Шпионская леска

– Да, ты говорил, – произнес Вернер, похоже несколько разочарованный. Возможно, ему даже нравилось думать, что я в бегах, и очень не хотелось в этом разубеждаться. – Знаешь, Берни, последнее слово все равно за ними…

– Им надо, чтобы я помалкивал и не попадался им на глаза. Что я и делаю.

– А не рано ли ты успокоился? Может быть, они специально затаились. Ждут, когда ты объявишься. Помнишь, ты говорил, что они злопамятны?

– Может, и говорил. Но сейчас я не в силах это обсуждать. Я очень устал, Вернер. И хочу выспаться.

Не успел я снять пальто, как в комнату вошел тощий как щепка юноша, смуглый, кареглазый, с изъеденным оспой лицом. Юноша был тамил, родом из Шри-Ланки. (В последние годы в Западном Берлине осело много выходцев с этого острова.) Целыми днями он спал, а по ночам бодрствовал, слушая на кассетнике в основном музыку своей родины.

– Привет, Джонни, – сдержанно поздоровался Вернер.

Джонни с Вернером недолюбливали друг друга, явно недолюбливали: Вернеру не нравилось, что Джонни ленив, а Джонни – что Вернер богат.

– Все в порядке? – спросил Джонни.

Он согласился служить у меня в качестве охранника в обмен на мое согласие давать ему уроки немецкого языка. Уж не знаю, кто из нас выгадал – скорее всего никто. Джонни, в свое время будучи ревностным марксистом, эмигрировал в Восточный Берлин, но его пламенная вера не выдержала тамошних суровых нравов. Перебравшись в западный сектор, он, подобно многим, успешно претворял в жизнь собственную философию – замысловатый коктейль из экологии, поп-музыки, восточной мистики, наркотиков и ненависти ко всему американскому.

– Спасибо, Джонни, все в порядке, сейчас вот спать ложусь, – ответил я.

– К вам пришли, – сказал Джонни.

– В четыре утра? – Вернер уставился на меня в недоумении.

– Имя? – спросил я.

Со двора донесся шум. Я выглянул в окно и увидел, что дверь соседнего подъезда с грохотом распахнулась, вылетевший во двор мужчина растянулся на грязном асфальте. И тут же на пороге появилась женщина лет сорока, в мини-юбке и в лифчике, а следом за ней длинноволосый парень с бутылкой в руке. Они немного постояли, склонившись над телом поверженного противника, – при этом женщина легонько поддала лежащего ногой под ребра, – затем скрылись в подъезде. Через несколько минут дверь снова распахнулась – женщина, не выходя из подъезда, вышвырнула во двор шляпу, пальто и брезентовую сумку. Парень вышел с банкой воды и выплеснул ее на голову мужчине, все так же лежавшему лицом вниз на грязном асфальте. Потом вернулся к ожидавшей его женщине, и дверь за ними с шумом захлопнулась.

– Он же замерзнет! – воскликнул Вернер.

Словно услышав его слова, мужчина зашевелился, привстал на одно колено и медленно поднялся на ноги. Подобрав свои пожитки, он побрел прочь от подъезда, опираясь рукой о стену…

– Говорит, что пришел к вам по делу, – подчеркнуто невозмутимо продолжал Джонни, явно давая понять, сколь ничтожны в его глазах соседи-силезцы с их вечными скандалами.

Я кивнул. Когда кто-нибудь говорит, что пришел ко мне по делу, я сразу же вспоминаю коричневые конверты с грифом «конфиденциально»

– Я велел подождать ему наверху, у Шпенглера, – выдержав паузу, закончил Джонни.

– Не мешало бы на него взглянуть, – бросил я.

Я поднялся вверх по лестнице. В этом старом берлинском доме квартиры не имели номеров, но мне было известно, где живет Шпенглер. Дверной замок сломали давным-давно, и я, даже не постучав, открыл дверь. На полу сидел Шпенглер – молодой алкоголик, страстный поклонник шахмат; однажды Джонни за участие в какой-то политической демонстрации отвезли в полицейский участок, где он и познакомился со Шпенглером. В этой комнате стояла какая-то особенная вонь. Шпенглер держал в руке бутылку и лакал яблочный шнапс прямо из горлышка. Сидевший на единственном стуле человек, казалось, старался как можно дольше задержать дыхание. На нем было модное пальто из тонкой кожи, коричневые перчатки и коричневая же фетровая шляпа.

