Лондонский матч

– И вы знали, для кого это предназначено?

– Я хочу сделать заявление. Я уже говорила тому офицеру. Я настаиваю, чтобы меня отправили обратно в Англию, для встречи с кем-нибудь из английской службы безопасности. Там я сделаю полное заявление.

– Зачем? – спросил я. – Зачем вы так рветесь обратно в Англию? Вы русский агент, и мы оба это знаем. Какая разница, где вам предъявят обвинение?

– Я поступила глупо, – сказала она. – Теперь это понимаю.

– Вы это поняли до или после вашего задержания?

Она раздвинула губы в принужденной улыбке.

– Это был просто шок.

Она положила руки на стол. Они были белыми, но уже с теми коричневыми пятнами, которые появляются с возрастом. И там были пятна от никотина и от чернил на указательном и большом пальцах.

– Я не могу оправиться от шока. Представьте себе мое положение – сидеть здесь и смотреть, как люди из службы безопасности роются в моих вещах. У меня было достаточно времени, чтобы понять, как глупо я поступила. Я люблю Англию. Мой отец так меня воспитал, что я полюбила все английское.

Несмотря на это заявление, вскоре перешла на немецкий. Она не была ни немкой, ни англичанкой. Я понял, что у нее не было настоящих корней, и почувствовал что-то общее со мной.

Я сказал:

– А тот человек?

Она взглянула на меня и нахмурилась. Она ожидала поощрения, моей улыбки в ответ на ее улыбку или хотя бы намека на то, что ничего плохого с ней не случится.

– Человек… тот самый, который заставил вас совершить эту глупость?

Она уловила оттенок презрения в моем голосе.

– Нет, – сказала она. – Я сделала все это по своему разумению. Я вступила в партию пятнадцать лет назад. После смерти мужа я искала для себя какое-то дело. И стала активным членом союза учителей. И в один прекрасный день я решила идти до конца.

– А что это значит – идти до конца, миссис Миллер?

– Фамилия моего отца Мюллер. Я это говорю вам сама, потому что вы все равно узнаете. Гуго Мюллер. Он изменил фамилию на Миллер, когда принимал гражданство в Англии. Он очень хотел, чтобы мы все стали англичанами.

Она снова положила руки на стол и, когда говорила, не отрываясь смотрела на них. Было похоже, будто обвиняет свои руки в том, что они совершали поступки, которые она сама бы не одобрила.

– Мне поручали собирать посылки, смотреть за вещами и все такое. Потом я стала проводить встречи в моей лондонской квартире. Люди приходили поздней ночью – русские, чехи и другие, как правило, они не говорили ни по-английски, ни по-немецки. Иногда моряки, судя по их одежде. Мне всегда казалось, что они чертовски голодны. Как-то раз пришел мужчина, одетый как священник. Он говорил по-польски, но я усилием воли заставила себя его как-то понимать. Утром приходил человек и уводил их.

Она вздохнула и подняла на меня глаза, чтобы посмотреть, как я реагирую на ее признания.

– У меня была запасная спальня, – добавила она, как будто условия, в которых жили у нее эти люди, были для меня важнее, чем ее работа на КГБ.

Она снова замолчала, глядя на свои руки.

– Это все были дезертиры, – сказал я, чтобы побудить ее к дальнейшим высказываниям.

– Я не знаю, кто это был. Потом мне в почтовый ящик клали конверт с несколькими фунтами, но я делала все это не ради денег.

– А почему же вы делали это?

– Я принадлежала к марксистам и делала это ради идеи.

– А теперь?

– Они дурачили меня, – ответила она. – Заставляли меня делать эту грязную работу. Разве они заботились о том, что будет со мной, когда меня схватят? И где они теперь? Что же мне теперь делать?

Это звучало как жалоба женщины, оставленной любовником, а не как покаянная речь арестованного агента.

– Мне кажется, вам нравится роль мученицы, – сказал я. – Вот так работает эта система.

– Я дам вам имена и адреса. Я расскажу вам все, что знаю. – Она наклонилась ко мне. – Все это появится в газетах?

– А это имеет значение?

– Моя замужняя дочь живет в Канаде. Она вышла замуж за испанского юношу, с которым встретилась в отпуске. Они попросили канадское гражданство, но бумаги еще не пришли. Ужасно, если из-за меня разрушится их жизнь, они так счастливы вместе.

