Лондонский матч

– Твоему брату не повезло, потому что он служил в дивизии, которая носила имя Адольфа Гитлера. Если бы он был в другой дивизии СС, например в «Принц Еуген» или в кавалерийской дивизии «Мария Терезия», он не привлекал бы такого внимания.

Он улыбнулся и выпил еще кроваво-красного вина.

– Выпей стакан вина, Берни, – сказал он. – Сливовое вино, его делает Герда. Оно превосходно.

– Люди бывают так жестоки, – сказала миссис Коби.

– Она имеет в виду всех этих знаменитых «либералов», которые вылезли изо всех щелей, когда Германия проиграла войну.

– Они задели и Ланге тоже, – сказала миссис Коби. – В один прекрасный день к нам на квартиру явился Брет Ранселер и потребовал убрать Стефана. Но Ланге был смелым парнем и послал Ранселера ко всем чертям. За это я и любила его. – Она повернулась к мужу. – Вот за это я и любила тебя, Ланге.

У меня было такое ощущение, что за все прошедшее время она впервые говорит ему о своей любви.

– Я не желаю, чтобы такие тихие сволочи, как Брет Ранселер, указывали мне, кто может жить в моей квартире, – прорычал Ланге. – И куда бы пошел Стефан?

Он нуждался в постоянном уходе. Иногда Герда проводила с ним все ночи напролет.

Миссис Коби сказала:

– Был ужасный скандал… крики. Я боялась, что Ланге ударит его. И что Брет Ранселер этого Ланге не простит, никогда. Он сказал, что официальные лица стран-союзниц не должны укрывать у себя военных преступников из войск СС. Но Стефан не был преступником, он был солдатом, храбро сражавшимся за свою страну.

– Брет часто теряет самообладание, миссис Коби, – сказал я, – и говорит вещи, которым не следует придавать значение.

– Но он был еще совсем мальчишкой, – сказал Ланге. То, что Брет был так молод, снова распалило Ланге. – Он и получил это местечко в разведке только потому, что у него был богатый отец.

– Это все та русская женщина, – сказала миссис Коби. – Я всегда говорила, что все случилось из-за нее.

– Ну да, – сказал Ланге.

– А что за русская женщина? – спросил я.

– Она называла себя княжной, – ответил Ланге. – Высокая брюнетка… Она, наверное, потрясающе выглядела, когда была молодой. Она была намного старше Брета, но он, как и многие американцы, искал связи с аристократами. Она знала всех в городе, и Брету это нравилось. Он поселил ее у себя в захваченной квартире и прожил с нею все то время, какое здесь прослужил. У них было двое слуг, и они давали роскошные обеды, на которых бывали и Фрэнк Харрингтон, и Сайлес Гонт, да и сам ГД, генеральный директор. Она прекрасно говорила по-английски и еще на дюжине языков. Ее отец был русским генералом, его убили во время революции. Так говорят.

– Она была нацисткой, – сказала миссис Коби.

– Ну, это просто шутка, – возразил Ланге. – Русская «княжна» была хорошо известна в Берлине. В газетах появлялись ее фотографии в ночных ресторанах и на приемах. Она была из тех, кого высшие нацистские чины приглашали на балы и приемы. Так что это Брет был близок к нацистам, а не я.

– А в личном деле Брета могут быть данные обо всем этом?

И тут Ланге озарила вспышка проницательности, чем он когда-то славился. Он сказал:

– Ты что, проверяешь Ранселера? Проверяешь этого подонка по случаю какого-то нового назначения?

– Нет, – сказал я откровенно.

– Этот проклятый разговор почему-то возвращает нас к Ранселеру. Все это похоже на штучки лондонского Центра.

Я встал и холодно сказал:

– Веселого Рождества вам обоим.

– Сядь, детка, ради Христа. Ты прямо как твой отец, такой же вспыльчивый. – Он допил вино и передал жене пустой стакан. – Выпей стаканчик вина, Берни. Никто не умеет делать такое вино, как Герда. Я же не имел в виду тебя, мой мальчик. Черт возьми, ты же был с Максом, когда он погиб. Макс был одним из лучших моих парней.

