Погоня за судьбой. Часть VI, завершающая. Память и Воля

«Ведь если ты ослабнешь, мы не сможем сопротивляться», – констатировала лимбическая система в моей голове.

Я оглянулась. За спиной неровным провалом зиял прямоугольник окна. Оно чернело на фоне тёмной комнаты и было похоже на кисельную плёнку. Обвисшая и поплывшая, будто оплавленная невероятным жаром, эта плёнка была насквозь пробита чем-то тяжёлым. Оплавленный кусок окна был выломан, а за ним не было ничего – ни неба, ни фонарей, ни узкой улочки под полукруглой галереей – лишь непроглядная тьма.

Тени, рождённые стробоскопом, дёргались и пульсировали в такт боли в висках. Они сходили со стен, принимая формы крючьев и лезвий, норовили зайти сзади, в спину – единственное место, где не было глаз. Поэтому я покрепче сжала своё оружие – закопчённый осколок этого самого стекла толщиной в добрый сантиметр.

Через шипящую завесу воды из потолочных разбрызгивателей я заковыляла к выходу из комнаты. Небольшая, некогда опрятная прихожая освещалась ровным приглушённым светом, пол её также был залит водой, по которой плыли красноватые разводы.

Это моя кровь? Или чья-то ещё?

«А ты как думаешь?»

Уткнувшись глазами в бордовый шлейф, ползущий из ванной, и прижимая к себе искромсанную руку, я добрела до двери в санузел и осторожно заглянула внутрь.

– Это… я… – просипела я.

Крошечная ванная комната была разбита вдребезги. Стены испещрены выбоинами, от зеркала ничего не осталось – его осколки усеивали залитый розоватой жидкостью пол, смешиваясь с кусками сорванной с посадочного места некогда овальной раковины.

Из пожарных разбрызгивателей в потолке всё ещё капала вода, а с бортика ванны нелепо свисали чьи-то ноги. Их владелица была небрежно прикрыта обагрённой липко-красным месивом цветастой занавеской. На одной из ног белел мягкий тапочек с рисунком улыбающегося солнышка, а вдоль покрытой конденсатом стены наискось протянулся багровый шлейф от ладони.

Чуть ли не подскакивая на месте от адреналинового шока, я смотрела то на торчащую кверху босую ногу, то на липкий закопчённый осколок экрана, сжатый в механической ладони, то на четыре буквы, вырезанные на предплечье.

Бежать! Бежать отсюда как можно быстрее! На все четыре стороны, не оглядываясь!

Судорожно хватаясь за стены, я устремилась к выходу из квартиры – туда, где, как мне казалось, был путь на свободу. Прямоугольник стены без малейшего признака ручки был неподвижен, непоколебим. Будто преследуемая сонмищем чертей, я царапалась в этот прямоугольник, пыталась найти щель, тыкала в него осколком, размазывала по белой поверхности кровавые кляксы.

Шум от разбрызгивателей, ставший фоном, внезапно прекратился. Потоки воды иссякли, и стало почти тихо. Разогнанное сердце бултыхалось где-то внутри, и я начинала слышать звуки. Множество звуков – механический лязг, жужжание приводов, электрическое потрескивание, неразборчивые отрывки фраз. Гудели открывающиеся двери. Этот звук был очень отчётливым, но внутренним чутьём я понимала, что его источник находится в десятках метров отсюда.

Замерев, я прижала ухо к пластиковой поверхности и попыталась сосредоточиться. Всё второстепенное и неважное словно отодвинулось, накрылось пеленой тишины, и остались только шаги нескольких пар обуви, смешиваясь с металлическим гулом сервоприводов. Звуки приближались – и я услышала мужские голоса:

… – Планировка – слева комната, впереди кухня, справа ванная… Что на камерах?

– Нет камер, выгорели.

– То есть как это – выгорели? Совсем?