– А то, что вы давали приют для ваших русских друзей, когда все это кончилось?

Она пронзительно взглянула на меня, как бы удивившись, откуда я знаю о том, что все это кончилось.

– Не смешивайте два понятия, – продолжал я. – Давать временный приют – это была только предварительная задача, чтобы проверить, насколько вы надежны.

Она согласно кивнула.

– Два года назад, – сказала она тихо. – Возможно, два с половиной года.

– Ну и?..

– Я на неделю приехала в Берлин. Они платили за меня. Я поехала в Восточную Германию и провела неделю в тренировочном Центре. Все остальные курсанты были немцы, но вы уже знаете, что я говорю по-немецки хорошо. Мой отец всегда настаивал, чтобы я поддерживала свой немецкий когда возможно.

– Неделя в Потсдаме?

– В окрестностях Потсдама.

– Не пропустите что-то важное, миссис Миллер, – сказал я.

– Не пропущу, – ответила она нервно. – Я была там десять дней, изучала коротковолновые радиоустановки и все такое. Вы, наверное, знаете эти вещи.

– Да, я знаю эти вещи. Это тренировочный Центр для шпионов.

– Да, – прошептала она.

– И вы не собираетесь сказать мне, будто не понимали, что, вернувшись оттуда, стали подготовленным русским шпионом, миссис Миллер?

Она взглянула на меня.

– Я же говорила вам, что была убежденной марксисткой. И была вполне готова стать их шпионом. Я делала это ради всех угнетенных и голодных людей мира. Мне кажется, я и сейчас марксист-ленинец.

– Ну, тогда вы – неизлечимый романтик.

– Я делала то, что мне не нравится, и я, конечно, это понимала. Англия была добра ко мне. Но половина мира страдает от голода, и марксизм – единственный выход.

– Не учите меня, миссис Миллер, – сказал я. – Мне хватает этого в моем офисе.

Я поднялся, чтобы расстегнуть пальто и достать сигареты.

– Хотите сигарету? – спросил я.

Она сделала вид, что меня не слышит.

– Я все пытаюсь бросить курить, – сказал я, – но ношу сигареты с собой.

Она не отвечала. Наверное, была целиком поглощена мыслью, что же будет с нею дальше. Я подошел к окну и выглянул наружу. Было слишком темно, чтобы видеть что-либо, кроме ненатуральной берлинской зари, создаваемой бело-голубыми огнями «мертвой полосы» с восточной стороны Стены. Я знаю эту улицу достаточно хорошо, я проходил этими кварталами тысячи раз. Когда в 1961 году вдоль извилистого Ландвер-канала была построена Стена, здесь пролегал кратчайший путь от неоновых огней Курфюрстердамм до залитого светом прожекторов контрольного пункта «Чарли».

– Меня посадят в тюрьму? – спросила она.

Я не обернулся к ней. Застегнул пальто, довольный уже тем, что не поддался искушению закурить. Из кармана я достал миниатюрный магнитофон «Перлкордер». Он был из яркого серебристого металла. Я не сделал ни малейшей попытки его скрыть. Наоборот, я хотел, чтобы она его видела.

– Так меня посадят в тюрьму? – снова спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Но надеюсь, что посадят.

Потребовалось не более сорока минут, чтобы получить это ее признание. Вернер ждал меня в соседней комнате. Там не было отопления. Он сидел на кухонном стуле. Меховой воротник его пальто был поднят и почти касался полей шляпы.

– Хорошие сведения? – спросил он.

– Ты похож на гробовщика, Вернер, – сказал я. – На преуспевающего гробовщика, который поджидает выгодного клиента.

– Я почти сплю, – ответил он. – Я больше не выдерживаю этих бесконечных ночей. Если ты собираешься еще поработать и перепечатать все это, я лучше пойду домой.

Это все было из-за выпивки. Алкогольное возбуждение не бывает продолжительным у Вернера. Сейчас он находился в депрессии, ритм обмена веществ стал медленным, и поэтому Вернер не мог вести машину.

– Я поведу, – предложил я. – И отстукаю отчет на твоей пишущей машинке.

– Конечно, – ответил Вернер.

Я остался в его квартире в Дэлеме. Пребывая в меланхолическом настроении, он предвидел реакцию своей жены на наше появление в эти ранние утренние часы. Пишущая машинка Вернера громко тарахтела, и он знал, что мне надо закончить работу прежде, чем я лягу спать.