– Привет, Бернд, – едва глянул в мою сторону Шпенглер. В одном ухе у него кольцо, на носу – очки в тонкой металлической оправе, а на плечи ниспадали сальные длинные волосы. Настоящего его имени не знал никто. Говорили, что родом он из Швеции, но по приезде в Германию вздумалось ему поменяться документами с одним немцем по фамилии Шпенглер, что позволяло, между прочим, кое-что заработать, так как настоящий Шпенглер отправился в США. Чтобы труднее было распознать в нем самозванца, Шпенглер отпустил пышную бороду.

– Вы меня ждете? – спросил я мужчину в фетровой шляпе.

– Сэмсон? – Он поднялся со стула. Оглядел меня с ног до головы. – Здравствуйте. Моя фамилия – Тичер. Мне надо кое-что вам передать.

Безупречное английское произношение, брезгливо поджатые губы – всем своим видом Тичер как бы говорил, как омерзительны ему трущоба и ее обитатели, возможно, и я в том числе. Бог знает, сколько времени он тут проторчал… Что ж, он заслужил «отлично» за подобную усидчивость.

– Передать? Что именно?

– Я…

– Не беспокойтесь. Мозги Шпенглера уже давно разложились под воздействием алкоголя. – Услышав мои слова, Шпенглер расплылся в блаженной улыбке.

Посетитель еще раз недоверчиво осмотрел комнату, наконец заговорил:

– Завтра утром должен кое-кто приехать оттуда. Фрэнк Харрингтон просит вас прийти. Он гарантирует вам свободу.

– Завтра воскресенье, – напомнил я Тичеру.

– Совершенно верно, воскресенье.

– Куда я должен прийти?

– Пойдем вместе. Встретимся в девять, идет?

– Отлично.

Он попрощался и направился к выходу, придерживая руками полы пальто. Наверное, комната Шпенглера казалась Тичеру рассадником инфекций и он не хотел их подцепить.

Может быть, Тичер ожидал, что я запрыгаю от радости? Еще бы, опытный спецагент, долгое время слывший неблагонадежным, и вдруг – приглашение на встречу с перебежчиком с Востока… Гнев отдела неожиданно сменился на милость – такое случалось не часто.

– Ты пойдешь? – спросил Вернер, едва захлопнулась входная дверь. На всякий случай он выглянул с балкона – убедиться, что гость действительно ушел.

– Пойду.

– Не боишься ловушки?

– Они и так знают, где меня искать.

Действительно, визит этого щеголя Тичера означал, что Фрэнк без труда может найти меня, как только ему это потребуется.

– Выпей глоточек! – раздался голос Шпенглера.

Он по-прежнему сидел на полу, прислонившись к стене: очки его сползли на кончик носа. Шпенглер был поглощен шахматной партией: недавно он достал новые батарейки к своему карманному компьютеру и теперь увлеченно нажимал кнопку, хмурил лоб, обдумывал следующий ход, нажимал другую, снова хмурясь. Кабы не хронический алкоголизм, быть бы ему шахматным чемпионом.

– Спасибо, не хочется, – улыбнулся я. – Пойду-ка лучше вздремну.

Глава 2

Даже с завязанными глазами я мог бы догадаться, что нахожусь в «конторе» – доме «под крышей». Вернер однажды сказал, что эти дома «насквозь пропахли электричеством». Он имел в виду застоявшийся запах пыли, аккумулировавшей в себе статическое электричество. Пыль эта была повсюду: на никогда не раскрывавшихся ставнях, на тяжелых портьерах, в толстых коврах… Мой отец, напротив, уверял, что «конторы» ничем не пахнут и именно отсутствие запахов отличает их от обычных домов, наполненных ароматом цветов, чадом с кухни, запахами мыла, чистого белья… Но как бы то ни было, а у «контор» все же имелся свой особый запах, свойственный только им. Он не воспринимался обычным обонянием, но интуицией определялся безошибочно. Запах страха. «Конторы» были насыщены флюидами страха, животного ужаса, от которого дрожь пробирала даже видавших виды людей.

В любой другой обстановке – сколь бы отвратительным ни казался воздух того или иного помещения – присутствовала хоть какая-то жизнь. Здесь же, в уютном старинном доме в Шарлоттенбурге, не чувствовалось и намека на жизнь – один лишь страх.

