеюсь, кого-нибудь богатенького?

– У Вернера в Коттбусе[6] есть сводный брат, – солгал я. – Его-то нам и надо вытащить. Увы, он беден как церковная мышь.

Вернер, впервые в жизни услышавший о том, что у него в Коттбусе есть сводный брат, сперва ошалело взглянул на меня, но тотчас же сообразив, в чем дело, включился в игру.

– Я обещал помочь ему, – прозвучало это крайне неубедительно.

Ланге перевел взгляд на Вернера:

– Он может приехать в Восточный Берлин?

– Да, он приедет с сыном, – сымпровизировал Вернер. – Летом намечается фестиваль Свободной немецкой молодежи.

Ланге кивнул.

– Тогда у тебя в запасе куча времени, – заметил Ланге.

– Но надо же уже сейчас что-то придумать, – возразил Вернер, поглядывая на часы. Он поднялся с дивана и направился к выходу. Я прекрасно его понимал. Вернеру хотелось смыться поскорее, пока он окончательно не запутался в этой истории с братом.

– Постараюсь придумать, – задумчиво проговорил Ланге, подавая Вернеру пальто и шляпу. – А ты что, Берни, без пальто пришел?

– Без, – ответил я.

– Вам не холодно? – спросила Герда.

– Я закаленный.

– Оставь его в покое, – сказал Ланге. Он чуть приоткрыл входную дверь, но прежде чем выпустить нас из квартиры, спросил: – А где вторая половина банкноты, Бернард?

Я протянул ему бумажку.

Ланге засунул ее в карман и, улыбнувшись, произнес:

– Половинка все равно тебе ни к чему, не правда ли, Берни?

– Правда, правда, Ланге. Я знал, что ты клюнешь на эту удочку.

– Ты оказался прав, Берни. Только, пожалуйста, не забывай, что я пока что не разучился отличать правду от выдумок… – Он многозначительно посмотрел на нас с Вернером.

– Что ты имеешь в виду?

– Что летом этого года в Берлине не будет никакого фестиваля Свободной немецкой молодежи.

– Наверное, Вернер что-то напутал, – оправдывался я. – Может быть, речь шла о какой-нибудь конференции?

– Конечно, конечно, – засмеялся Ланге. – А может, ЦРУ тоже устраивает этим летом чтото вроде фестиваля? Только не в Восточном, а в Западном Берлине?

– Берлин летом так красив, – улыбнулся я, – что многих сюда тянет.

Захлопнув за нами дверь, Ланге с остервенением загремел засовами, стало быть, от нашего визита у него остались не самые приятные впечатления.

Когда мы спускались по лестнице, Вернер спросил:

– Берни, уж не в твоей ли жене Фионе все дело? Не собираешься ли ты вытащить ее обратно на Запад?

Я промолчал. Раздался щелчок автоматического выключателя. Мы спускались в полной темноте.

Обиженный моим молчанием Вернер проворчал:

– Тебе, наверное, кажется, я лезу не в свои дела, но ведь сто марок, что ты дал Ланге, – они мои…

– Я же сказал… – улыбнулся я. – Надо помочь твоему сводному брату. А разве не так?

Глава 4

Одни люди владельцами отелей рождаются, другие прилагают огромные услия, чтобы таковыми стать. Вернер Фолькман относился к тем редким счастливцам, которым отели неожиданно сваливаются на голову. Трудно представить себе человека, менее подходящего на роль хозяина отеля, чем мой старый добрый друг Вернер Фолькман. Но Вернер был искренне привязан к тетушке Лизл, взявшей его на воспитание после смерти родителей, и поэтому, когда тетушка состарилась и стала часто болеть, он принял на себя управление ее отелем.

Заведение тетушки Лизл никак нельзя было назвать роскошным, зато располагалось оно в самом центре. Вернее, центром города этот район стал лишь в послевоенное время, прежде это была западная окраина, фешенебельная, но все же окраина. Здесь в свое время и приобрела себе дом семья Лизл. Но 1945 год провел по самому сердцу города новую границу, поделив его между русскими и союзниками. Нойер Вестен – так назывался этот район – оказался в самом центре «капиталистического» Берлина.

Вступив в права хозяина отеля, Вернер произвел некоторые изменения в его интерьере. Но он был человеком деликатным и не хотел огорчать тетушку Лизл, которая, несмотря на свой преклонный возраст, вникала в мельчайшие подробности, во все детали… В итоге ремонт получился, мягко говоря, косметический: отель в основном сохранил черты, присущие ему и пятьдесят лет назад.

Когда мы вышли от Ланге, Вернер уговорил меня поехать к нему в отель. Я не возражал, действительно, чего ради терпеть грязь и вонь Крейцберга, когда Фрэнк Харрингтон только что продемонстрировал, что скрываться от него бессмысленно.