– Много там писать? – спросил он.

– Не очень много, но интересно, Вернер. Она дала такую информацию, что в лондонском Центре кое-кому придется поломать голову и подумать.

– Например?

– Прочтешь утром, Вернер. Поговорим об этом за завтраком.

Было прекрасное берлинское утро. Небо голубело, несмотря на все эти восточногерманские электростанции, которые сжигали бурый уголь и создавали смог, висящий над городом почти круглый год. Сегодня дым от бурого угля относило куда-то в сторону, и птички щебетали, весело отмечая это событие. В комнате сердито жужжала большая оса, оставшаяся от лета.

Квартира Вернера в Дэлеме была для меня вторым домом. Я освоил ее еще с тех пор, когда она была постоянным местом встреч множества шумных друзей Вернера. В те времена здесь стояла старая мебель, и Вернер наигрывал джазовые мелодии на пианино, все в разводах от следов погашенных сигарет, а его прекрасно выполненные модели самолетов свисали с потолка, который был единственным местом, где на них не могли сесть.

Теперь все было по-другому. Старые вещи повыкидывала его очень молодая жена Зена. Квартира была теперь устроена по ее вкусу: дорогая современная мебель, паласы на полу и ковер на стене – авторская работа с вытканным на нем именем художника. Единственной вещью, оставшейся с прежних времен, была продавленная софа, превращенная в постель, на которой я спал.

Теперь мы втроем сидели в «комнате для завтрака», отделенной перегородкой от «кухни». Это было сделано на манер стойки для ленча, а Зена выполняла роль бармена. Отсюда открывался вид на город, и мы были достаточно высоко, чтобы любоваться освещенными солнцем деревьями Грюневальда на расстоянии одного или двух кварталов отсюда. Зена давила сок из апельсинов в электрической соковыжималке, кофе в автоматической кофеварке булькал, распространяя приятный аромат по всей квартире.

Мы говорили о женитьбе. Я сказал:

– Вся трагедия женитьбы состоит в том, что женщины думают, будто мужчины после женитьбы изменятся, а мужчины думают, будто их жены никогда не изменятся. И обе стороны бывают горько разочарованы.

– Что за вздор, – сказала Зена, наливая сок в три стакана. – Мужчины действительно меняются.

Она наклонилась, чтобы лучше видеть в стаканах, сколько кому налито, и быть уверенной, что всем досталось точно поровну. Это было ее прусской семейной традицией, которой она очень гордилась, хотя никогда не видела свою родную землю. Потому что пруссаки считали себя не только совестью мира, но и его абсолютными судьями.

– Не поддерживай его, Зена, дорогая, – сказал Вернер. – Бернард использует это утверждение Оскара Уайльда, чтобы досаждать женам своих друзей.

Зена не последовала этому совету. Она любила спорить со мной.

– Мужчины меняются. Именно они уходят из дома и разрушают семью. И все потому, что меняются.

– А сок хорош, – сказал я, отпивая из стакана.

– Мужчины должны работать. Они стремятся сделать карьеру в своем бизнесе и надеются выйти на более высокий социальный уровень. Но тогда они начинают чувствовать, что жена им уже не пара, и искать другую, которой известны манеры и способы общения того класса, куда они хотят попасть.

– Ты права, – заметил я. – Мне тоже кажется, что мужчины никогда не меняются именно так, как хотели бы этого женщины.

Зена улыбнулась. Она-то знала, что я имею в виду, когда так говорю, потому что сама сумела превратить Вернера из беспечного и даже богемного человека в преданного и послушного мужа. Это Зена заставила его бросить курить и соблюдать диету, в результате которой существенно сократился объем его талии. Это она решала, какую одежду он должен покупать – от плавок до смокинга. В этом отношении Зена рассматривала меня как своего оппонента. Я оказывал дурное влияние и мог разрушить ее хорошую работу, что она и стремилась всегда предотвратить.

Зена забралась на высокий стул. Она была так хорошо сложена, что только тогда, когда делала подобные вещи, то есть оказывалась выше других, можно было заметить, какая она маленькая. У нее были длинные темные волосы, и в это утро она собрала их сбоку в конский хвост, достававший до плеча. Она была одета в красное хлопчатобумажное кимоно с широким черным поясом. Зена не преминула хорошо выспаться этой ночью, и ее глаза были яркими и ясными, она даже нашла время для легкого макияжа. Но она и не нуждалась в косметике, ей было всего двадцать два года, и красота ее была бесспорна, а макияж, как у всех, служил просто средством, которое упрощало общение с миром.