Наверное, Тичер, несмотря на молодость, тоже научился распознавать эту особую атмосферу. Едва мы переступили порог «конторы», он тотчас же умолк. Мы миновали просторный вестибюль. Вероятно, услышав стук входной двери, навстречу нам поднялся из-за своей конторки молчаливый консьерж. Это был полный седой мужчина с седыми усами, в черной «тройке» из саржи с лоснящимися локтями. В таких костюмах добропорядочные бюргеры отправляются по воскресеньям в церковь. Во всем облике этого усача было что-то очень старомодное, казалось, человек этот вышел из рамки фотографии времен кайзера Вильгельма. Следом за консьержем из-за конторки вышла огромная немецкая овчарка, ворчавшая на нас с явным неодобрением. Тичер не обратил ни малейшего внимания ни на собаку, ни на ее хозяина. Мы прошли к лестнице и начали подниматься. Лестничные ступени были покрыты ковровой дорожкой, приглушавшей звук наших шагов. Тичер неожиданно обернулся.

– Вы женаты? – спросил он меня.

– Мы с женой разошлись.

– А я вот женат, – сказал он с какой-то обреченностью в голосе. Тичер сжал в руке связку ключей, – я заметил, как побелели костяшки его пальцев.

Я прежде никогда не бывал в этом доме – даже не слышал о его существовании. Тичер привел меня в квартиру на втором этаже. Едва он открыл дверь, как до нас донесся стрекот пищущей машинки – портативной механической машинки, какими обычно пользуются при собеседованиях.

Сначала я решил, что собеседование – правильнее сказать допрос, но в отделе предпочитали более нейтральные термины – уже закончено и «гость» готовится подписать протокол. Но я ошибся. Тичер провел меня по коридору в небольшую гостиную с высокими узкими окнами, выходящими на балкончик с чугунными перилами. За окнами виднелись голые деревья, крыши соседних домов, а вдали – статуя, увенчивающая купол дворца восемнадцатого века, от которого район Шарлоттенбург и получил свое название.

Большинство подобных «контор» обычно обставлены весьма скромно, я бы сказал, аскетично, однако место, куда привел меня Тичер, очевидно, являлось исключением: стены гостиной отделаны панелями из ценных пород дерева, на полу – персидский ковер, я заметил также несколько довольно дорогих картин в изысканных рамах.

Из смежной комнаты в гостиную вошла худощавая женщина лет тридцати пяти. В ее облике было что-то лошадиное. Она сдержанно кивнула Тичеру и уставилась на меня, щуря близорукие глаза.

– Привет, Пинки, – сказал я.

Полное имя этой женщины было Пенелопа, но все звали ее Пинки. Одно время она помогала моей жене, но та вскоре от нее избавилась: Фиона утверждала, что Пинки говорит слишком невнятно, недостаточно четко выговаривает слова.

Пинки наконец-то меня узнала:

– А, Бернард, привет! Давненько не виделись!

На ней было вечернее платье и жемчужное ожерелье. Кое-кто, возможно, принял бы ее за немку – те всегда одеваются так, словно приглашены вечером на коктейль. Англичанки же в рабочее время, как правило, одеты по-другому: в простенькие вязаные кофты или просторные твидовые жакеты. Наверное, Пинки принарядилась ради воскресного чая.

Пинки рассеянно улыбнулась:

– Ладно, ребята, недолго осталось ждать…

Она вышла из гостиной, зябко потирая руки. Еще одна отличительная черта «контор» – там всегда жуткий холод.

– Он здесь, – сказал Тичер, кивая на дверь, откуда появилась Пинки. – Стенографист пока не выходил. Когда подойдет ваша очередь, они позовут.

Пока что я узнал от Тичера лишь то, что сегодня в «контору» пришел агент по имени Валерий (скорее всего агентурный псевдоним) и что мне разрешено присутствовать на собеседовании; однако обращаться к Валерию напрямую или вступать с ним в какие-либо разговоры строго-настрого запрещалось.

Я уселся на диван. Прикрыл глаза. Долго еще? Долго ли это будет продолжаться? Ребята иной раз затягивали собеседование до бесконечности. Тичер, судя по всему, прекрасно перенес бессонную ночь; мои же силы, увы, на исходе. Хочешь не хочешь, а годы берут свое: жизнь в спартанских условиях давалась мне все труднее. Я истосковался по горячей ванне, ароматному туалетному мылу, махровым полотенцам, чистой постели и комнате с надежным запором. Наверное, парень-перебежчик, который сидел сейчас в соседней комнате и отвечал на вопросы, тосковал о том же.