Прежде чем отправиться спать, Вернер предложил выпить по стаканчику. Мы прошли через гостиничный бар, отремонтированный совсем недавно, в небольшое служебное помещение. Вернер налил мне большой стакан шотландского виски, чуть разбавив его содовой. Сам же он предпочитал иные пропорции: содовую воду с чисто символической дозой «Ундерберга». Я осмотрелся: в этой комнатке Вернер поменял практически все, собрав здесь свои реликвии. На стене висела огромная, вся побитая молью львиная голова с широко раскрытой пастью. Возле нее – старинные часы, с незатейливым буколическим сюжетом, нарисованным на циферблате. Часы громко тикали, отставая минут на восемь в сутки, но Вернер очень дорожил ими – это была единственная вещь, оставшаяся от его родителей. С потолка свисала собранная самим Вернером модель некоего воздушного корабля. У этой причудливой машины имелось двенадцать двигателей, и если бы кому-нибудь пришло в голову из любопытства приоткрыть их крошечные капоты, взору его предстали бы совсем уже микроскопические детальки – Вернер был настоящим мастером… Помню, целую неделю он почти не выходил из дому, сидя в своей импровизированной мастерской, при этом он ужасно волновался – а вдруг не получилось? Впрочем, все его опасения оказались напрасными.

Едва мы успели перекинуться несколькими фразами о «старом разбойнике Ланге», как в комнату вошла Ингрид Винтер.

– Берни останется у нас, – сообщил Вернер. Однако в голосе его не чувствовалось радости. Что поделаешь – таков был Вернер.

– Очень хорошо, – отозвалась Ингрид.

Внешне Ингрид походила на застенчивую, закомплексованную старую деву – я нисколько не сомневался в том, что она сознательно играла эту роль. Ингрид не красила седеющие волосы, носила скромные шерстяные платья. Но, узнав эту женщину поближе, я понял, что внешность ее обманчива: она была человеком огромной силы воли. Что, видимо, в ней и привлекло Вернера.

– Та женщина снова приходила, – недовольным голосом сказала Ингрид, глядя на Вернера. В ее тоне звучало осуждение.

– Герцогиня?

– Эта англичанка. Ты что-то говорил мне о ней.

– И что же ей было нужно? – спросил Вернер.

– Герцогине здесь нравится, – вставил я. – Она надеется, что со временем тут будет некое подобие клуба для ее приятелей.

Вернер нахмурился. Ингрид внимательно следила за выражением его лица, но сама оставалась абсолютно спокойной.

– Ингрид боится, что дело этим не ограничится, – сказал Вернер.

– Что имеется в виду?

– Я рассказал ей о Фрэнке. – Вернер умолк, вероятно, полагая, что исчерпывающе ответил на мой вопрос. Я не спускал с него вопросительного взгляда, и ему пришлось пояснить свою мысль: – Фрэнку приглянулось это местечко. По-моему, это очевидно.

– А по-моему, нет. И вообще, чего ты так испугался?

Вернер налил себе еще стакан содовой, слегка подкрасив ее «Ундербергом». Отхлебнув глоток, произнес:

– По-моему, ребята из твоей конторы зачастили сюда не без ведома Фрэнка. Они будут информировать его обо всем, что услышат или увидят здесь.

Этот бред, в сочетании с явно завышенной оценкой Фрэнка и его команды, свидетельствовал о чисто немецком менталитете Вернера. Фрэнк, напротив, был типичный англичанин. Талантливый лентяй и приспособленец, он никогда не стал бы тратить время на что-нибудь подобное.

К тому же Вернер был безнадежным провинциалом – типичным немецким бюргером. У них с Фрэнком диаметрально противоположные взгляды на жизнь – поэтому, наверное, они недолюбливали друг друга. Конечно, я никогда не решался высказать Вернеру все, что думаю о нем, – зачем зря расстраивать человека? Сам Фолькман считал себя либералом и космополитом. Обычное дело, большинство богачей, успевших поездить по свету, считают себя таковыми…

– Не расстраивайся, Вернер, – сказал я. – Как бы то ни было, ты не обязан угощать их бесплатно. Заработаешь на них…

Вернеру моя шутка не понравилась.

– Да нет, Берни, ты ничего не понял. Пускай ребята Фрэнка сюда заходят. Просто я не хочу, чтобы они превратили мой отель в английскую пивную. И потом, Берни, – он понизил голос, взглянув на меня многозначительно, – неужели ты не понимаешь, что, коль скоро ты вхож в это заведение, они будут шпионить за тобой.

Я промолчал, не зная, что ему ответить. Неожиданно в разговор вступила молчавшая до сих пор Ингрид. Мне казалось, что она слушает речи Вернера без особого внимания: наверное, он уже делился с ней своими тревогами по поводу того, что ребята из отдела превратят заведение тетушки Лизл в английский паб. Как только возникла пауза, Ингрид вставила:

– Они действительно интересуются Бернардом. Я сама слышала, как они говорили о нем и о его жене.

Моя жена! Жена! Мое внимание переключилось на Ингрид. Мне хотелось узнать все подробности. Ингрид рассказала, что сегодня вечером в бар приходила Герцогиня. Она заказала джин с тоником и развернула «Дейли экспресс». Не так давно Вернер выписал для отеля английские и французские газеты – тетушка Лизл ограничивалась немецкими. Их раскладывали возле гардероба на деревянной газетнице. Вслед за Герцогиней в бар вошли еще двое сотрудников отдела, мужчина и женщина, подсели к ее столику.