Кофе был очень темным и крепким. Она любила именно такой, а мне он показался чересчур крепким, и я добавил добрую порцию молока. Зажужжал зуммер печи, и Зена поднялась, чтобы достать теплые булочки. Она положила их в корзиночку с красной салфеткой.

– Хлебцы, – сказала она. Зена родилась и выросла в Берлине, но никогда не называла эти хлебцы иначе, как это делают берлинцы. Она не хотела походить на них и всегда держалась особняком.

– Можно немного масла? – сказал я, беря булочку.

– Мы не едим масла, – сказала Зена. – Да и тебе оно вредно.

– Дай Берни немного этого нового маргарина, – попросил Вернер.

– Ты должен сбросить вес, – посоветовала Зена. – На твоем месте я не ела бы даже хлеба.

– Есть много вещей, которые ты бы не делала, оказавшись на моем месте, – сказал я. Оса уселась на мои волосы, и я ее согнал.

Зена решила выгнать осу и сделала несколько бесполезных хлопков свернутой в трубку газетой. Затем подошла к холодильнику и с нескрываемой иронией передала мне пластиковую упаковку с маргарином.

– Благодарю, – сказал я. – Мне надо успеть на утренний рейс. Вот только побреюсь и сразу же уберусь отсюда.

– Не спеши, – сказал Вернер, стараясь смягчить наш разговор. Он-то, конечно, побрился, Зена не пустила бы его за стол, если бы он заявился в «комнату для завтрака» небритым. – Тебе пришлось всю ночь печатать на машинке. Мне следовало бы встать и помочь тебе.

– В этом не было необходимости. Перевод я сделаю в Лондоне. Я благодарен тебе и Зене за приют и вчерашний кофе, а особенно за сегодняшний роскошный завтрак.

Кажется, я немного перегнул с благодарностью. У меня всегда так получается, когда я нервничаю, а Зена была большим мастером портить мне нервы.

– Я чертовски устал, – сказал Вернер.

Зена стрельнула в меня глазами, но обратилась к Вернеру:

– Ты пришел пьяный, а мне-то казалось, что вы намеревались работать прошлой ночью.

– Мы и работали, – сказал Вернер.

– Мы не так уж много выпили, Зена. – Я попытался его защитить.

– Вернер пьянеет от одного запаха фартука барменши, – заявила Зена.

Вернер открыл было рот, чтобы отразить удар. Но вовремя понял, что сможет это сделать, только признав, что крепко выпил. Поэтому он отпил кофе и сказал мне:

– Я видел ее раньше.

– Эту женщину?

– Как она назвалась? – спросил Вернер.

– Она назвалась Миллер, но одно время она была замужем за человеком по фамилии Джонсон. Ты видел ее здесь? Она сказала, что живет в Англии.

– Она побывала в школе в Потсдаме, – сказал Вернер. Он усмехнулся, увидев мое удивление. – Я прочел твой доклад, когда встал утром. Ты ведь не возражаешь, верно?

– Конечно нет. Я даже хотел, чтобы ты его прочитал. Возможно, нам еще придется этим заниматься.

– Это как-то связано с Эрихом Штиннесом? – спросила Зена, отгоняя осу.

– Да, это его информация, – ответил я.

Она кивнула и налила себе еще кофе. Было трудно поверить, что совсем недавно у них с Эрихом Штиннесом была любовь. Было трудно поверить, что она рисковала своей жизнью, защищая его, и поэтому до сих пор ходит к физиотерапевту, залечивая последствия травм, которые получила в той схватке.

Но Зена молода и романтична. По этим двум причинам ее привязанности непродолжительны. И по этим же двум причинам она была влюблена не в него, а в свою мечту о любви.

Вернер, казалось, не заметил упоминания имени Эриха Штиннеса. Он любил говорить «homi soit qui mal у pence» – плохо тому, кто плохо думает, – и был слишком великодушным и воспитанным, чтобы думать о ком-нибудь плохо. Так, что даже если зло очевидно, Вернер всегда готов простить. Из-за скандальных любовных дел Зены с Фрэнком Харрингтоном, резидентом берлинского отдела, я больше злился на нее, чем Вернер.