– Нет сигнала… Теплак тоже молчит…

– Ясное дело, всё заэкранировано по самые помидоры… Придётся входить вслепую.

– «Гравий», давай по мягкой. Брать пациентку живой. Она сейчас дороже всего флота.

– Помять могут…

– Не страшно, пускай мнут, сколько влезет. Лишь бы не пришлось по запчастям собирать. И берегите голову – в ней самое ценное.

– Принято. Запускаю суррогатов.

– Чен и «Пилигрим» – на прикрытии. Миша, пускай кукол…

Они шли за мной. Металлические щелчки, гудение сервоприводов и глухие постукивания подошв по металлу приближались. Глаза мои сами собой лихорадочно метались по стенам помещения, по потолку. Бежать было некуда. Не отрывая глаз от прямоугольника двери, я отступала назад по узкому коридору. Я готовилась принять бой.

Створка поползла вбок, и за ней показался облачённый в чёрную броню человек. Четыре оранжевых огонька на тактическом шлеме смотрели на меня – как и дуло оружия. И всё, что я могла сделать, чтобы защититься – это вытянуть руку. Окровавленная конечность с растопыренными пальцами возникла перед глазами, загнанный в ловушку внутренний зверь осклабился для броска, а мысли мои испарились, заместившись единственным желанием – чтобы этот человек исчез, скрылся, пропал.

Взмах рукой – и капля крови отделяется от свежего разреза, отправляясь в воздух, а человека, будто в замедленной съёмке, срывает вбок, и он исчезает из поля зрения. Что-то гулко грохнуло, загремело по ту сторону двери, а я, пытаясь понять, что произошло, пятилась в глубь помещения, в маленькую кухоньку.

Ещё один чёрный силуэт возник в проходе.

– На пол, лицом вниз! – отчётливо крикнул голос из-под тактической маски. – Руки держать на виду!

Секунда – и он уже внутри, в прихожей. За первым последовал второй. Я едва успела нырнуть за угол, в кухоньку – и серия звонких щелчков вспорола воздух, а мимо лица с треском пронеслись электрические разряды.

Спустя миг под ноги с глухим стуком упал какой-то предмет, и воздух распорола ослепительная вспышка. В ушах взорвался свист, покрытый тонким слоем воды пол напрыгнул на меня снизу, а в шею болезненно впился электрический разряд. Сквозь шум в ушах я слышала голоса.

– Обездвижить! – рявкнул бас надо мной. – Браслеты, шоры – чтоб пискнуть не могла!

– Полковник, сотрудница здесь, – сказал второй. – Вам надо это увидеть…

Ватное тело беспощадно дёргали чьи-то сильные руки, сковывая неведомыми путами. Сквозь коридор влажно прошлёпали уверенные шаги, и кто-то удивлённо присвистнул.

– Два десятка рваных ножевых, а то и побольше…

– Не ножевых. Это кусок стекла…

– Расходы на проект растут не по дням, а по часам.

– Кажется, в этот раз вы перестарались со стимуляцией, – пробасил третий, властный голос. – Я говорил, что это может окончиться непредсказуемо.

– Непредсказуемость была заложена в параметры с твоего, Макаров, одобрения. Если помнишь, это ты предложил оставить её в полигоне вместо изоляции в блоке особого режима… Протокол будем поднимать?

– Если бы с моего… Пошёл на поводу у этой девчонки, – глухо пробормотал мужчина. – Теперь, доктор, я с вами спорить не стану. Действуйте так, как считаете нужным. Мне главное, чтобы был контролируемый результат…

Тёмным приливом снизу вверх накатывалось ощущение сковывающего холода, смешиваясь с чувством невосполнимой утраты. Что-то происходило в мире, но я была вырезана из него – и вновь вернулась в собственную оболочку. С трудом пробиваясь через незримую стену запертой тёмной комнаты, возвращались мысли вместе с осознанием – я кого-то убила. Кого-то очень нужного. Перезапущенная программа отмщения сработала безукоризненно и безжалостно, и я не могла сказать наверняка, кто стал её жертвой. Однако, я вспомнила, за кого отомстила – как сделала это когда-то давно. Это был мой друг. Один из тех, кто мог бы помочь мне сбежать…