– Да, Макс был одним из лучших, – согласился я.

– Я никогда не слышал, как это произошло, – сказал Ланге.

Я поколебался, а потом начал:

– Мы были на Востоке около трех недель. Это было как раз то время, когда многое складывалось для нас очень неудачно. Команда КГБ пришла в тихий домик, который мы арендовали в Стендале, чтобы арестовать его. Я тоже был там. Это было около девяти вечера. У Макса был автомобиль. Бог знает, где он его взял. Ни у одного из нас не было документов, они остались в портфеле на станции.

– У вас должны были быть документы. Никто без них не может преодолеть эту Стену, тем более по железной дороге.

– Ну да, по железной дороге, – сказал я. – Ты разве не помнишь, что такое железнодорожная станция в Восточной Германии? Там всегда полно копов и солдат. И на каждом шагу у вас спрашивают документы. И багажное отделение уж наверняка под надзором. Нет, другого пути, кроме как через проволочное заграждение, не оставалось. Мы решили прорваться через границу около Вольфсбурга. Мы выбрали этот участок, потому что там ремонтировали Стену, и мне удалось увидеть карту. Конечно, никто в здравом уме не рискнул бы форсировать Стену, но расчет был на то, что пограничники тоже люди и ослабили свою бдительность в такие холодные ночи.

На подходах было нетрудно, там еще шли сельскохозяйственные работы. Мы засекли бункеры и сторожевые вышки и двигались по канаве вдоль дороги, которую используют работающие на полях люди. У нас были инструменты, чтобы резать проволоку, и все шло хорошо, пока мы не достигли контрольной полосы. А ночь была темная, по-настоящему темная. Сначала все шло хорошо. Но мы, наверное, задели проволоку или сработало какое-то охранное устройство, и раздались выстрелы. Они там стреляли не целясь. Вы знаете, как это бывает. Они открывают стрельбу, чтобы показать своему сержанту, что не спят. Все шло нормально, пока мы не достигли дороги, по которой проезжают их патрульные машины. Мы уже не боялись оставлять следы на полосе и ринулись через нее к минному полю. Пограничники, преследовавшие нас, остановились у края минного поля. Было слишком темно, чтобы они могли видеть нас на минном поле. Их карманные фонари были слишком слабыми и не могли облегчить поиски. Мы ползли и останавливались. Ползли и останавливались. Макс, ты знаешь, был уже пожилой, и ползти ему было трудно. Пару раз луч большого прожектора со сторожевой вышки проходил прямо над нами, но не задерживался. Мы выждали немного, но они разгадали нашу систему и начали просматривать всю территорию, участок за участком. Макс тщательно прицелился и двумя выстрелами погасил прожектор. Но они засекли вспышку его пистолета. И пулеметчик на вышке открыл огонь по этой точке. Он держал палец на спусковом крючке так долго, что Макса буквально разнесло в клочья. Я встал и побежал. Это было просто чудо, что в темноте мне удалось пробежать минное поле.

Даже теперь, когда вспоминаешь все это, бьет озноб.

– Через несколько месяцев Фрэнк Харрингтон добыл копию отчета командира пограничного отряда. В нем подтверждалось, что Макс был убит пулеметчиком. Они предпочли доложить, что был только один беглец, и сделали таким образом свой успех стопроцентным.

Я отпил немного кофе и продолжал:

– Макс спас мне жизнь, Ланге. Он наверняка догадывался, как все получится. Но он спас меня.

И почему я доверил эту историю Ланге? Я никому не рассказывал ее с тех пор, как все это произошло, а это было в 1978 году.

– Ты слышишь, Герда? – тихо сказал Ланге. – Ты же помнишь доброго старого Макса, верно? Любил выпить. Помнишь, как ты сердилась, когда он ни за что не хотел идти домой? На следующий день он присылал тебе цветы, и ты его прощала.