Я просидел так около получаса, с трудом превозмогая сон. Наконец, окончательно проснувшись, я услышал голоса, доносившиеся, однако, не оттуда, где проходило собеседование, а из комнаты, где стрекотала машинка. Правда, сейчас машинка безмолвствовала. Я прислушался: женские голоса, о чем-то спорившие. Судя по интонациям, англичанки – только они умеют так корректно и вместе с тем с таким высокомерием отвечать оппонентам. Наконец дверь отворилась и в гостиную вошла пожилая секретарша, которую все называли Герцогиней. Она улыбнулась мне, достала из буфета две тарелки, столовые приборы, пакет с булочками и поставила все это на стол.

Герцогиня, худощавая валлийка, казалась слабым и хрупким созданием, но впечатление это было обманчиво: я-то знал, каким твердым характером она обладает. Одному Господу известно, сколько ей лет: в берлинской резидентуре она работала с незапамятных времен. Герцогиня отличалась феноменальной памятью. Впрочем, куда интереснее другое: говорили, что она предсказывает будущее. Хотя, конечно, трудно за это ручаться, но действительно: хиромантия и гороскопы – ее давнее хобби. Незамужняя, она жила в Далеме, в небольшой квартире, стены которой были увешаны картами звездного неба, а шкафы забиты книгами по оккультизму и магии. Ее побаивались. Фрэнк Харрингтон частенько шутил по этому поводу – мол, в моем отделе работает настоящая ведьма, – но даже он старался избегать с нею ссор.

Тарелки и булочки были дурным знаком – собеседование обещало затянуться до позднего вечера.

– Хорошо выглядите, мистер Сэмсон, – заметила Герцогиня. – И экипировка у вас – что надо.

Наверное, Герцогиня решила, что я только что с задания – иначе чем объяснить потертую кожаную куртку и мятые брюки?

– Спасибо, – улыбнулся я.

В словах Герцогини сквозила ирония: за последние месяцы я сильно похудел, осунулся… Она помнила меня совсем другим – веселым, жизнерадостным крепышом.

В гостиную вошла чем-то рассерженная кошка – шерсть дыбом, хвост трубой, глаза горят… Она насторожилась, недоверчиво посмотрела в нашу сторону – возможно, бедняга перебежчик обернулся кошкой и теперь вот пытается как-нибудь улизнуть из «конторы».

Животное это принадлежало Герцогине. Звали кошку Джекдоу. Хозяйка любила держать ее у себя на коленях во время работы. Но сейчас Джекдоу была явно не в духе: прыгнув на диван, она принялась драть подушку.

– Джекдоу! Нельзя! – прикрикнула на кошку Герцогиня, и та немедленно утихомирилась. – Чаю не хотите, мистер Сэмсон? – спросила Герцогиня. Ее валлийский акцент, казалось, с годами даже усилился.

– С удовольствием, – радостно отозвался я: мне было приятно, что эта женщина еще не забыла меня.

– С сахаром или с молоком?

– И с сахаром и с молоком, если можно.

– А вы, мистер Тичер? – обратилась она к моему спутнику, ее не интересовало, какой чай он предпочитает, стало быть, и так прекрасно знает.

Мы принялись за чай. Я внимательно разглядывал Тичера. Мне не удалось рассмотреть его как следует сегодня ночью, и теперь, пользуясь случаем, я старался наверстать упущенное. Тичеру было на вид лет тридцать: темные волосы, аккуратно подстриженные, расчесаны на прямой пробор; костюм темно-синий – причем пиджак несколько странного покроя: двубортный, с пуговицами из слоновой кости и непропорционально большими петлями. Что это, рудимент студенческой моды или крик души, души человека, обреченного на пожизненную анонимность? Как ни старался Тичер придать своему лицу бесстрастное выражение, в глазах его проглядывала затаенная печаль.

Прихлебывая маленькими глоточками из своей чашки, Герцогиня вспоминала былые времена. Она упомянула о маленьком отеле в районе Курфюрстендамм, превращенном усилиями Вернера Фолькмана в «настоящий рай для наших старичков». Герцогиня знала, что Вернер – мой хороший друг. Поэтому, наверное, решила заговорить на эту тему. С уст ее слетал комплимент за комплиментом – сначала старине Фолькману, затем его отелю и снова лично Фолькману. Но я все же догадался: эти дифирамбы не предвещают ничего хорошего. Ведь «наши старики», как называла их Герцогиня, – на редкость требовательны и ворчливы, на таких завсегдатаях не очень-то заработаешь.