… – Папа спрашивает у сына: «Сынок, хочешь посмотреть мультики?», – произнёс медбрат Отто в душной пустоте лазарета, приоткрывая форточку и впуская в палату поздний каптейнский вечер. – «Конечно, хочу, папа». «Ну так пойди и включи». «Но как же я включу, если у меня нет ручек?» «Ну, дружок, нет ручек – нет мультиков».

– Ну ты и урод, – едва слышно просипела я.

– Наконец-то! – воскликнул Отто. – Выдавил из тебя словечко! Я уж и не надеялся тебя разговорить.

Чиркнула зажигалка, в полутьме возле окна заалел крохотный огонёк.

– Какое вообще тебе дело до меня? – буркнула я.

– А вот такое, – ответил тот. – Если мне за тобой выносить ночной горшок, я должен узнать тебя поближе. А для этого нам нужно начинать общаться. А тебе просто необходимо научиться улыбаться. Кстати, ты когда-нибудь это делала? Готов поспорить, что этого раньше не случалось.

Я промолчала.

– Ладно, зубрила, не напрягайся ты так. Я не со зла, не хотел тебя обидеть. Просто ты ведь знаешь – такова жизнь. Нет ручек – включай телевизор ножками. Не можешь ножками – носиком, лобиком, чем угодно. Иначе останешься без телевизора. И это уже не анекдот.

Вдох. Выдох. Едкий запах табачного дыма постепенно наполнял комнату, загоняемый внутрь тёплым вечерним воздухом. Когда-то он вызывал тошноту, но не сейчас. Тошноту вызывал весь мир.

– Мы именно для того здесь, – сказал Отто, – чтобы добиться всего самостоятельно. Такое у нас предназначение. Ты же веришь в предназначение?

Влага щекотала, собираясь в солёные капли на лбу. Простыня подо мной была влажной от духоты, царившей в помещении. А ещё меня отпускал обезболивающий наркотик. Нужна была новая доза – и чем скорее, тем лучше. Хотелось чесаться сразу и везде, но я уже не могла. Любой неосторожный нажим – и громоздкий протез впивался в плоть, как голодный крокодил.

– Дурнеет? – вопросил медбрат. – Потерпи, так будет недолго, протезы уже приживаются, и тело скоро привыкнет. Всё ж лучше так, чем ползать на культях или оказаться в канаве, правда же?

Медбрат Отто выдохнул дым в форточку, затушил окурок о подоконник и щелчком отправил его вслед за струёй дыма. Подошёл к моей койке и сипло поинтересовался:

– Я сейчас сваливаю до утра. Ну что, надо тебе чего? – Он понизил голос до шёпота. – Могу кольнуть ещё разок, только Хадсону – ни полслова, а то он меня прибьёт…

Воспоминание. Движение от конца к началу, к одной из бесчисленных точек разлома. Очередная вешка на пути по дороге времени. Но моего друга здесь уже не было – осталось только тусклое воспоминание. И совершённая слепая месть.

– Отто? – неслышно позвала я в темноту. – Ты должен помочь мне сбежать из этой палаты, Отто…

Никто не отозвался. Мой старый друг растворился, оставив меня наедине с темнотой…

Глава IV. Ультрафиолет

… Сон тянулся бесконечно, перетекая из одного видения в другое. Менялись места, лица, ситуации, двигались губы, и с них падали в тишину неразборчивые слова. Бессчётное количество раз я видела разнообразные вещи, места и людей, но ничто из этого не было связано с другим. Лоскуты воспоминаний ураганом крутились вокруг тишины, в которой я пребывала, будто в центре смерча. Некоторые моменты проживала по кругу, по нескольку раз, но все они неизменно рассыпались в груду несовместимых друг с другом деталей от разных пазлов…