– Конечно, я помню, дорогой, – ответила она.

И вдруг я понял, почему рассказал им все это. Я не мог рассказать это Максу, потому что он был мертв. Я должен был рассказать это человеку, который любил Макса.

– Он был добрый человек, – сказал Ланге. – Пруссак старой школы. Я перевербовал его в 1946 году.

Миссис Коби дала мне стакан своего ярко-красного самодельного вина, а другой стакан поставила перед Ланге.

– Тебе когда-нибудь хотелось вернуться в Штаты, Ланге? – спросил я.

Я отпил немного вина, оно было таким вкусным, что я невольно причмокнул губами.

– Нет. Берлин – это город, где мне хочется жить.

Он молча наблюдал, как я пью вино. Казалось, что они оба оценивают посетителя по тому, как он пьет вино Герды.

– Они не хотят пускать нас в Америку, Бернард, – сказала миссис Коби, вопреки тому, что говорил Ланге. – Мы готовы уехать, но посольство не дает нам визы.

– Но ты гражданин Штатов, Ланге, – сказал я.

– Нет, не гражданин. Когда я начал работать на твоего отца, мне дали британский паспорт. Даже если нас впустят, мы оба будем там иностранцами. Я даже не уверен, что получу выплату по социальной защите. И когда я говорил с одним из наших людей в посольстве, он объяснил, что «работа на иностранную разведку» очень повредит мне при рассмотрении дела в иммиграционном департаменте. И при этом он даже нервничал. Как тебе это понравится?

– Они обманывают тебя, Ланге, – ответил я.

Ланге молча посмотрел на меня, и я не смог выдержать его взгляд. Я осушил свой стакан и поднялся.

– Мне пора идти, – сказал я.

– Я ничего такого не думаю, – утешил меня Ланге. – Я уверен, что ты не послан ко мне лондонским Центром.

– Все в порядке, Ланге, просто я должен привезти Лизл на обед к Фолькману. Ты знаешь, как Лизл не любит, когда опаздывают.

– Наступает еврейское Рождество, так, что ли? Что они там приготовят, фаршированную рыбу и турецкую лапшу?

– Что-нибудь в этом роде, – ответил я. Меня не трогали шуточки Ланге.

Ланге тоже встал.

– Я слышал, Фрэнк уходит в отставку, – сказал он.

Это была явная попытка вызвать меня на откровенность.

– Он пытался попрощаться уже много раз, – продолжил он.

– Кто, Синатра? – спросил я шутливо.

– Фрэнк Харрингтон, – поправила меня миссис Коби.

Ланге коротко засмеялся, а потом сказал:

– А я слышал, что в эти дни некий человек по имени Крайер собирает людей в Лондоне.

Я надел пальто.

– Крайер? – сказал я. – Это имя мало что мне говорит.

– У тебя большое чувство юмора, Берни, – сказал Ланге, нисколько не обижаясь, что ему не удалось разузнать последние слухи о делах лондонского Центра.

Глава 7

Было еще совсем рано, когда я попрощался с Ланге и направился к северу в сторону Тиргартена, наиболее таинственной части современного Берлина. Парк был пуст, на коричневой траве виднелись следы изморози. Деревья были голы, и их ветви казались причудливым узором на сером фоне неба. За ними возвышалась громадная колонна Аллеи побед, похожая на ракету, приготовленную к запуску. Крылатая Виктория, которую берлинцы называют «золотая Эльси», символизировала последнюю военную победу Германии, которая была примерно сто десять лет назад.

И если повернуть за угол, можно увидеть ряд зданий, выстроившихся вдоль Тиргартена и похожих на боевые корабли в кильватерной колонне. Это здания посольств, которые до 1945 года образовывали дипломатический квартал в центре Берлина, где шла особая жизнь. Теперь столицей Западной Германии стал Бонн, который и пользовался всеми преимуществами своего положения. А эти частично разрушенные здания, находящиеся на территории другого государства, так и стояли нетронутыми почти сорок лет.