Отставив чашки, мы продолжали нашу болтовню. Герцогиня, решив, вероятно, продемонстрировать свои экстрасенсорные способности, сказала, что вызовут меня через десять минут. Справедливости ради надо признать, что она не ошиблась.

Я медленно вошел в комнату, где проводились собеседования. За обеденным столом красного дерева сидели двое. Рядом стояло восемь стульев с высокими резными спинками – имитация старины. На спинке одного из стульев висела синяя куртка. Над столом – дешевый абажур из граненого стекла. Один из сидевших курил. Он был в рубашке с короткими рукавами, узел галстука немного ослаблен. Задувавший в приоткрытое окно прохладный ветерок колыхал тяжелую портьеру, однако и он не рассеивал клубившееся над столом едкое облако. Я сразу понял, что это за табак – такие сигареты производились только в ГДР. (Курение осталось одним из немногих удовольствий, официально не запрещенных на Востоке, – государство не боролось с курильщиками, общество не считало их своими врагами.) Куривший – Валерий – был уже немолод. В таком возрасте выполнять оперативные задания становится все труднее. Скуластое лицо и чуть раскосые глаза свидетельствовали о примеси азиатской крови в его жилах, что, впрочем, неудивительно для уроженца Восточной Европы. Щеки – цвета полированной яшмы, довольно длинные темно-каштановые волосы, ухоженные и блестящие – видимо, пользовался бриолином. Когда я вошел в комнату, он чуть покосился в мою сторону, не поворачивая головы. Очевидно, уже привык к тому, что во время собеседования входят люди, – мое появление его нисколько не смутило. Он продолжал что-то рассказывать.

Напротив Валерия сидел, нога на ногу, Ларри Бауэр – недавний выпускник Кембриджа, совсем еще молодой человек. Длинные светлые локоны придавали его облику что-то байроновское, хотя, честно говоря, на том портрете, что я помнил с детских лет, Байрон изображен с короткой стрижкой. В отличие от Валерия, одетого весьма скромно, я бы даже сказал – бедно, Бауэр облачен был в щегольской костюм, светло-желтую хлопчатую сорочку, песочного цвета пуловер, при ярком галстуке.

Говорили по-немецки – Бауэр прекрасно знал этот язык. Еще бы: жена – немка, дед – знаменитый рейнский пивовар, чью фамилию Ларри и унаследовал, лишь изменив слегка на английский манер написание – «Bauer» на «Bawer». В углу, склонившись над блокнотом, сидел седой стенографист.

Бауэр взглянул на меня, даже не поздоровавшись, по его глазам я понял: собеседование вконец измотало беднягу. Я сел в одно из мягких кресел. С этой позиции я видел лица обоих собеседников.

– Повторите все еще раз, – прознес Ларри. – Об этом новом московском связном.

– Не такой уж он и новый, – отозвался Валерий. – Не первый год на них работает.

– Нельзя ли поконкретнее? Сколько лет? – Бауэр явно нервничал, устал.

– Я же говорил вам: четыре года.

Ларри наклонился к батарее отопления, словно хотел проверить – работает или нет.

– Итак, четыре года? – переспросил он.

– Примерно четыре. – В голосе Валерия прорезались нотки беспокойства.

Ларри, конечно же, запоминал информацию мгновенно, с первого раза, однако не мог не переспрашивать – таковы уж правила игры. Если информатор начинает путаться, увиливает, – значит, что-то не в порядке. Валерию игры эти были давно знакомы, и тем более его раздражали вопросы Ларри: ведь столько лет он работал на отдел, – казалось бы, заслуживает полного доверия. Впрочем, так обращались со всеми агентами без исключения.

– Покажите-ка еще раз, – устало проговорил Ларри, пододвигая к Валерию коробку с фотографиями.

Открыв коробку, тот принялся рыться в кипе фотокарточек. Делал это неторопливо, как бы в раздумье… И я понял: хочет передохнуть, немного расслабиться, очень утомили его бесконечно повторяющиеся вопросы. Но ведь на это и делалась ставка: вывести человека из себя, притупить бдительность…

Просмотрев одну пачку карточек, Валерий перешел к следующей.

– Да вы не спешите, – сказал Бауэр таким тоном, словно не видел, не понимал, что Валерий просто тянет время.