Свежевыкрашенный, пахнущий олифой родительский дом стоял на берегу бескрайнего поля, а стены вмёрзшего в сам воздух ледяного памятника звенели, словно хрусталь. Горный ручей убегал куда-то меж деревьев по ступеням заснеженного каменистого склона. Вдоль выжженной пустыни вдогонку вездеходу нёсся суетливый пылевой вихрь, а морской берег, съеденный мегаполисом, вновь отвоёвывал себе жизненное пространство. Океан затаскивал под воду остатки цивилизации, усталый заснеженный город накрывала долгожданная тень, а сизые безжизненные скалы безжалостно полосовала огнём алая звезда…

Всё это возникало и исчезало, дымом от кострища развеиваясь по ветру.

Являлись лица людей, которые могли быть кем угодно – округлые и продолговатые, острые и румяные, усталые и отдохнувшие. Некоторые люди были похожи на мокрых воробьёв, другие на крыс, надёжно припрятавших съестное, а кое-кто из них таращился подобно хищной сове на добычу. Были и приветливые, расслабленные, лучащиеся. Мелькали случайные прохожие и человеческие тени. Белозубо улыбался загорелый повеса, вальяжно развалившись за рулём аэрокара. Печальная старушка в автобусе считала потёртые медные монеты, а на полу в груде проводов сидел взлохмаченный человек в пыльной чёрной форме – такой же пыльной, как и его жёсткие седеющие волосы. Худой жилистый подросток в медицинском халате привычно смолил возле открытого окна. Бело-серый халат, на котором всегда не хватало пуговицы, цветом был совсем как простыня, которой накроют его безжизненное тело позже…

Мстительная жажда справедливости кинула меня в дрожь. Рука сама собой сжималась, требуя стали, чтобы отомстить за друга – по которому уже кругу. И спустя шесть секунд, которые понадобились мозгу, чтобы осмыслить возникший порыв, сны прекратились…

– Есть здесь кто-нибудь? – услышала я свой голос.

Вязкая тьма вокруг была непроницаемой. Гулкая птица сердца колыхалась в тесноте саркофага, и его стены давили на кожу со всех сторон. Внутренний гироскоп пришёл в движение – капсула, в которую я была погружена, перемещалась. Спустя мгновения мир утвердился в горизонтальном положении, и тьму перед глазами надвое разрезал луч света.

Глаза ещё привыкали, а я уже вспомнила облезлый лазарет интерната посреди непролазных лесистых болот. Я знала, что увижу.

– Отто, пожалуйста, – пробормотала я. – Дай мне ещё обезболивающего…

Это был всё тот же зацикленный кошмар про беспомощность. Я вновь проснусь под присмотром вечно воняющего куревом медбрата Отто. След от иглы на коже, казалось, отпечатался незаживающим рубцом. Уколы смертоносного фентанила, что облегчал боль плоти, вживлённой в металл, едкими приступами будут напоминать о себе всю оставшуюся жизнь…

– Всё тот же отрезок, – разочарованно протянул кто-то. – Уже шестой прогон омниграммы, а мы не продвинулись ни на шаг.

– Тем не менее, наблюдается аменция. – Расплывчатое пятно с очертаниями врача склонилось надо мной. Дыхание его было странным – отсутствующим, пресным, холодным. Движение воздуха, имитирующее жизнь. – Похоже на неожиданный побочный эффект от ввода деблокатора. Тактильная память подстегнула регенерацию нейронных связей. – Лицо повернулось в сторону и распорядилось: – Ассистент два, готовьте кетаминовый буфер на случай, если «заискрит» между новым глиальным узлом и височной долей. Побочное отмирание нейронов не должно превысить процент брака.