Кое-кто говорил, что Вернер просто мазохист, которому доставляет извращенное удовольствие быть в курсе, что его жена отправилась к Фрэнку. Но я-то знал Вернера слишком хорошо, чтобы углубляться в дебри психологии. Вернер был твердый парень, и он играл по своим собственным правилам. Может быть, некоторые из них были слишком гибкими, но в Божьей помощи нуждался бы каждый, кто переступал черту, проведенную Вернером. Вернер был человеком Ветхого Завета, и его гнев и месть были бы ужасны. Я это знал, и Вернер догадывался, что я знаю. И это так нас сближало, что даже маленькая хорошенькая Зена не могла встать между нами.

– Я видел где-то эту Миллер, – сказал Вернер. – Я никогда не забываю лиц.

Он посмотрел на осу. Она сонно и медленно ползла вверх по стене. Вернер потянулся за газетой Зены, но оса, почуяв опасность, улетела.

Зена все еще думала об Эрихе Штиннесе.

– Мы сделали всю эту работу, – сказала она с горечью. – Вернеру досталась вся честь, а Эрих Штиннес получил все деньги.

Зена имела в виду Штиннеса, майора КГБ, которого они завербовали, и Штиннес получил при этом солидную сумму наличными. Она потянулась к кувшинчику и пролила немножко кофе на горячую подставку кофеварки. При этом раздался шипящий звук. Она налила себе кофе и поставила горячий кувшинчик на кафель, которым была сверху облицована стойка. Из-за смены температуры кувшинчик лопнул, раздался звук, похожий на пистолетный выстрел, и горячий кофе потек по стойке. Мы проворно вскочили, чтобы не обвариться.

Зена схватила несколько бумажных полотенец, встала за стойку и уложила полотенца так, чтобы кофе не стекал на покрытый плиткой пол.

– Я стукнула им о кафель слишком сильно, – сказала она, когда все было приведено в порядок.

– Я так и подумал, Зена, – ответил я.

– Кувшинчик уже был с трещиной, – добавил Вернер.

Потом он взял свернутую газету и убил осу.

Глава 2

В восемь часов вечера того же дня я представил отчет своему непосредственному начальнику, управляющему германским отделом Дики Крайеру. К отчету я приложил полный перевод, так как знал, что Дики хорошо знает лишь свой родной язык.

– Примите мои поздравления, – сказал он. – И по поводу товарища Штиннеса тоже. – Он потряс листками моего наспех написанного отчета, словно что-то могло из них выпасть. Он уже прослушал мою пленку и устный отчет о поездке в Берлин, поэтому было маловероятно, что он изучил эти листки достаточно тщательно, тем более что по времени это совпало с его обедом.

– Никто в Бонне нас не поблагодарит, – предупредил я его.

– Они получат все доказательства, которые им понадобятся, – ответил он, фыркнув при этом.

– Час назад я говорил с Берлином по телефону, – сказал я. – Он нажал на все кнопки, на какие только мог.

– А что сказал его босс?

– Он проводит рожденственские каникулы в Египте. Его не могут отыскать.

– Какой чувствительный человек! – проговорил Дики с восхищением, одновременно и искренним и наигранным. – А он сам был информирован о назревающем аресте его секретаря?

– Информирован, но не нами. В Федеральном ведомстве защиты конституции это нормальная процедура.

– Вы звонили в Бонн этим вечером? Как они оценивают шансы получить от него сведения?

– Нам лучше оставаться в стороне, Дики.

Дики посмотрел на меня, обдумывая мой ответ, а потом решил, что я прав, и попробовал подойти к этой проблеме с другой стороны.

– А вы видели Штиннеса после того, как его передали в лондонский Центр расследований?

– Я придерживаюсь такой линии поведения, чтобы держаться от него как можно дальше.

– Ну хорошо, – сказал Дики, улыбаясь, чтобы подбодрить меня, впавшего в паранойю. – Вам никто не говорил, что вас в чем-то подозревают?

Он встал из-за стола розового дерева, который заменил ему письменный стол, и предложил мне раскладной пластиковый прозрачный стул.

– Ведь это моя жена изменила нашему делу.