Раньше фотокарточки хранились в больших кожаных альбомах, но несколько лет назад КГБ сыграло с нами злую шутку: трое дезинформаторов получили в Москве задание назвать на собеседованиях одного и того же человека, фотография которого была помещена на такой-то странице в таком-то ряду… В итоге Питер Андерлет, кадровый работник ЦРУ, оказался «полковником КГБ», тогда как фотография его была помещена в альбом исключительно для контроля показаний информаторов. Бедняга Андерлет! И хотя провокация русских была вскоре раскрыта, Питера все равно понизили в должности да еще и заслали куда-то в Джакарту. Это случилось в том же году, когда моя жена Фиона стала работать на противоположную сторону. Прокол с Андерлетом несколько умерил ярость ЦРУ в отношении нас – так что не знаю, кому провокация с картотеками принесла большую выгоду – Москве или нам. Я допускаю даже, что шутку над Питером сыграли с подачи Фионы: мы были знакомы с Андерлетом и его женой. Фиона говорила, что хорошо к ним относится.

– Этот, – сказал Валерий, выбрав наконец нужную фотокарточку и отложив ее в сторону.

Я привстал, чтобы лучше рассмотреть.

– Итак, значит, он? – воскликнул Бауэр, изображая живейший интерес. Словно Валерий впервые указал на эту фотографию. Ларри протянул карточку мне: – Видный мужик, а? Случайно, не встречались с ним?

Я внимательно посмотрел на фото: этот человек был мне очень хорошо знаком. Эрих Штиннес – во всяком случае так он называл себя. Резидент КГБ в Берлине. Говорили, что именно через него осуществлялась связь между Москвой и спецслужбами ГДР. Судя по всему, фотография была сделана недавно: Штиннес заметно располнел. Меня удивило другое: вот уже много лет ему никак не удавалось облысеть окончательно – жиденькие волосенки лепились к лоснившемуся, как и много лет назад, черепу. Я обратил внимание на глаза – такие же холодные и беспощадные, как в те годы, когда мы с ним встречались.

– Впервые вижу, – сказал я, возвращая фотографию Бауэру. – Разве мы имели с ним дело?

– Насколько мне известно, нет, – ответил Бауэр и, обернувшись к Валерию, отчеканивая каждое слово, произнес: – Повторите, пожалуйста, еще раз – когда приходит почта.

– Второй вторник каждого месяца… Почта от КГБ.

– И вы собственными глазами видели, как он вскрывает посылки?

– Один раз видел. Но об этом все знают…

– Как вы сказали? Все?

– Все в его отделе. В Карлсхорсте только об этом и говорят.

Бауэр саркастически усмехнулся:

– О чем говорят? О том, что связной КГБ раз в месяц по вторникам нюхает зелье и отправляется в страну грез? А что же Москва? Смотрит на это сквозь пальцы?

– В последние годы – все по-другому, – невозмутимо ответил Валерий.

– Похоже на то, – снова усмехнулся Бауэр, на сей раз недоверчиво.

– Хотите верьте, хотите нет, – продолжал Валерий. – Я сам видел, как он держал в руке пакетик с белым порошком.

– А вы не видели, как он нюхает его?

– Нет, я вышел из комнаты и затворил поплотнее дверь – не хватало еще на неприятности нарываться! Я же говорил вам.

– Но все-таки вы успели рассмотреть, что в пакете был белый порошок?

– Зачем я только рассказал вам об этом!

Я еще раз внимательно посмотрел на Валерия. Это был типичный старый коммунист, один из тех, кто провел годы войны в Москве. Сталин готовил руководящие кадры для новой Германии. Что с ним стало потом? Что заставило его работать на нас? Может быть – какой-то компромат? Тяжкое преступление? А может, оказался не настолько твердолобым, как его товарищи-коммунисты, и разочаровался в идеалах молодости? Или, допустим, просто захотелось человеку подзаработать?

– Все ясно, – устало проговорил Бауэр, поглядывая на часы.

– В следующий раз постараюсь разглядеть получше, – сказал Валерий.

Я заметил, что Бауэр вздрогнул: Валерий допустил грубую ошибку, он не имел права в моем присутствии говорить о том, что поддерживает постоянную связь с нами. За такие оговорки можно и жизнью поплатиться. Значит, и Валерий смертельно устал. Я сделал вид, что ничего не заметил, не расслышал.

Бауэр предпочел поступить так же. Если бы последняя реплика Валерия оказалась занесенной в протокол, ему бы не поздоровилось. Но Бауэр подал едва заметный знак стенографисту, и тот, как я мог догадаться, не зафиксировал роковую оговорку.

Повернувшись ко мне, Бауэр спросил небрежным тоном:

– Ну как, пригодится эта информация?