Я пыталась сориентироваться в оболочке, которую мозг выдавал за свою. Связи были неправильными, сигналы – тупыми и запаздывающими. Тело, в которое меня зашили, было холодным кожаным мешком, набитым чужими, мёртвыми мускулами. Я ворочалась в его тяжёлых, негнущихся складках, силясь сфокусировать взгляд на бледном мутном пятне лица, плывущем на волнах полутьмы.

– Отстаём от графика, – заметила другая размытая клякса, появившись сбоку. – Я считаю, что через височную долю мы ничего не добьёмся. Мы ходим по кругу.

– А что вы предлагаете? – спросило первое пятно. – Она сама возвращается в этот интернат раз за разом. К тому же, воспоминание именно о её приятеле стало спусковым крючком на полигоне.

– Итак, насчёт Отто, – задумчиво произнёс кто-то ещё, почёсывая подбородок. – Ассистент номер один, посмотрите, не осталось ли фрагментов с ним, за которые можно размотать всё остальное? Что-то у них там кроме привязанности и мести… Может быть, общие знакомые?

Ложе исчезло, и я оказалась в новой сцене призрачного кино. Мимо бесшумно двигающих ртами безликих подростков пронесли носилки, укутанные белой простынёй. Чужая горечь заливала мои глаза влагой, и в поле зрения появилась она – остролицая черноволосая девчонка. Но черты её поплыли, сглаживаясь, становясь круглыми, а цвет глаз перебирал оттенки, будто кто-то искал нужную комбинацию в базе данных. Лицо девчонки держалось секунду, затем распалось на блоки пикселей. Пропал нос. Глаза поплыли в разные стороны, как на испорченной голограмме. Губы беззвучно шевелились в такт искажённой, прокрученной задом-наперёд фонеме: «…тен-ац-ил…аз-ил…». Потом и это съехало в радужное месиво, и меня выбросила обратно в колодец слепящего света, привинченного к креслу.

– Ассоциаций нет, – с лёгкой досадой заметил ещё один невидимый участник зловещего консилиума. – Все каскады сигналов уходят в клауструм и там затухают… Может быть, ещё раз запустим их ссору с Отеро? Тогда выброс кортизола и норадреналина почти зашкалил.

– Показывали уже раз десять, – скептически пробасил кто-то. – В таком виде воспоминания извне сознание считает ложными и откидывает. В памяти лакуна в четыре года, и заполнить её можно лишь в оригинальной последовательности – да и то, может не сработать.

– Помолодела сразу на четверть жизни, – пробормотало расплывчатое пятно. – Мы не сможем показать ей всё, что происходило за эти годы. Слишком долго мотать катушку. Должен быть другой способ добраться до её самоволки в пещеры.

– Забудьте про омниграмму, мозг забраковал её, – весомо сказала чёрно-белая клякса, появившись в поле зрения. – Завтра нужно будет отдать её отделу «П», и продолжить мы сможем только через неделю. Совет дышит мне в затылок и требует информации. Пора переходить к самому простому и эффективному.

Небрежными взмахами ладони человек листал дымчатое полотно голографической картотеки. Все остальные внимательно слушали – говоривший был главным.

– Прямая сверхстимуляция гипоталамуса, – заявила клякса, приобретая очертания человека в каком-то тёмном костюме – было не разобрать. – Чем сильнее будет разряд, тем больше задействуется областей мозга. Какие-то сверхдлинные связи наверняка остались, просто мы их пока не видим. Добавьте побольше естественного адреналина – и вперёд. По результатам – доложить мне.

Чёрный человек пропал из поля зрения, и потолок надо мною раздался в стороны, заливая всё вокруг прошивающим насквозь светом. Слепящая полоса расширялась, накрывая комнату пятном холодного пурпурного свечения, прожигая стиснутые веки. Я не чувствовала ног в этом чужом теле, онемение охватило единственную руку. Проступающие на поверхности сознания клочки воспоминаний и фантомное беспокойство подсказывали: конечности когда-то ампутировал робот на старом космолёте. Я помнила его последние слова под вой ветра за железной обшивкой.