Я сел. Дики располагал стулья для посетителей на некотором расстоянии – якобы для того, чтобы всем было попросторней. На самом деле это делалось, чтобы показать, насколько ему необходимо использовать комнату для совещаний в конце коридора. Он любил проводить совещания в этой комнате. Здесь он чувствовал себя важным человеком, и это также означало, что его имя будет указано маленькими пластиковыми буквами на доске напротив лифта.

Его складные стулья были самыми неудобными во всем здании, но Дики это не беспокоило, так как он сам никогда на них не садился. Впрочем, мне вообще не хотелось сидеть и болтать с ним. Мне еще надо было кое-что выяснить, прежде чем я смогу уйти домой.

– Это старая история, – сказал Дики, проведя худой рукой по кудрявым волосам и успев бросить незаметно взгляд на ручные часы с черным циферблатом – из тех, которые могут работать глубоко под водой.

Мне всегда казалось, что сам Дики чувствовал бы себя куда удобнее, если бы он был коротко пострижен и аккуратно причесан и носил бы темные костюмы, белые сорочки и традиционные школьные галстуки, как и подобает лицам из старшего руководства. Но он упорствовал и единственный среди всех нас носил одежду из выцветших хлопчатобумажных тканей, ковбойские сапоги, цветные шейные платки и куртки из черной кожи, потому что считал, что это помогает ему выглядеть вундеркиндом. Но, может быть, я все это неправильно понимаю. Может быть, Дики смог бы, нося такую одежду, стать видной фигурой в каком-нибудь рекламном агентстве.

Он застегнул и снова расстегнул застежку «молнию» куртки и сказал:

– Вы у нас просто герой. Вы единственный смогли добыть для нас этого Штиннеса, когда все здесь говорили, что это невозможно.

– Значит, они так говорили? Я хотел бы побольше знать об этом. Я слышал, что многие говорили, будто я делал все, чтобы не доставить его сюда. Будто я боялся, что сведения, которыми он располагает, бросят на меня тень.

– Ну, теперь каждый, кто распространял такие слухи, выглядит круглым дураком.

– Но я еще не совсем чист по этому делу. Вы знаете это, и я знаю это, поэтому давайте прекратим всю эту трепотню.

Он воздел руки, как бы защищаясь от удара.

– Вы не совсем чисты на бумаге, – сказал Дики. – На бумаге… И знаете почему?

– Нет, я не знаю почему. Скажите мне.

Дики вздохнул.

– По простой, но вполне понятной причине. Департамент хочет иметь повод для того, чтобы задержать его в Центре допросов и как следует выпотрошить. Если мы не будем проверять свой штат, нам придется передать Штиннеса в военную разведку, в Пятый отдел. Поэтому департамент еще не почистил вас. Это необходимость департамента, Бернард, не думайте ничего плохого.

– А кто занимается допросом Штиннеса? – спросил я.

– Не смотрите на меня так, старый дружище. Штиннес – крепкий орешек. Я бы не хотел принимать в этом участие. Брет тоже… Никто из нас, с верхнего этажа, не хочет связываться с этим.

– Но все может измениться, – сказал я. – Если Штиннес сдаст нам парочку ценных людей, некоторые увидят в процессе работы с ним дорогу к славе и удаче.

– Я так не думаю, – ответил Дики. – Те первые шаги, которые вы сделали в Берлине, только начало… Несколько быстрых налетов, пока Москва не всполошилась по поводу своей сети. Когда пыль уляжется, следователи пропустят Штиннеса через наши дела… ведь так?

– Через все дела? Вы имеете в виду, что они будут копаться во всех наших прошлых операциях?

– Не во всех. Я не думаю, что они вернутся к вопросу о том, как Кристофер Марлоу узнал о выходе в море испанской армады. – Дики позволил себе улыбнуться собственной шутке. – Но, очевидно, департамент захочет выяснить, насколько хороши наши предположения. Они сыграют все игры снова, но на этот раз будут знать, какие из них имели счастливый конец.

– И вы будете тоже этим заниматься?

– Они не станут советоваться со мной. Я – только руководитель германского отдела. Я – не начальник департамента. Я даже не политический комитет.

– Разрешить Штиннесу доступ к архивам департамента означало бы большое доверие к нему.

– Вы же знаете, чего хочет наш начальник. Тут приходил позавчера его заместитель, это был один из его редких визитов к нам. Так он в восхищении от прогресса в работе со Штиннесом.