«Боюсь тебя огорчить, дочка, но тебе придётся попрощаться с ладошками и ступнями», – скрежетало динамиком нелепое нагромождение металла и пластика.

– Теперь она дрейфует в обратном направлении, – заметил сбоку один из ассистентов.

Заснеженная взлётная площадка космопорта всё ещё стояла перед взором, от её поверхности только что оторвался последний корабль. Лица в иллюминаторах светились радостью – фортуна улыбнулась им, унося прочь с погибающей планеты. Бледные ладони колыхались в ответ на взмахи леденеющих рук фигурок, бегущих от далёкого автобуса, а слова скрежещущей машины с тысячей манипуляторов крутились в голове – с тех самых пор, как я оказалась в лазарете интерната.

– Мне же удалось спастись оттуда, – прошептала я, кое-как свыкаясь с ярким светом, бьющим в глаза. – Там все замёрзли, а я спаслась… Только я…

– Так и есть. – Одно из пятен кивнуло и приблизилось. – Скажу больше – изучив слепок вашего сознания, мы пришли к следующему заключению: вам невероятно везёт. Но мы с вами здесь не по этой причине.

– Где доктор Хадсон? – бредила я, влекомая потоком воспоминаний по волнам времени – то вперёд, то назад. – Он обещал поставить мне протезы. Позовите Хадсона…

Я старалась разглядеть то, что скрыто во тьме, за спиной человека в белом халате, который не был доктором Хадсоном.

– Здесь нет ни доктора, ни Отто, ни ваших школьных приятелей, – сказал незнакомец, пристально глядя на меня бесцветным прищуром. – Всё это случилось давным-давно, много лет назад. Они уже сгнили в земле, а вы – давно выросли.

– Много лет назад? Нет… Не может быть, – бормотала я. – Вы не доктор… Где он?

Я попыталась пошевелиться. Взгляд сфокусировался, скользнул вниз – и вернулось осознание того, что шевелить нечем. Поперёк груди протянулись фиксаторы, намертво приковавшие бесчувственное тело к поверхности, а единственную руку, затянутую бинтами, я не ощущала вовсе. На лоблёг плотный стальной обруч. Высокое ложе поднялось ещё выше, под самый свод стеклянной крыши. Или, быть может, опустился потолок?

– Нам нужно получить от вас кое-какие сведения, прежде чем мы передадим вас паранормальщикам. С некоторых пор это стало политическим вопросом.

Наголо бритый и бледный, как моль, будто существо, никогда не видевшее солнца, человек в белом халате пытливо заглядывал мне в лицо. Чуть поодаль, скрестив руки, стоял его близнец. Несколько секунд человек сверлил меня взглядом холодных немигающих глаз, а затем исчез из светового столба, в центре которого из пола произрастал мой одр, словно странная и нелепая выставочная витрина.

– Вы знаете, что есть величайшее изобретение человека? – спросил мужчина в серой медицинской шапочке, оттеняя потоки слепящего света.

Легонько позвякивало, краем глаза я отмечала движение. У боковой стены возвышался стол с прораставшими на нём приборами. Рядом с ним расположились две спины, затянутые в белое. Ещё двое стояли поодаль, и все они были абсолютно одинаковыми, как однояйцевые близнецы – даже одежда не различалась.

– Инструмент, – наставительно ответил близнец на собственный вопрос. – Именно инструмент дал человеку разумному всё, что тот имеет. Крышу над головой, пищу, энергию, другие инструменты…

По ушам ударил звонкий щелчок, сам на себя многократно помноженный металлическими стенами небольшого помещения, и недобрые предчувствия заставили по-звериному застыть, замереть.

– Если у вас нет инструмента – вы не можете ничего, – продолжал мужчина. – Но создайте инструмент из того, что есть под рукой – и вы обретаете могущество. Возможность воздействовать на окружающий мир.

Один из близнецов вновь появился в белом луче света. В руках он держал какой-то предмет. Некоторое время я пыталась сообразить, что это, и наконец до меня дошло – это самый обыкновенный гвоздезабивной пистолет. Такой, которым приколачивают черепицу к кровельным балкам.

– В полной мере всё это касается и людей, – сказал мужчина, вновь нависая надо мною и обдавая меня ледяным бесцветным дыханием. – Мы часто становимся инструментами в руках других, и, наоборот, обретаем власть над другими инструментами. Круговорот молотков и гвоздей в мире – это данность, которая заставляет его шестерёнки вращаться… Впрочем, вам ли не знать? Вы же убедились в этом на собственной шкуре.

– Вы сегодня чересчур разговорчивы, ассистент номер два, – сказал кто-то.

– Мы с подопытной почти друзья, – сказал бледнолицый в сторону. – Иные друзья не проводят вместе столько времени. Я хорошо знаю её болевые пороги. Это… сродни близости.

– Что вы собираетесь делать? – едва слышно спросила я.

– Иногда экстремальные ощущения помогают добраться до хорошо спрятанных механизмов и связей в сознании, – пояснил бледнолицый. – Конкретно ваш мозг скрывает от посторонних целую сокровищницу, но нас интересует только ваша память, а если конкретнее – один период, которого не было на омниграмме. Получить его оказалось крайне непростым делом, поэтому теперь нам придётся пользоваться тем, что работает быстрее всего – болью.

Грянул щелчок – не звук, а взрыв белого света внутри черепа. Мир сжался до одной точки – тупой, раскалённой пульсации в руке. Собственный крик пробился сквозь оглушение как что-то постороннее, далёкое. Боль, навылет пробурившая прикованную руку, была настолько абсолютной, что на секунду отменила само понятие «я». Была только она – всепроникающая, тотальная истина погружённого в мясо стального жала.

Когда адреналин заполнил кровоток, разгоняя сердце и бросая тело в горячий пот, мир перестал трястись и постепенно стал возвращаться на своё место – рядом с болью, мучительно выстраиваясь вокруг неё.

– Вы чувствуете иронию? – невозмутимо осведомился безликий. – Органическая конечность, которую вы когда-то считали своим подарком, в итоге оказалась нашим инструментом.

– Что вы от меня хотите?! – воскликнула я, пробиваясь обратно в мир сквозь смесь агонии и искреннего изумления.

– Нам нужно выяснить маршрут, по которому вы двигались во время спуска в пещеры, – рутинно сообщил он. – Это случилось до отбытия на Пирос.

– Я не знаю, о чём вы! Я правда не знаю!

– Вы просто не знаете о том, что вы знаете, – с ноткой поучения в голосе сказал бледнолицый, будто преподаватель, обращаясь к нерадивой студентке. – Отголоски всего, что с вами происходило, лежат не только в коре – иногда достаточно воздействия на гипоталамус, и гиппокамп услужливо накидает фрагментов, которые, казалось бы, навсегда утрачены. Вам нужно лишь показать их нам, и мы сами склеим их воедино. Дайте нам хоть что-нибудь. Что угодно – звуки, образы, память вестибулярной системы… Номер третий, что на приборах? – бросил он в сторону.

– Дзета-ритм разночастотный, есть ответ от гиппокампа, но снова гаснет на уровне барьера.

– Похоже, нужно добавить ещё немного стресса…

Звук взводимого курка – и новый щелчок пробил руку, окуная с головою в алую пучину. За щелчком сразу последовал второй, третий, четвёртый… Они сливались в одну непрерывную сверлящую агонию. Кажется, я кричала, но собственный голос был чужим – за прошедшие секунды тело моё стало старше на несколько лет.